Эрдалия: Книга 1. Корень проблемы

Глава 1: Опытный человек в нижем белье

К рассвету Леон лишился тяжелого тесака, доспеха, сапог, кошеля и последних причин уважать Чертог Последней Опоры. Щит, который ему выдали уже внутри, тоже исчез. Жизнь осталась. Свободные зоны вообще были удивительно щедры на жизнь и до оскорбительного скупы на все, что надевалось поверх нее.

Земляной элементаль Оссер, Последняя Опора не проявил гостеприимства. Четырехметровая каменная глыба раскидала их по всему залу, потом и из зала.

Леон стоял на мокрой траве у безопасной границы вместе с остальными участниками неудачной Экспедиции. Их было двенадцать: три недобранных звена, сошедшихся у доски за час до выхода. Двенадцать — это Штурмовая ступень, и Леон говорил об этом дважды, вежливо и один раз не очень. Ниже одиннадцати Чертог выпускал одного Оссера. От одиннадцати — двух малых, которые растаскивали состав по разным концам зала, и вот тогда начинало иметь значение, кто с кем стоит. Капитан ответил, что двенадцать — это почти одиннадцать.

К утру выяснилось, насколько «почти». Утренний туман деликатно прикрывал колени, но выше проявлял полное равнодушие к человеческому достоинству. Вокруг тяжело дышали, ругались, пересчитывали пальцы и с надеждой ощупывали те места, где еще вчера висели кошели.

Кошелей не было.

Не было мечей, амулетов, сумок, плащей, сапог и одного знаменитого шлема с серебряными крыльями, из-за которых его владелец никогда не проходил в дверь с первого раза. Сам владелец сидел на камне, закрывал лицо ладонями и скорбел именно по шлему. Возвращение из полного Раздела редко обнажало в человеке лучшие качества, зато безошибочно показывало качество его нижнего белья.

Леон в этом отношении оказался человеком предусмотрительным и скучным. Простое серое полотно, крепкие швы, ничего такого, о чем на следующий день могли бы сложить трактирную песню. Он считал это последним успехом прошедшей ночи.

— Гервин, — произнесла лекарь с медной косой. Голос у нее был тихий и ровный, как перед неприятной процедурой. — Диагноз: ты опять принял удар прямо. Причина: не слушал. Осложнение: капитан решил, что щит можно выдать проломщику. Хочешь оспорить хоть один пункт?

Гервин, первый щитоносец Экспедиции, был сложен как хороший шкаф и сейчас выглядел как шкаф, с которого сняли дверцы. Он потянулся расправить плечи, поморщился и выбрал оскорбленное выражение лица: оно не требовало двигать ребрами.

— Я не принимал прямо. Оссер сначала бил в сторону.

Лекарь подняла один палец.

— А потом?

— Повернул весь зал.

Она вынула из сумки узкий бинт, проверила край и только затем посмотрела на пациента.

— ЭТО ОССЕР! ОН БУКВАЛЬНО УПРАВЛЯЕТ ЗЕМЛЕЙ!

— Это была новая фаза.

— Она перестала быть новой после того, как убила тебя, двух проломщиков и капитана.

— Я кричал всем отходить, — вмешался капитан.

Он кутался в длинные волосы и остатки авторитета, причем волосы прикрывали больше.

Лекарь не повернула головы.

— Ты кричал: «Почему пол движется?»

Капитан пригладил мокрые пряди.

— Я… неважно.

Спор мог продлиться до полудня, но сидевший неподалеку мечник тяжело вздохнул, поднял с травы круглый голыш и показал, как именно орудовал пропавшим точильным камнем. Возможно, он решил, что наказание должно иметь продолжение.

— Между прочим, если бы вы продержались еще немного, я бы восстановил кромку.

Лекарь медленно повернулась к нему.

— Ты точил меч за колонной, пока нас убивали.

— Он затупился.

— Лучше бы ты затупился.

Леон в спор не лез. Он сидел возле глубокой борозды, которую оставил в земле выданный ему щит перед тем, как исчезнуть вместе со всем остальным снаряжением. Щитоносцем Леон не был. Просто на второй фазе Оссер выбил Гервина из строя, капитан увидел свободные руки и решил, что проломщик с большой доской — все-таки лучше, чем проломщик без нее. Итог Леон сейчас формулировал коротко, крепко и не для произнесения при дамах. Даже при лекаре, которая за ночь использовала выражения значительно хуже.

Его основной комплект не был легендарным, древним или окруженным песнями. Просто хороший доспех, тяжелый тесак, укрепленные наручи, удобные сапоги и несколько лет работы, постепенно превращенных в надежность. Теперь все это находилось нигде. В нижнем белье человек особенно ясно понимал разницу между «обычным» и «легко заменимым».

У дороги уже ждала крытая повозка с надписью «ПЛАЩИ, САПОГИ, СОЧУВСТВИЕ». Предприниматель, державший ее возле безопасной границы, не задавал вопросов и принимал долговые расписки. Сочувствие предоставлялось бесплатно, но было кратким и довольно однообразным.

Торговец одним взглядом пересчитал босые ноги, мокрые плащи и будущую выручку. Затем сложил руки на животе и придал лицу выражение, которое у него заменяло сочувствие.

— Раздели? — уточнил он, хотя ответ стоял перед ним в количестве дюжины человек.

— Нет, забрал все в качестве компенсации за порчу имущества, — бросил капитан.

— Сочувствую. Плащ — две серебряные монеты, сапоги — три, комплектом дешевле. Гильдейским группам скидка, если печать не потеряли.

— Мы потеряли все.

— Тогда без скидки. Еще раз сочувствую.

Леон взял серый плащ с вышитой на спине надписью «ВРЕМЕННЫЙ». Надпись была крупной, чтобы никто случайно не принял владельца за человека, добровольно выбравшего такую одежду. Сапоги ему достались на размер больше и скрипели даже на траве. Долговую расписку торговец аккуратно свернул и убрал в жестяную коробку, где уже лежала внушительная пачка человеческих бедствий.

Со стороны города донесся протяжный рев медного рога.

Разговоры стихли. Даже лекарь отложила уничтожение чужой самооценки. По дороге к ним мчался всадник в красном плаще Лиги, а за его седлом билось на ветру новое знамя — багровое, с черной кабаньей головой. Всадник придержал коня возле повозки, окинул взглядом Экспедицию и, как человек опытный, не спросил, почему все одеты одинаково плохо.

— С восходом объявлен Сезон Кровавого Вепря! — громко сообщил он. — Пропуска выдают и активируют бесплатно во всех городских представительствах Лиги, Золотые Хартии — за Золото и по описи. Кровавых вепрей видели на северной дороге, у южных садов и в полях за Старой мельницей. За подтвержденные охоты платят, сезонные материалы принимают ремесленные ряды. Белогривых и Бронеспинов без подготовки не трогать.

Он выждал. Любое официальное объявление требовало паузы, чтобы люди успели услышать последнее предупреждение и немедленно решить, что оно относится к кому-нибудь другому.

Сезоном Лига называла те несколько недель, когда по Эрдалии заводились новые твари, материалы и поручения, а люди немедленно принимались продавать друг другу то, что еще вчера валялось под ногами. Сама Лига в Экспедиции не ходила и за поручения не бралась. Она выдавала Пропуска, записывала подтвержденные события, считала вклад и раздавала награды.

Пропуск получал кто угодно и бесплатно: зашел, назвался, приложил палец к печати. Награды на бесплатной дорожке были соответствующие — выцветший плащ, деревянный значок, шапка цвета, которому не придумали названия. Тем, у кого водилось Золото, Лига продавала вторую дорожку и называла ее Золотой Хартией, потому что «Расширенный Пропуск» звучало как справка о состоянии здоровья, а Хартия звучала как судьба.

Задания на обеих дорожках были одинаковые. Разница заключалась исключительно в том, насколько ярко потом стыдно.

Грязь, клыки и ошибки доставались всем одинаково — и тем, кто платил, и тем, кто нет.

Леон подозревал, что первым поручением будет «убей десять кровавых вепрей», а где-то к середине появится «убей сто». От одной мысли устало заныло что-то глубоко внутри. Возможно, память. Возможно, прошлогодний Пропуск.

Леон каждый Сезон клялся, что в этот раз не пойдет активировать бесплатную дорожку. И каждый Сезон шел. Дорожка выдавала ему тусклый плащ, деревянный значок и однажды — фамильяра, который спал даже во время боя. Все это было совершенно бесполезно, ничего не стоило и почему-то очень мешало пройти мимо конторки.

Сейчас у него не было ни сил, ни штанов, чтобы дойти до конторки, и это радовало.

— А кожу берут? — спросил кто-то из проломщиков.

— Уже берут.

— Почем?

— На Аукционе видел от двенадцати серебряных до ста десяти за одинаковый кусок.

— Почему такая разница?

Всадник пожал плечами.

— Потому что Аукцион.

По группе прошло оживление. Владелец крылатого шлема, теперь оставшийся в одном нижнем белье, убрал ладони от лица. Мечник, который ночью точил оружие за колонной, спросил, можно ли изготовить из багровой кожи новый ремень для ножен. Лекарь поинтересовалась, бывают ли сезонные железы ядовитыми, и улыбнулась в сторону Гервина.

Леон посмотрел на городскую стену, проступавшую сквозь туман. В банке лежал аварийный запас серебра — недостаточный, чтобы вернуть прежний комплект, но вполне достаточный, чтобы снова начать зарабатывать. Сезон означал множество заказов, много неопытных охотников и столько разъяренных кабанов, что проломщику не придется искать работу. Работа сама найдет его, разгонится и ударит клыками.

Положение оставалось неприятным. Безнадежным оно больше не было.

— Когда открылись Хартии? — спросил Леон у всадника.

— С восходом.

Леон взглянул на светлеющее небо. Сезону исполнилось около четверти часа.

— Хорошо, — сказал он и направился к городу.

Лекарь проводила его взглядом.

— Только не говори, — сказала она, не поворачивая головы, — что собираешься активировать Пропуск после полного Раздела.

— Не собираюсь. Сначала куплю то, чем можно ударить в ответ.

— Ты говорил это в прошлом Сезоне.

— В прошлом Сезоне у меня были сапоги.

Это был разумный ответ. Леон вообще умел давать разумные ответы за несколько часов до того, как поступал совершенно иначе.

К воротам он добрался вместе с утренним потоком телег, охотников и людей, которые услышали слово «сезонный» и еще не знали, что именно им нужно, но уже боялись не успеть. На дороге появились первые продавцы кабаньих приманок. Один торговал мешками желудей. Второй — теми же желудями, но перевязанными красной лентой и потому сезонными. У второго покупали охотнее.

Возле самой стены образовался затор. Стража освобождала проезд для белого единорога, чья грива светилась мягким золотым сиянием, а за лопатками лежали сложенные белые крылья. Крылья были настоящие. Летать на них единорог не мог — во всяком случае, с человеком на спине, — но раскрывал охотно и всякий раз добивался, чтобы это заметили. На единороге сидел человек в плаще, который светился сильнее гривы, городских фонарей и, вероятно, некоторых небесных тел. Над его головой плавал тонкий золотой нимб. Он ни к чему не крепился, не давал заметной защиты и всем своим видом сообщал, что стоил неприлично дорого.

Единорог ступал так высокомерно, будто лично оплачивал мостовую. Люди расступались. Один ребенок показал пальцем на нимб, мать быстро опустила его руку, а стражник у ворот сделал вид, что сияние не режет ему глаза.

Леон, в сером плаще с надписью «ВРЕМЕННЫЙ», подождал, пока великолепие проедет. Между ним и всадником не было принципиальной разницы. Оба сегодня собирались охотиться на кабанов. Просто один выглядел так, словно кабаны должны были заранее извиниться.

В банке Леону пришлось стоять в очереди за человеком, который сдавал на хранение две моркови, серебряный подсвечник и запечатанную банку с чем-то, настойчиво стучавшим изнутри. Служащий записал все без единого вопроса. Когда подошла очередь Леона, ему выдали аварийный кошель, посочувствовали по поводу Раздела и предложили особый накопительный вклад для восстановления после неудачных Экспедиций.

— Доходность хорошая? — спросил Леон.

— Если больше никуда не ходить, превосходная.

— Тогда мне не подходит.

На Аукционе было шумно еще до официального открытия. Сотни стоек, досок, прилавков и контор не закрывались ни днем ни ночью. Все продавали, покупали, обменивали и обманывали. Уже появились таблички «КУПЛЮ БАГРОВУЮ КОЖУ», «ПРИНИМАЮ КЛЫКИ» и «ЗЕЛЬЕ ПРОТИВ ВЕПРЯ — НАСТОЯЩЕЕ». Под последней продавали обычное укрепляющее зелье, у которого поверх старой этикетки наклеили изображение кабана.

На соседних полках стояли два одинаковых флакона лечения. Один продавался за десять серебряных, другой — за сто. Леон сравнил цвет, запах, печати мастерских и дату варки.

Распорядитель ряда аккуратно переставил дорогой флакон на полпальца вперед. Дешевый остался в тени; рыночная философия требовала наглядности.

— Они одинаковые, — сказал он распорядителю ряда.

— Совершенно, — согласился тот.

— Почему этот в десять раз дороже?

— Владелец уверен в качестве.

— А владелец первого?

— Хочет продать.

Экономика Эрдалии была полна тонкостей. Главная состояла в том, что любой человек мог назначить любую цену, а остальные получали право смеяться и пройти мимо.

За тяжелый тесак, похожий на потерянный, просили столько, словно к нему прилагалась небольшая победоносная война. Молоты стоили ненамного дешевле. Щиты оказались доступнее — главным образом потому, что после начала Сезона все хотели наносить урон и почти никто не хотел встречать его первым. Леон обошел три стойки, дважды пересчитал серебро и с растущей неприязнью понял: если он хочет заработать на нормальное оружие сегодня, придется еще раз взять в руки неправильное.

Он остановился возле старого каплевидного щита из темного дерева, окованного железом. Щит пережил не одну драку, дважды был починен, а на лицевой стороне носил выцветшую синюю птицу с длинной шеей.

— Цапля, — сообщил продавец.

— Гусь, — возразил Леон.

— Боевой гусь.

Леон проверил ремни, простучал обод, осмотрел трещины и надавил коленом на середину. Щит жалобно скрипнул, но выдержал. Гусь смотрел на покупателя с тем выражением, с каким опытные воины смотрят на нового капитана.

— Половина цены, — предложил Леон. — Один ремень скоро лопнет.

— Ремень старой работы.

— Так лопнет же.

Пока продавец рассказывал о славной истории щита, защите караванов и глубоких традициях боевого гуся, рядом остановился незнакомец. Он не вмешивался в торг, но наблюдал с таким вниманием, словно Леон проходил собеседование, о котором ему забыли сообщить.

Леон узнал всадника на белом единороге. Нимб был снят, сияние плаща приглушено до золотой каймы, но это все равно не помогало: человек светился и без косметики.

Он был немного старше Леона, высок, сухощав и одет слишком хорошо для раннего утра на Аукционе. Темный дорожный камзол сидел так, как сидит только вещь, сшитая по мерке и потом дважды переделанная, потому что заказчику показалось. Серебряная застежка плаща изображала смеющееся солнце — и, если приглядеться, смеялось оно не над всеми, а над каждым по отдельности. На пальце тускло темнел перстень с камнем, за который в Больших Молотках можно было выкупить целую мастерскую вместе с мастером.

Сапоги были дорожные, разношенные и очень дорогие. Ногти чистые. Кисти рук — совсем не чистые в смысле мозолей: на правой ладони, у основания большого пальца, лежала твердая желтая полоса, какая бывает только у людей, которые много лет держат меч не для портрета.

Именно эта мозоль Леона и насторожила. Все остальное можно было купить.

Темные волосы лежали так, будто ветер имел право прикасаться к ним лишь по предварительной записи.

Леон сбил цену еще на четверть, купил щит и несколько мгновений смотрел на него с раздражением человека, которого собственная бедность только что назначила не на ту должность. Лишь затем повернулся к незнакомцу.

— А нимб где? — спросил Леон, вешая щит на плечо.

— Снят. — Незнакомец сказал это без малейшего смущения, как говорят о погоде. — Нимб Светоносца требует пространства. Под низкой крышей его сияние теряет величие, а на рынке низкие крыши в изобилии.

— И что он делает?

Незнакомец чуть приподнял подбородок.

— Сияет.

Леон подождал.

— И все?

— За двести золотых, — сказал незнакомец, — безупречно.

Леон очень медленно поднял глаза к пустому месту над его головой — так, будто нимб все еще висел там и лично, персонально его оскорблял.

Двести золотых. За свет.

Золото продавала только Лига и только за чудовищные горы серебра. Обменять обратно было нельзя, передать другому — тяжкое преступление, и именно поэтому в Эрдалии существовало два сорта людей: те, кто видел Золото, и все остальные. Леон принадлежал ко вторым и не рассчитывал сменить сословие. За хороший год работы он собирал сумму, которой не хватило бы на шнурок от этого нимба.

Внутри поднялось что-то почти благородное — короткое, горячее и совершенно бесполезное возмущение устройством мира. Мир, судя по всему, уже принадлежал таким, как этот незнакомец, и переделке не подлежал.

Леон подавил это чувство привычным способом: пересчитал в уме оставшееся серебро.

— Ты щитоносец, — произнес незнакомец.

Он чуть расправил плечи, будто удачно завершил сложный расчет.

— Проломщик. — Леон поднял щит и неприязненно посмотрел на гуся. — Но сегодня у рынка другое мнение.

Незнакомец приложил ладонь к груди и склонил голову ровно настолько, чтобы поклон оставался представлением.

— Аурелиан Дарвейн, — сказал он. — Вольный клинок. Путешественник. Специалист по поручениям, которые остальные называют невозможными, когда им не хватает воображения или денег.

— Обычно денег, — заметил Леон.

— Обычно воображения. Деньги — следствие.

— Леон. Просто Леон. Я предпочитаю поручения, которые называют оплаченными. Это точнее и почти всегда честнее.

Аурелиан улыбнулся.

Улыбка у него тоже была хорошо подготовлена к встрече с публикой: ровно настолько теплая, чтобы расположить, и ровно настолько короткая, чтобы не выдать, насколько ему это важно.

— Тем лучше. — Аурелиан повел рукой, и золотая кайма плаща послушно вспыхнула. — В южных садах хозяйничает крупный кабан, возможно сезонный. Хозяева платят за избавление от него, туша и материалы остаются нам. Мне на один день нужен человек, способный остановить бросок и после этого еще кого-нибудь ударить. Судя по твоим покупкам, судьба подготовила тебя необычайно буквально.

В подтверждение серьезности намерений Аурелиан извлек из-под плаща толстую книжицу размером с разделочную доску. Ее обложка была обита золотом, багровый вепрь на ней медленно поворачивал голову вслед за владельцем, а застежка сама собой распахнулась с таким звоном, будто где-то началась коронация.

Аурелиан поднял книжицу на уровень груди.

— Золотая Хартия Сезона. Полная цепь поручений, расширенные награды и документальное доказательство того, что предусмотрительность иногда все-таки выглядит достойно.

— Сезону несколько часов.

— Именно так и выглядит дальновидность: событие едва началось, а ты уже держишь его лучшее издание.

— Я думал, она выглядит как запасной щит.

Аурелиан пропустил замечание мимо себя. Там уже проходило слишком много чужих мнений.

— Хартия — это цепь сезонных поручений. Выполняешь одно — Лига ставит печать, выдает награду и открывает следующее. Когда Сезон заканчивается, Хартия закрывается. Не успел — оставшиеся страницы так и будут смотреть на тебя пустыми.

— Я знаю, что такое Хартия, — раздраженно ответил Леон, но его никто не слушал.

— Расширенные награды, особые украшения и переплет, которому не страшны ни дождь, ни зависть.

— Задания другие?

— Нет.

Леон прищурился, разглядывая золотой переплет.

— Дай угадаю. За последнюю печать выдают совершенно исключительного кровавого оленя?

Аурелиан с явным интересом перелистал Хартию к концу. Последняя страница вспыхнула, развернув изображение огромного багрового кабана в золотой попоне.

— Нет. Хряка.

Леон тяжело вздохнул. Он знал Хартии. Они меняли чудовищ, названия и цвета сияния, но в конце почти неизменно выдавали оленя: ледяного, грозового, лунного, проклятого, благословенного и однажды — праздничного, который звенел при ходьбе. Отсутствие оленя не успокаивало. Оно означало лишь, что в Лиге кто-то наконец додумался до хряка.

Аурелиан поднял Хартию обеими руками. Золотые буквы вспыхнули на странице, и он заговорил голосом, которым обычно сообщают о падении империй:

— «Первый клык. Убить десять кровавых вепрей».

— И это то самое невозможное поручение? — Леон постучал пальцем по золотому краю страницы.

— Вступительное. Далее: «Багровый отвар. Сварить укрепляющее зелье из трех сезонных желез». Затем: «Пир победителя. Приготовить блюдо из мяса вепря, трех желудей и одной репы».

— Какое блюдо?

Аурелиан сверился с Хартией и провел ногтем по золотой строке. Буквы вспыхнули ярче, словно тоже ожидали ответа, достойного переплета.

— Достойное.

— Ты умеешь варить зелья и готовить?

Аурелиан закрыл Хартию двумя пальцами, словно завершал государственный совет.

— Для подобных тонкостей существуют специалисты. Я обеспечиваю руководство, замысел и тот размах, без которого победа рискует остаться обыкновенной.

— А кабана тем временем останавливает проломщик с чужой профессией.

— Ты поразительно быстро уловил устройство предприятия.

Леон сузил глаза.

— Почему только один человек?

— Потому что зверь один.

— Я спрашивал не про зверя.

На лице Аурелиана возникла короткая тень неудовольствия: Леон снова заглянул за декорацию до того, как ему показали фасад.

— Вольному клинку не требуется толпа. Нужен один надежный человек, тот, кто осмотрит снаряжение, не впадет в истерику во время торга и не купит блестящий круглый ужас за соседней стойкой. Ты, очевидно, умеешь работать первым номером. А название роли мы оставим летописцам.

— А я, очевидно, последний, кто тебе еще не отказал.

Аурелиан едва заметно поморщился.

— Твоя версия страдает отсутствием возвышенности.

К ним подошла служащая Лиги с тремя запечатанными конвертами. По выражению ее лица было ясно: она догоняла Аурелиана давно и теперь собиралась насладиться успехом.

— Господин Дарвейн, ответы от «Семи Башен», «Стального Круга» и «Рассветных».

— Оставьте в моей ячейке.

— Все три отказа?

Аурелиан выдержал паузу, достойную человека, которого только что не приняли сразу в три гильдии.

— Особенно их.

Служащая ушла. Леон не торопил молчание. Аурелиан сперва проводил женщину взглядом, затем поправил серебряное солнце на застежке и лишь после этого снова повернулся к миру, который временно не сумел его оценить.

— Как видишь, я слишком дорожу свободой, чтобы связывать себя обязательствами перед одной гильдией.

— Похоже, сразу три гильдии дорожат твоей свободой не меньше.

Аурелиан улыбнулся уже шире, будто именно этот ответ и готовил.

— Редкое единодушие. Итак, один день, один зверь и оплата, достойная временной перемены ремесла.

Глава 2: Охота на вепря

Уверенность Аурелиана не вызывала доверия, зато договор существовал, южные сады находились недалеко, а неправильный щит сам себя не окупит. Леон потребовал дневную плату, долю от продажи материалов, замену расходников и отдельную компенсацию, если доска будет повреждена из-за решения нанимателя.

Аурелиан коснулся пальцами груди.

— Каким образом зверь может повредить твое снаряжение по моей вине?

— Мы знакомы меньше четверти часа, а я уже видел нимб за двести золотых и три отказа. Пункт остается.

Они сошлись на условиях, которыми оба остались умеренно недовольны. Это был надежный признак честной сделки.

Перед выходом из города Леон купил стеганую куртку, кожаные наручи и короткий меч без истории, имени и редких свойств. Меч просто резал. Подобная специализация встречалась реже, чем хотелось бы. Аурелиан наблюдал за покупками с легкой скорбью ценителя.

У оружейной стойки Аурелиан дважды потянулся к украшенному клинку и оба раза с видимым усилием позволил Леону купить простой. На третий его самообладание закончилось.

— Ты не рассматривал что-нибудь более выразительное?

— Рассматривал. Потом посмотрел на цены.

Аурелиан вздохнул с терпением человека, вынужденного объяснять очевидное.

— Золото и существует затем, чтобы в решающий момент не позволять цене вмешиваться в красоту выбора.

— Тогда понятно, почему у меня его нет.

— Оружие обязано говорить о владельце еще до того, как тот нанесет первый удар.

— Мое говорит, что владелец недавно разделся.

Они покинули город через мельничные ворота. Сезон успел прожить уже несколько часов и заметно изменить окрестности. По дороге двигались охотничьи группы, пустые телеги спешили за будущими тушами, алхимики заранее спорили о качестве еще не добытых желез. Возле перекрестка глашатай зачитывал список первых поручений, а двое кожевников дрались за право повесить вывеску ближе к воротам.