Меня оставили в живых

Я лежал на голубой холстине, натянутой на палубный люк, когда ко мне медленно приблизилась эта глупая девица из рекламного агентства. Маленький усталый кораблик упрямо продвигался средь бегущих куда-то волн Тихого океана, а я размышлял о том, что никогда, наверное не устану наслаждаться палящими лучами солнца. Калькуттский врач ухмылялся словно сытый кот, когда говорил мне, что я вполне могу считать последний год проведенным в могиле и поздравлял с возвращением с того света. Мне было о чем подумать, а от болтовни приставучей красотки у меня начинала болеть голова. Четыре дня я что-то ворчал ей в ответ, пока, наконец, не заявил: мне очень жаль, что она леди, так как именно по этой причине я не могу рассказать ей о сути своего ранения. Девица замерла, выпучив глаза, а затем так резво помчалась прочь с палубы, что чуть не вылетела за борт.

Когда шла война я старался всюду поспеть. А они посылали меня в самые неожиданные места. Потому что я специалист в своем деле. Потом разбился, а когда они нашли меня в горах Тибета, уже шел 1946 год – война закончилась. Все крупные военные базы обезлюдели, и Восток вновь стал погружаться в свое обычное состояние медленного умирания.

Я располагал достаточным запасом времени для раздумий, пока корабль неспешно возвращался домой. Меня и отправили на таком тихоходном судне как раз потому, что здесь будет вдоволь дней и ночей дабы окончательно восстановить подорванное здоровье.

Я грелся на солнце и вспоминал.

…Командир самолета выглянул из кабины и сказал, чтобы мы пристегнули ремни. Шел апрель 1945-го года. Полет проходил в гористой местности. Я протер стекло иллюминатора и с ужасом увидел как много льда налипло на крыле нашего старенького самолетика. Это был один из редких ночных полетов, производимых Китайской Национальной Воздушной Компанией, ребята из которой предпочитали подниматься в небо днем, желательно в облачную погоду, чтобы при малейшей опасности моментально юркнуть в тучи. Однако, летать этим пацифистам приходилось в любую погоду и в любое время суток.

Двигатели как-то странно взревели и весь корпус содрогнулся. Я понял, что мы врезались в скалы, и что наступает конец. В уши ворвался невыносимый треск, ремни лопнули и меня отшвырнуло к противоположной стене самолета. И я провалился в черноту.

Когда я очнулся небо уже серело: приближался рассвет. Вокруг возвышались коричневатые скалы, присыпанные снегом. Ветер с Гималаев бросал острые холодные льдинки прямо в лицо. Все тело болело. Фюзеляж самолета валялся среди скал. С одной стороны его почти занесло снегом. Кругом валялись обломки крыльев и хвостовой части. Я сильно замерз. Так замерз, что охватило сомнение: смогу ли подняться. Наконец, я попытался встать. Правая нога подогнулась, я упал и рассек подбородок. Кое-как я подполз к самолету и потрогал двигатель. Холодный. Я спрятался за обшивкой машины и, обхватив ноги руками, стал дожидаться пока окончательно рассветет.

Остальным повезло гораздо меньше. Командир и второй пилот неподвижно распластались в своих креслах, неестественно вывернув головы под странным углом. У двух пассажиров оказались раскроены черепа. Еще одного члена экипажа я обнаружил футах в тридцати от самолета. Его кровь уже давно замерзла на коричневатых камнях.

Я пытался развести костер, но не смог. Тогда я забрался в самолет, но у меня ужасно тряслись руки. Наконец, мне удалось вылить немного топлива и огонь враз разгорелся. Я хотел вытащить погибших из самолета, но пламя росло слишком быстро, и у меня не хватило сил. Да к тому же, особого смысла в этом не было. Я выбрался наружу через дыру в обшивке и отполз в сторону. Когда самолет уже сгорел наполовину, взошло желтое солнце, и ревущее пламя померкло в его лучах.

Я немного согрелся от жара костра, пожирающего самолет. Еды у меня не было. Кругом простирались безлюдные дикие скалы и слепящий снег – при том, что всего лишь в ста милях отсюда стояла такая жарища, что там можно запросто получить тепловой удар. Единственное, что я знал: мы упали где-то в горах Тибета. Было ужасно холодно, и я понимал что должен двигаться, если не хочу замерзнуть окончательно. Самолет врезался в склон горы. И я не имел выбора: необходимо спуститься вниз.

Я умер, прежде чем достиг подножия горы. Так, по словам доктора, я должен воспринимать происшедшее со мной. Спотыкаясь, падая и переворачиваясь, с посиневшими от холода руками и онемевшим лицом, переполненный единственным желанием – заснуть, опуститься в теплую, манящую пучину сна, и зная, что смерти тогда не миновать, я полз и кувыркался дальше, вниз. Ледяные острия коричневых камней жалили мое замерзающее тело, и я лишь глупо удивлялся, почему же так мало вытекает крови. А потом я ничего не помню. Вплоть до мая 1946 года.

Очень солидный маленький англичанин с лицом, похожим на сморщенный ботинок, сел рядом с моей койкой в калькуттском госпитале и рассказал, как они нашли меня. Тогда им еще не удалось установить мою личность. Новости там распространяются не очень-то быстро – от одной горной деревушки к другой. Англичанин пришел к выводу, что я прополз двенадцать миль. Видимо, нашли меня на перевале, где пролегала тропа из одного поселения в другое. Горцы, наверное, сильно удивились и погрузили меня, словно мешок с зерном на одного из своих косматых пони. Со временем стало известно, что в одной из отдаленных деревень находится больной белый человек.

Я лежал на солнце и вспоминал глупую медсестру, что стояла у моей постели, стараясь отвлечь меня, в то время как врач менял мне повязки, и я не возражал ей.

Я вспоминал горячую пищу, которую запихивали мне в рот, так что приходилось проглатывать ее, чтобы не задохнуться. Я вспоминал горький дым, заполняющий маленькую хижину и обжигающий глаза. Крупных людей с широкими тяжелыми лицами, что-то хрипло говорящих на своем странном языке. Меха, от которых исходило зловоние.

И каким-то образом я остался в живых.

Возвращение к жизни в госпитале походило на второе рождение. Я разучился говорить – слова застревали в горле. Белая простыня на постели казалась мне самой замечательной вещью на свете. Помню, как проведя по ней левой рукой, я заметил, что с моей рукой произошло нечто странное.

Я долго разглядывал руку и разум мой никак не хотел примириться с очевидностью. Эта рука совершенно не походила на мою. Она была худой, с выступающими жилами и костями. Затем я понял, что с пальцами что-то случилось. Их не хватало. Исчезли два крайних пальца и фаланга среднего. Но это не имело значения. Важно было ощущать мягкую ткань простыни под моими пальцами. Помню, что тогда я даже не посмотрел на свою правую руку. Потом пришло время сна. Я знал, что во сне выздоравливаю. Возвращаюсь обратно в мир живых из небытия и смерти. В тот день я понял, что нахожусь в госпитале.

Я помню день, когда молодой врач с заострившимся лицом и умными усталыми глазами присел ко мне на кровать.

– Ну, человек с гор, вы уже можете вспомнить, кто вы такой?

– Вспомнить? Почему нет? Говард Гарри. Капитан. Инженерные войска.

– Я задавал вам этот вопрос в течении трех недель.

– Я не помню ваших вопросов. – Вы сегодня молодец, Гарри. Вы помните, когда вы попали в горы?

– В начале апреля.

– Какого года?

– Этого года. 1945-го.

– Сожалею, Гарри. Сейчас 1946-й. Май. Война закончилась. Большая часть ваших сограждан уже вернулась домой.

Когда я снова поднял глаза, он уже ушел. Мне нужно было время, чтобы все как следует обдумать. Тринадцать месяцев вычеркнуто из жизни. Война закончилась. С этого дня мое здоровье быстро пошло на поправку.

Я помню, как была взволнована медсестра, когда сказал, что мне некого уведомлять о моем спасении. Только Военное Ведомство. Что не имею ни родственников, ни жены, ни детей. Я хотел попросить, чтобы они разыскали Дэна Кристоффа и сообщили ему, что со мной все в порядке. Потом решил: будет гораздо лучше, если я просто предстану перед ним живым и здоровым. Меня выписали из госпиталя только в сентябре. И посадили на этот корабль. Говард Гарри, воскресший из мертвых. Ну, не весь, конечно. Раньше я весил сто восемьдесят фунтов. Теперь – сто сорок два. На левой руке не хватало двух с половиной пальцев. Легкая хромота. Большая серебряная пластина в правом колене, заменившая часть изъеденной инфекцией кости. Большой шрам через всю правую щеку. И каждый день в течении нескольких минут я не понимал где нахожусь и что делаю. В это время мое сознание отключалось. Мне рассказывали, что когда такое со мной происходило, я стоял недвижимо, бессмысленно глядя перед собой. Затем сознание медленно возвращалось.

Я хотел вернуться в Штаты и найти Дэна Кристоффа. Мы всегда были очень близкими друзьями. Работали вместе. Напивались вместе. И вместе пережили немало забавных приключений.

Я стал на год старше. Тридцать три. Значит Дэну – тридцать четыре. Перед войной мы оба работали инженерами на фирму Сэггерти и Хартшоу. Фирма обслуживала весь средний запад и имела заказов на прокладку дорог и возведение мостов больше, чем две любые другие строительные организации вместе взятые. Сэггерти и Хартшоу добились такого количества контрактов не столько вытесняя конкурентов, сколько благодаря своим низким ставкам. Они имели отличное оборудование и, как всегда говорили мы с Дэном, они нанимали лучших специалистов. Сэггерти и Хартшоу понимали, что Дэн и я могли великолепно работать вместе. Я – высокий, стройный брюнет, вдобавок довольно вспыльчивый. Не проходило недели, чтобы я не устроил скандала со своими подчиненными или с начальством. Я всегда лучше всего работал в сложных, стрессовых ситуациях. Я мог спать всего четыре часа в сутки и питаться лишь черным кофе.

Дэн совсем другой. Он среднего роста, но плотного телосложения, широкоплечий. Рыжеватый веснушчатый парень с приятной улыбкой. Он медленно двигался и говорил тоже медленно. Дэну требовалось не менее десяти минут, чтобы не торопясь набить трубку, которую он курил непрерывно. Он очень остроумный, намного остроумнее чем я. Дэн всегда себе на уме, но в нем нет ни злобы, ни ханжества. Тогда, давно, до войны, мы управляли людьми и техникой, вынашивая новые планы. Мы строили мосты, и они стояли крепко. Фирма делала на нас деньги, но и мы в обиде не оставались.

Дэн женат. Но когда пришло время, нас призвали вместе. И вместе мы проходили переподготовку. О, мы были неслабыми ребятами с золотыми петлицами. Специалисты высшей квалификации!

Мы и в армии умудрились оказаться вместе. В какой-то момент я даже был его командиром, и Дэна это страшно злило.

Потом мы получили назначение в ЦРУ и, по непонятным причинам, нам поручили какую-то бумажную работу в Дели. Там служило несколько приличных ребят, но мы с Дэном, находясь вдали от театра военных действий, стали потихоньку загнивать. Каждый из нас выражал протест по своему. Я ругался, скандалил, бился головой о стену и писал бесчисленные рапорты с просьбами о переводе.

Только не подумайте, что мы были мальчишками, мечтающими поиграть с пушками и гранатами. Дело отнюдь не в этом. Мы страстно желали убраться подальше от этих прекрасно устроившихся парней и начать, наконец, что-либо строить. Не так-то просто все объяснить. Сам я никогда не смогу понять, как можно получать удовольствие от работы за столом. За любым столом. Вот если вам удалось перекинуть даже самый маленький мостик через пересохший речей, вы можете через год или через двадцать лет вернуться туда и он там будет. Вы можете наступить на него и потрогать его. Плюнуть на него или спрыгнуть с него. Он осязаем. Он существует.

Дэн протестовал иначе. Он просто набивал трубку и часами сидел, прислонившись к стене рядом с кабинетом полковника. И всякий раз завидев полковника Дэн улыбался. Полковник знал, о чем думал Дэн. Через какое-то время полковник устал. Устал от Дэна подпирающего стенку, устал от его трубки.

Он вызвал нас с Дэном в один и тот же день, в одно и то же время.

– Гарри?

– Да, сэр.

– Вот ваш приказ. Вы полетите через перевал Ченгуду и поступите в распоряжение майора Кэстла. Совершите небольшое путешествие по Транс-Иранскому Торговому пути в Китай. Вы вернетесь, составив рапорт о состоянии, в котором находятся все коммуникации.

– Да, сэр.

– И Кристофф. Вы отправляетесь на Цейлон[1], в распоряжение лорда Луиса Маунбаттена. Ему необходим специалист, который сможет оценить возможность строительства из местных материалов плавучего дока для вторжения с моря, которое он готовит.

Похоже, нам удалось добиться своего. Мы переглянулись, весело усмехнувшись, и вновь сделали серьезные лица. Затем отдали честь и собрались уходить.

– Минуточку, джентльмены, – сказал полковник. Мы остановились. – Я должен учитывать репутацию своей части. Я не могу прислать экспертов, если они не выглядят подобающим образом. Вы оба представлены мною к званию капитана. Сегодня днем вы должны получить приказ о присвоении очередного звания и отправиться в путь. Вы мне оба до смерти надоели. Счастливого пути.

Выйдя из кабинета, мы ударили друг друга по рукам и исполнили маленький победный танец. Дэн щелкнул меня по макушке, а я чуть не отбил себе руку об его плечо. После чего мы выпили с ним пива, и с тех пор я его не видел.

Так что теперь мне хотелось найти старого друга, выпить с ним пива и поболтать о событиях последнего года. Правда, мне и рассказывать-то особо нечего.

Я перевернулся на спину. Длинные серо-голубые волны плавно покачивали корабль. Припекало солнце. Я поднял голову и посмотрел на ноги. Они выглядели хуже всего. Дряблые мышцы. Загар, покрывающий отвисшую кожу. Полное истощение.

Путешествие продолжалось сорок шесть дней. Наконец, мы вошли в длинный канал Лос-Анджелеса. По обоим берегам канала располагались фабрики. Наступил октябрь. По дороге, идущей параллельно каналу, я увидел автомобиль, с роскошной блондинкой за рулем.

Картер, бывший бухгалтер из Филадельфии, один из тех парней, что возвращались последними, так как инвентаризировали военное снаряжение, подошел и встал рядом со мной, держась за леер. Мы с ним подружились за эти сорок шесть дней. Он не болтал зря, не задавал лишних вопросов и не навязывал своего сочувствия.

– Да, никто не встречает нас с оркестром, Гарри. Мы, черт побери, слишком поздно возвращаемся домой.

– Меня тошнит от оркестров. – Веселенький денек, а? Что ты собираешься делать, вернешься на работу? Построишь мост или выкопаешь где-нибудь для себя канаву?

– Вернусь, если компания захочет взять меня назад. А ты опять будешь складывать свои цифры?

– Хорошая чистая работа. Кстати, а не засунут ли тебя обратно в госпиталь? Ведь ты же еще не окончательно поправился, а?

– Лучше и не пытаться. Я могу отжаться от пола двадцать пять раз подряд. Двадцать медленных глубоких приседаний. Меньше хромаю. И вес теперь сто шестьдесят три фунта. Осталось набрать всего семнадцать.

– Ты отлично выглядишь, Гарри. Пойду-ка я собираться. Увидимся как-нибудь.

Он стал спускаться с палубы. Круглый маленький человечек, наделенный недюжинным хладнокровием и удовлетворением от собственной деятельности. Я завидовал ему. Меня не покидало какое-то странное беспокойство, ощущение приближающейся беды. Я не понимал откуда оно взялось. Наверное, из-за целого года, вычеркнутого из моей жизни. Нельзя рассчитывать, что мозг, бездействовавший больше года, будет после этого нормально функционировать. Вы оставляете поле вспаханным под пар, и оно само накапливает вещества, необходимые для растений. Мозг же, в аналогичной ситуации, накапливает сомнения, неуверенность, нерешительность… Вы начинаете ждать ужасных неприятностей за каждым поворотом, а когда пытаетесь сопротивляться этому, ничего у вас не получается. Мои сны служат ярким тому подтверждением. В среднем каждую третью ночь я просыпался от захлестывающего меня ужаса, среди влажных от пота простыней. Мучил не какой-то определенный кошмар, просто черная пустота начинала смыкаться вокруг меня. Иногда я оказывался на гребне какой-то серой скалы – тропинка сужалась до тех пор, пока не вынуждала остановиться. Тогда серая стена начинала надвигаться на меня, и я знал, что она столкнет меня вниз и я полечу, кувыркаясь и переворачиваясь во влажном воздухе все дальше и дальше в черную пустоту. Маленький калькуттский доктор оказался совершенно прав. У него была привычка высовывать кончик розового языка и аккуратно увлажнять обе половинки тонких черных усов. Он сказал мне, что я умер на целый год. Я был мертв, и в холодном аду волосатые демоны рычали на меня и запихивали мне в рот обжигающую пищу…

Механизм выхода в отставку напоминал глупый анекдот. Система была рассчитана на миллионы, и ее использование для нескольких сотен людей выглядело просто смешным. Но придерживались ее строго. Мне пришлось заполнять все формы и выполнять все параграфы дурацкой инструкции. Скучающий сержант отсчитал причитающиеся мне пять тысяч восемьсот долларов – плату за год. Они сказали, что все положенные документы вышлют по почте. Потом мне был определен трехмесячный оплачиваемый заключительный отпуск, название которого носило какой-то неприятный оттенок. Кроме того я получил пожизненную пенсию в пятьдесят долларов в месяц. Как раз на пиво и сигареты. Ну и, изредка, на кино. Некоторое время я прикидывал: не купить ли мне на все эти деньги дом где-нибудь подальше в лесу, чтобы жить там на мои пятьдесят долларов в месяц. За год или два я окончательно приду в себя. Тело мое уже в порядке, но вот мозг представлялся незаживающей раной.

Есть такой маленький городок Беннетвилль, с населением около двух тысяч человек. Он находится в пяти милях от демобилизационного пункта в штате Огайо. Это очень чистый и спокойный городок. Я остановился в его единственном отеле. Несмотря на то, что я имел багаж, меня заставили уплатить за неделю вперед: в Беннетвилле военные располагались часто. Так что здесь имели горький опыт.

На поезде я добрался до ближайшего крупного города, и уже через несколько часов стал обладателем скромного гардероба. Я переоделся в новый костюм, выбросив опостылевшую до смерти военную форму. Я подержал в руке маленькую золоченую пуговицу с орлом, разглядывая ее. И, уверяю вас, во мне совершенно не было горечи. Я абсолютно не чувствовал себя разочарованным и обманутым. Просто я не желал больше носить все это. Я знал, что увидев пуговицу люди моментально свяжут ее с моей хромотой, отсутствием пальцев и шрамом на лице. Я не хотел становиться профессиональным ветераном. И выбросил пуговицу вслед за формой.

Порыскав на стоянке подержанных автомобилей, я в конце концов нашел маленький "Плимут" сорокового года с приличным двигателем. Я заплатил за него тысячу долларов и зарегистрировал новые номера. В полночь я уже находился в своем номере беннетвилльского отеля. Я устал, но зато чувствовал себя вполне гражданским человеком. Быстро раздевшись, улегся в постель и спал крепко, без сновидений.

Утром я заказал разговор с Дэном Кристоффом из Йонгтауна, штат Огайо. Я пил утренний кофе, с нетерпением ожидая разговора.

Наконец, телефон зазвонил и я схватил трубку.

– Мистер Гарри? Это телефонистка. Мистера Дэниеля Кристоффа нет по этому номеру. И его прибытие не ожидается. Что мне делать?

– Тогда соедините меня с его женой, Дороти Кристофф.

Подождав несколько минут, я вновь услышал голос телефонистки:

– Сожалею, мистер Гарри, но миссис Кристофф не хочет разговаривать с вами.

– Что, черт возьми, это значит? Ведь оплачиваю разговор я.

– Да, сэр, но она отказывается взять трубку.

– О'кей, аннулируйте разговор, – я бросил трубку на рычаг, вскочил и принялся метаться по комнате. Я выкурил сигарету почти до конца, и она обожгла мне пальцы. Я отшвырнул ее со всего размаха в окно. Я не мог понять, что происходит. Похоже, Дэн и Дороти разошлись. Какая-то бессмыслица: они созданы друг для друга. Я помнил высокую стройную девушку с темно-рыжими волосами, серо-зелеными глазами на нежном лице и быстрой широкой улыбкой, которая делала ее похожей на мальчишку. Это был абсурд. Мы всегда хорошо относились друг к другу. Я спешно побросал вещи в новую, только что купленную сумку, и спустился вниз. Заплатив еще за неделю вперед, я забрался в автомобиль и выжал из маленького "Плимута" все, на что тот был способен. Он только обиженно визжал на поворотах. Как же все-таки объяснить ее отказ говорить со мной?

Я проехал миль двести, прежде чем пришел в себя. Мне необходимо было сбавить скорость, так как если я вдруг почувствую, что на меня опять надвигается чернота, у меня останется лишь несколько секунд для остановки машины. Я тщательно перебрал все возможные варианты ответа. Ни один из них не имел ни малейшего смысла. Это просто нечестно. Я хотел увидеть ее и я хотел повидать сына Дэна. Ему было три года, когда мы ушли в армию. Билли Кристофф. Кругленький, серьезный и крепкий парнишка.

Я не стал останавливаться, чтобы перекусить. В пятнадцать минут пятого я подъехал к маленькому коттеджу на теневой стороне улицы, где мы с Дэном устроили прощальную вечеринку перед отправкой на Побережье. В моих воспоминаниях дом казался мне значительно большим, краска белее, деревья зеленее. Пошел холодный дождь, когда я поднялся по ступенькам на крыльцо. Я нажал кнопку звонка и стал ждать. Секунд через тридцать она открыла дверь. Ее глаза чуть расширились, когда она увидела меня.

– Я знала, что ты придешь, но не хотела тебя видеть. Я не думала, что ты появишься так скоро. Наверное, я должна пригласить тебя в дом.

Она повернулась и повела меня внутрь. Дороти осталась такой же стройной, но ее плечи были опущены. У меня в голове вертелось множество вопросов, но я понимал, что нужно дать ей возможность повести разговор так, как ей того захочется.

Мы вошли в так хорошо знакомую мне гостиную. Мебель стояла немного по другому, но все остальное не изменилось. На каминной полке я заметил большую фотографию Дэна. Он был в гражданском.

Когда она присела на диван, свет от окна упал на ее лицо. В ее глазах я не увидел жизни, черты лица заострились. Это было лицо человека, потерявшего последнюю надежду. Появились новые морщины, глаза опухли. Она сидела и некоторое время разглядывала ногти на руках. Потом посмотрела на меня.

– Дэн мертв, ты знаешь.

Я не знал. Я даже не рассматривал такого варианта. Дэн всегда казался мне неуязвимым. Таким прочным, неизменным, точно он и его трубка будут существовать вечно. Я взглянул на фотографию, потом опустил глаза вниз и принялся изучать узор на ковре. Я достал сигарету и очень внимательно ее осмотрел. Там, где написана марка, бумага слегка примялась. Я достал спички, на них было написано: "Гараж Уорта. Кузовные работы". Я оторвал спичку с зеленой головкой и зажег сигарету. Глубоко затянувшись, я выдохнул густую струю дыма к потолку. Дым стал таять в неподвижном воздухе. Дэн мертв. Ты давно уже мертв. Что там говорил Хемингуэй? Когда смеешься, смейся как в аду – ты уже давно мертв. Что-то в таком духе. Твой друг Дэн давно уже мертв. Аллитерация. Дэн мертв. Односложные слова.

Я, наконец, справился с собой. И посмотрел на нее. Ее глаза были по-прежнему угасшими.

– Это точно, Дороти? Ты уверена?

– Его тело нашли через несколько дней. Прибило к берегу.

– Во время боя?

– Нет. И даже не при исполнении долга, согласно официальному сообщению. Они обозначают это НПИСО. Не при исполнении служебных обязанностей. Если бы он случайно не утонул, то против него возбудили бы уголовное дело.

– Что-то я не могу в это поверить.

– Я покажу тебе письмо. – Она встала и со вздохом вышла из комнаты.

Я сидел и ждал. Она вскоре вернулась и протянула мне конверт. Длинный и засаленный. Читанный множество раз. Я открыл его и вытащил письмо.

"Дорогая миссис Кристофф!

Обычно мы не пишем подобных писем, но я полагаю, что мой долг сообщить Вам все обстоятельства гибели Вашего мужа. Вы, без сомнения, станете расспрашивать других людей, которые были тогда с ним, но я полагаю будет лучше, если Вы получите официальный отчет о случившемся, а не субъективные рассказы очевидцев. Ваш муж был назначен временно исполняющим обязанности командира сторожевого корабля, приписанного к порту Коломбо[2], Цейлон. Он не имел необходимой подготовки для командования подобным кораблем и его назначение являлось временным, до прибытия замены прежнего капитана корабля.

Кристофф не только вышел в море ночью, нарушив устные инструкции, но и взял в качестве пассажиров двух гражданских лиц из Коломбо. Корабль попал в шторм, его смыло за борт и он утонул. Его тело было обнаружено позже и опознано перед похоронами.

Если бы он не утонул, то, без сомнения, предстал бы перед военно-полевым судом по возвращении на берег. И одного только нарушения правил безопасности было достаточно, чтобы лишить его офицерского звания. А все вместе должно было повлечь за собой позорное изгнание из армии.