Красота - страшная сила

Глава 4. Молот

Сначала меня держали в шкафу.

Так я называл мозговой короб. Чёрная крышка, питание, охлаждение и ровное гудение, от которого через пару часов начинаешь ненавидеть собственные мысли. Света не было. Звука не было. Тела не было: ни кулака, ни зубов, ни головы, которую можно повернуть к двери.

В темноте быстро кончаются понты. Первый день я злился. Со второго начал вспоминать.

Сначала всплыла кухня: разбитая кружка и женщина у стены, которая молчала и зажимала ладонью разбитую губу, пока я орал. Кружку разбил я. Губу — тоже я. Потом всплыла другая женщина. Потом третья. Дома, на Земле, я называл это «жёстким характером» и «сама довела». Из шкафа это выглядело тем, чем было: я бил тех, кто слабее, потому что мог.

А хуже ударов помнилась мелочь — то, что было между ними: как хватал за плечо, как нависал сверху, как возвращался пьяный и ждал, что меня всё равно пустят, как хлопал дверью, чтобы она вздрогнула. Я всю жизнь был сильнее, громче и тяжелее — и пользовался этим каждый день. В шкафу от этого набора не осталось ничего. Оправданий тоже.

Счёт времени я потерял между вторым и третьим разом, когда пытался уснуть. Мозг без тела спит плохо.

Потом питание дёрнулось, короб сняли с фиксаторов, и мир вернулся: вибрация пола через крепления, стук ботинок, рывки тележки. Лифт, коридор, ещё лифт, шлюз. Глухой удар рамы о крепления.

— Короб принят для платформы Молот-6, — сказал незнакомый голос. — Мозг живой, питание ровное, аварийные каналы отвечают.

— Куда меня везут? — спросил я, когда мне открыли голосовой канал.

Пауза вышла длинной. Груз заговорил первым — такого пункта в инструкции у техника, похоже, не было.

— На проверку управления, — ответил он. — Штурмовая платформа Молот-6 свободна, родной пилот погиб. Выдержишь подключение — поедешь дальше.

— Дальше — это куда?

— На войну. Остальные вопросы после проверки. Канал не забивай.

Про войну он сказал так же ровно, как про питание.

* * *

Пока меня подключали, техник назвал главное.

— Молот-6, штурмовая платформа для тоннелей. Четыре метра, восемь тонн, четыре опоры, толстая броня. Энергощита нет и не проси: в тесном ходу силовой контур цепляет стены и своих, вреда от него больше, чем толку. Броня отразит урон, если сможет. Слабые места — швы между плитами и сочленения опор, туда лезет всё, что захочет тебя убить.

— А убивать я чем буду?

— Спереди два манипулятора с клинками, в правом пилорезак — резать двери и хитин. Пушки плазменные, ближнего боя: бьют недалеко, но прожигают всё, что лезет на броню. Держишь спуск дольше десятка выстрелов — перегрев, поэтому только короткими. На раме спереди и сзади буксировочные кольца: потеряешь ход — вытащат тросами.

Камеры, метки своих и запретную линию он показывать не стал — сказал, сам увижу в тренажёре. Про одно предупредил отдельно:

— Связь с корпусом идёт через живой позвоночный столб платформы. Любой блок в тебе заменим. Столб — нет. Береги его, как берёг бы собственный хребет.

Симулятор включился, и я увидел белый учебный пол, расчерченный линиями. Вместо тела — прямоугольник корпуса, четыре серые опоры, две длинные отметки манипуляторов. Я попытался пошевелить левой рукой — дёрнулась передняя левая нога. Попытался повернуть голову — обзор разъехался на шесть камер: передняя, боковые, задняя, нижняя, тепловая и схема, где зелёные точки обозначали своих.

Я сделал шаг и раздавил две зелёные точки.

«Свои погибли», — написала система.

На экране — просто метки. Но я слишком хорошо знал, каково это, когда кто-то тяжёлый наступает не глядя. Всю жизнь этой тяжестью был я.

— Ещё раз, — сказал техник. Даже не выругался.

Со второй попытки я раздавил одну. С третьей завалился на бок: перенёс вес как человек, с ноги на ногу, — а у платформы вместо ног четыре опоры и восемь тонн, и они идут туда, куда ушёл вес.

— Не ищи старые руки, их нет, — сказал техник. — Есть корпус, опоры, два манипулятора и оружие, которое смотрит вперёд. Порядок один: нижняя камера, вес, корпус, оружие. В любом другом порядке ты убиваешь своих.

— Сколько у меня попыток?

— Нисколько. Третья волна уходит через одиннадцать часов, тебе из них дают четыре. Не пройдёшь — вернёшься на склад, а пехота пойдёт в тоннели без тяжёлого прикрытия. Так что не трать время на самолюбие.

Лекций он читать не стал — просто загрузил запись.

— Кхар-Нём, прошлая высадка. Группа «Клин», шлемные записи. Все мертвы. Симулятор собрал из записей тоннель, а тебя ставит туда платформой, которой у них не было. Пройди их маршрут. Умирать можешь сколько угодно. Время пошло.

Первый раз я умер через четыре минуты.

Тоннель был узкий, живой, тёплый. По стенам шли жилы. Мелкие твари — резаки, размером с собаку — выкатились из бокового хода волной и полезли на корпус. Я жёг их плазмой, давил опорами, стряхивал манипуляторами. Система мигала жёлтым по сочленениям опор, но толстую броню мелочь не брала, и я перестал обращать на неё внимание.

Это была ошибка. Мелочь и не собиралась пробивать броню. Она вцеплялась в опоры и сочленения и держала меня на месте — для того, кто шёл следом.

Он вошёл в тоннель следом за мелочью: ниже меня, шире меня, лоб — сплошная костяная плита. Запись назвала его горбачом. Я выстрелил в лоб, но плазма оставила на костяной плите только раскалённую борозду. Ответный удар пришёлся в передние опоры: восемь тонн моего корпуса снесло на стену, привода порвало, экран залило красным.

«Платформа уничтожена. Личный состав группы уничтожен».

— Лбом его не возьмёшь, — отметил техник. — Кость на карбиде бора, они её растят, как мы ногти. Бей в мешки на спине или под сустав. И не стой на месте, когда мелочь виснет на броне: она тебя не ест. Она тебя держит.

Второй раз я умер через семь минут. Горбача я прошёл — принял сбоку корпусом, свалил, добил клинком под сустав — и встал в проходе, довольный, как после хорошей драки. Со стены плюнуло. Белая жижа легла на бронеплиту и не сделала ничего. Я пошёл дальше. Через минуту левая передняя опора перестала слушаться: кислота не ела плиту — она затекла в сочленение и съела привод изнутри.

«Подвижность потеряна». Дальше меня разобрали на месте, не торопясь.

— Кислота в швы, — поучительным тоном произнёс техник. — Плиту она не берёт. Зазоры берёт. И сам ты её из стыка не достанешь: манипуляторы до собственных сочленений не дотягиваются. Попал под плевок — сразу докладывай, счищает её инженер, который идёт рядом. Поэтому от пехоты не отрывайся. Без людей ты в тоннеле не боевая машина, а консервная банка с мозгом внутри.

Третий раз меня убил их плазморез. Тварь размером с горбача, но с керамическим соплом в пасти. Она била короткой раскалённой струёй с двадцати метров — точно в шов между плитами, туда, где уже поработала кислота. Живая пушка, выращенная роем. Запись показывала, как та же струя по одному вскрывала скафандры группы «Клин».

Четвёртый заход я шёл двадцать шесть минут и дошёл до конца записи — до широкой камеры, где «Клин» поставил заряд в толстую пульсирующую жилу, отошёл на двадцать метров и подорвал. Дальше запись знала только одно: из боковых ходов полезли горбачи, и зелёные метки погасли все, одна за другой. Последний кадр — боец тащит второго, без ног, и не бросает.

— Они взорвали не то? — спросил я.

— Кормовую жилу. Приняли её за управляющий ствол. Матка потеряла кусок тела, осталась жива и съела группу на отходе. Поэтому в этот раз с ядром идёт биолог в лёгкой броне и с оборудованием. Твоя работа простая как у всех: он должен дожить до матки и обратно.

— Пятый заход?

Техник ответил не сразу.

— Не надо. Двадцать шесть минут для человека, который утром был коробом на складе, — это больше, чем я ждал. Пишу в протокол: условно годен, установка временная, допуск аварийный. Дальше тебя проверит строевой офицер. Он будет придирчивее меня.

* * *

Транспортник тряхнуло на посадке. По внешней камере проползли грязные огни коридора, броневые створки и надпись «Костяной причал». Базу били не раз — и не раз чинили: свежие заплаты лежали поверх старых.

В ангаре платформу опустили на пол. Передняя левая опора коснулась покрытия, за ней остальные. Вес пошёл по корпусу, пол ответил низким гулом, и я впервые за много дней стоял сам в своём новом робо-теле.

Стоять было странно. Восемь тонн держались на четырёх опорах, и я чувствовал их не мышцами, а нагрузкой на приводы — как чувствуешь тяжёлый рюкзак, только рюкзаком был весь я. Сердце не билось, потому что сердца не было. Грудь не поднималась, потому что не было груди. Шесть камер показывали всё сразу, и я всё ещё пытался «повернуть голову», хотя головы у меня тоже не было. Люди подо мной казались маленькими и хрупкими: техник у передней опоры едва доставал мне до сочленения, и я поймал себя на том, что боюсь качнуться, чтобы его не задеть. Раньше я входил в комнату и мерил её тем, кого в ней могу передавить. Теперь я мерил её тем же — только передавить мог случайно, всех сразу, и это было совсем другое чувство.

Костяной причал был не парадной базой, а рабочей, битой, живой. Через ангар несли ящики и раненых с прошлого дела. У стены двое бойцов чинили погрузчик и беззлобно переругивались. Кто-то жарил на самодельной плитке — по камере тянулся пар, и к нему стягивался десяток человек, как к дому. База, наверное, пахла гарью, потом и едой. Я этого уже не чувствовал. Но видел, что люди тут не отбывают службу. Они тут живут.

У ворот ждал пожилой полковник — широкий, седой, со шрамом через бровь. По дороге он задержался у носилок, где лежал обожжённый парнишка, сказал ему что-то, и парень слабо усмехнулся. Только потом полковник подошёл ко мне. На платформу с мозгом он посмотрел так, будто ничего особенного в ней не было.

— Я Вест, командир базы, — сказал он. — Слышал, ты условно годен. У меня вся база условно годная, впишешься. Сейчас Орс прогонит тебя по трассе. Никого не раздавишь — пойдёшь с третьей волной. Вернётесь — накормлю весь взвод нормальным ужином, а тебе сменим масло в приводах. У нас это считается праздником для роботов.

— Постараюсь заслужить масло, полковник.

— Заслужи, — сказал Вест. — Я своих кормлю сам, повару не доверяю. Раз в неделю встаю к плите и гоню всех за стол, даже тех, кто ноет, что не голоден. Живой человек должен есть с живыми людьми. Ты теперь живой человек, хоть и в железе. Значит, тоже сядешь.

Он хмыкнул и ушёл к докам, по дороге хлопнув по плечу того, кто жарил на плитке.

Потом я много раз вспоминал и этот несостоявшийся ужин, и то, как Вест кормил своих сам.

Капитан Орс времени на знакомство не тратил.

— Правила такие, — сказал он. — Через своих не стреляешь, на зелёные метки не наступаешь, пилорезак без команды не трогаешь. Засомневался — встал и спросил. Лучше потерять секунду, чем потом выковыривать бойца из-под твоей опоры. Я это уже делал. Второй раз не хочу.

— Понятно. Не наступать на тех, кто меньше. Это правило я усвою быстро.

— Молот-6, канал связи ровный?

— Ровный. И меня зовут Рома. По документам Молот-6, но в бою на имя я отвечаю быстрее.

— В бою тебя будут звать так, — сказал Орс.

— А после боя? Меня вернут в шкаф? Мне нужно знать это до тоннеля, а не после.

Орс не отвёл взгляда от камеры.

— Могут вернуть. Военная реквизиция вытащила тебя на время, врать не буду. Но боевой журнал и акт допуска уйдут в отчёт с твоим именем, а не в складскую ведомость. Свободы это тебе не даст. Но и по-тихому списать уже не выйдет: в бумагах ты боец, а не груз.

Он дал мне секунду переварить и добавил:

— Через десять минут ты пройдёш тестовую трассу. Завалишь — пойдёшь обратно в захваты, и никакие минуты в симуляторе тебя не спасут.

Пока техники ставили трассу — мягкие щиты, сигнальные стойки, имитаторы живых солдат, — в ангар вошла инженер в рабочей броне: рыжие волосы под шлемом, ремни инженерного блока, походка человека, который привык к чужому телу, но всё ещё проверяет каждый шаг. Она глянула на мои опоры и подключилась к инженерному каналу без вступлений.

— Привет, Молоток. Ты уж постарайся трассу то пройти. Такой бугай нам в туннелях пригодился бы, конечно если не будешь пытаться нас самих передавить.

Голос был женский, но манера держаться - нет. Кто бы ещё назвал меня Молотком. Я эту манеру слышал тысячу раз, так говорят в гараже, из-под машины, с отвёрткой в зубах.

— Сашка? — спросил я, и динамик сделал мой голос чужим. — Это ты?

Инженер замерла и подошла к самой камере.

— Кто внутри? Номер не называй, номер я видела.

— Я Рома. Саш, ты когда поучаешь, у тебя даже в чужом горле тот же грубый тон видавшего жизнь таксиста.

Она коротко выругалась — совсем не по-женски — и оглянулась на техника: не слышал ли лишнего.

— Рома, значит, — сказала она тише. — Какая нежиданность! Поздравляю с тем что выбрался, хоть пусть даже и в таком виде! Меня теперь зовут Рута. Лера здесь, в Бегемота её пересадили - долгая история. Марка с Аней потеряли после Нергала. А про тебя все молчали. Я уже решил, что тебя списали.

— Меня списали. Забыли выбросить.

Рута резко махнула кому-то за воротами.

— Бегемот, сюда. Быстро.

Бегемот вошёл в ангар тяжёлым быстрым шагом — старый штурмовой боец, почти легенда Костяного причала. Теперь внутри была Лера. Она посмотрела на платформу и сказала без предисловий:

— Если ты Рома — скажи то, чего не мог знать техник.

— Мне до сих пор стыдно за то, что я сделал с Марком, — сказал я.

Лера повернулась к Руте. Та кивнула, сжав ремень инженерного блока.

— Он, — сказала Лера. — Ром, до твоего выхода на тренировочную трассу три минуты, поэтому коротко: радоваться будем потом. Сейчас ты проходишь проверку, идёшь с нами в тоннель и возвращаешься. После боя постараемся тебя у нас оставить - зубами вырвем.

— А если после боя меня вернут в шкаф?

— Тогда будем этот шкаф ломать, — сказала Лера. — Но сначала выживи. Мёртвого вытаскивать некого. Работай.

У ограждения остановился жилистый сержант с серым лицом старого десантника — Варр, командир второго отделения. Он смотрел на платформу без злости и без интереса, как на ящик, который поставили не туда.