Семь смертных миров. Книга первая. Гордыня

Пролог

Ли Сыхён не услышал щелчка, когда это случилось. Щелчок пришёл позже. Изнутри. Сухой, костный хруст где-то за грудиной – как будто лопнул стержень, на котором годами держалась вся конструкция его жизни. Образовавшуюся пустоту немедленно заполнило чем-то тяжёлым и окончательным.

Он бы не поверил, что душу можно гнуть, как пруток титана. Что её нельзя сломать – только пережать, пока она не онемеет. И тогда, в момент наивысшего напряжения, она выпрямится с такой силой, что мир вокруг даст трещину.

И в момент того щелчка, не слышимого никем, кроме него, миры, нанизанные на ось человеческого падения, вздрогнули. Семь сфер. Семь грехов. Для каждого – своя реальность, где порок возведён в абсолют и стал законом природы.

Попасть туда случайно нельзя. Нужен ключ. Ключом служит трещина. Та самая, что прошла по его душе в день, когда умер отец, оставив ему деревянный ларец и непробиваемую, отполированную до зеркального блеска пустоту.

Когда трещина становится бездной, раздаётся щелчок. И является Оно. Не Бог и не демон – Последний Шанс. Или Крайнее Искушение. В форме, которую измученный разум сможет принять. Для Ли Сыхёна, наследника империи «Группа Кымён», этим соблазном оказался Пульт.

Семь углублений холодного металла на чёрном бархате. Ни дисплея, ни пояснений. Семь кнопок, каждая из которых была не кнопкой, а условием контракта, предлагавшего не «исправление», а полную перезагрузку по правилам иного мира. Семь способов признать своё банкротство и начать игру заново – на этот раз по-настоящему.

Он не знал, что нажатие кнопки – это не прыжок между мирами. Это – диагноз. Согласие с вердиктом, который ты сам себе вынес, даже не зная о его существовании. Это момент, когда пережатая душа распрямляется, и её отзвук рвёт ткань реальности, открывая портал туда, где твой главный порок – не грех, а воздух, которым дышит всё вокруг.

Ли Сыхён нажал первую кнопку не из любопытства. Он нажал её с холодным высокомерием архитектора, которому наскучил собственный, слишком предсказуемый чертёж. Он хотел нового мира не для жизни – для завоевания. Чтобы доказать… чёрт, кому? Самому себе. Что он выше любой системы. Выше боли. Выше необходимости что-либо чувствовать.

Он и не подозревал, что миры за порталами – не пустые полигоны для его триумфа. Они живые. Цельные. У них свои правила, своя экосистема. И они голодны. У семи смертных миров свои планы на тех, кто осмеливается щёлкнуть пультом. Планы, всегда связанные с платой. А плата – всегда кусок той самой души, что издала щелчок.

Первый мир уже ждал его. Мир облачных шпилей и гниющей подошвы. Мир, где Гордыня вознесла одних так высоко, что они забыли вкус земли, и пригнула других так низко, что те забыли, как выглядит небо. И где-то между ними, в запретной зоне падения, лежал его Пульт – единственный билет назад и единственная причина идти вперёд.

Путешествие началось не с первого шага в новом мире. Оно началось в кабинете отца, в тишине, пахнущей дорогим деревом и смертью. С щелчка, который был слышен только ему. Согласием на собственную казнь.

Ему предстояло узнать, что проводники предают. Что доверие здесь – разновидность падения. Что за каждую дверь придётся платить – либо своей кровью, либо кровью тех, кого, вопреки всем законам этого ада, научишься считать своими.

Добро пожаловать в первый круг. Добро пожаловать в Гордыню.

Глава 1. Прощай, безумный мир

В тридцать два года Ли Сыхён не управлял империей. Он был её законченным, безупречным продуктом. Его кабинет на 58-м этаже дышал стерильным холодом: чёрный камень, стекло, тишина. Воздух был отфильтрован от случайностей.

Дверь открылась без стука. Вошла Соён, его тень в костюме.

– Ваш отец. Сейчас, – её голос был ровным, но в нём дрожала сдержанная срочность.

Сыхён не оторвался от окна. Дождь чертил на стекле карту завоёванного мира.

– В расписании на 18:00.

– Он не доживёт до 18:00.

Пауза.

– Внесение корректировки в данные.

– Доктор даёт час.

Сыхён медленно обернулся. Его взгляд, пустой, как лифтовая шахта, скользнул по ней. Она выдержала. Впервые за пять лет.

– Она боится не меня. Боится его последних слов, – сказал он, уже двигаясь к выходу.

– Отмените всё, – приказал он. – На полчаса.

В пентхаусе пахло не смертью. Пахло дорогими химикатами, перемалывающими агонию в тихий, медицинский процесс. Ли Чжун, человек-скала, превратился в хрупкий каркас под простынёй.

– Явился на списание актива, – голос был сухим шелестом, но в нём держался каркас.

Сыхён не сел. Сидеть – значило признать равенство с умирающим.

– Вы сказали, срочно.

– Для меня – да. – Глаза старика, мутные, впились в сына.

– Ты построил идеальную стену. Непробиваемую. И пустую.

Удар пришёлся не в чувства. В логику. Сыхён почувствовал, как сжимаются челюсти.

– Эмоции ведут к ошибкам.

– Ошибки – это шрамы. Доказательство, что жил. Твой путь безупречен. Как скальпель. И так же пуст.

Ли Чжун продолжил:

– Рука, синяя от катетеров, вынырнула из-под одеяла. В ней – маленький ларец из чёрного, шершавого дерева. Настоящее наследство. От деда. Пальцы сжали руку сына с последней силой. Для того, кто достигнет всего. И останется пустым. Кто захочет начать игру заново.

Сыхён спросил:

– Что внутри?

– Не знаю. Боялся. Мне было что терять. Взгляд упёрся в Сыхёна. А тебе… в твоей ледяной башне уже нечего. Или ты так думаешь?

Через десять минут монитор запел ровную ноту. Ли Чжун стал статьёй расходов.

Сыхён стоял, сжимая ларец. Внутри не было горя. Была ярость. Ему бросили вызов, который нельзя было купить. «Слабаки, – подумал он. – Я заставлю это открыться».

Похороны были образцом эффективности. Коротко, дорого, без сантиментов. Сигнал рынку: преемственность. К вечеру акции «Группы Кымён» выросли на полтора процента.

В пустом пентхаусе Сыхён поставил ларец на стол из чёрного нефрита. Чужеродное тело в стерильном мире. Он попытался открыть его. Пальцы – не поддавался. Лезвие ножа – скользило, не царапая. Встряхнул: внутри что-то металлическое глухо перекатилось.

Раздражение, знакомое по больничной палате, вернулось. Концентрированное. Ему, чья воля была законом, не подчинялся кусок дерева?

Он швырнул ларец об стену. Тот отскочил, не разбившись. Просто лежал на полу. Немой, непокорный укор.

Ночь. Тишина в пентхаусе стала звенящей. Сыхён стоял у окна. Его город-микросхема сиял внизу. Он достиг здесь всего.

И тогда пустота, о которой говорил отец, накрыла его не как метафора, а как диагноз. Физический вакуум в груди. Лёгкость, готовая схлопнуться в чёрную дыру. Он оглядел свой безупречный склеп и увидел итог: он был узником в золотой клетке. Богом, которому наскучил собственный, безупречно спроектированный рай.

Отвращение было острым, чистым. Он не хотел заполнять пустоту. Он хотел сжечь её, как топливо. Взорвать этот предсказуемый мир. Ларец был единственной аномалией. Единственной закрытой дверью. Он должен был её открыть. Не из любопытства. Из презрения к слабости тех, кто боялся это сделать.

Он взял ларец. Не поднял – взял, как берут подчинённого за горло, чтобы приставить к стене. Не пытался вскрыть. Попытки были для слабых. Для тех, кто признаёт превосходство материала над собой.

Он поставил его перед собой на стол. И стал ждать. Не ларец – себя. Пока внутри не соберётся та критическая масса ярости, что была его истинной валютой, его топливом, его единственной верной эмоцией. Ярости не на дерево. На собственную минуту слабости у окна, на этот вакуум в груди, что посмел себя обнаружить.

Воздух в комнате не дрогнул. Но изменилось давление – внутреннее. Он смотрел на ларец, и взгляд его был не требованием, а инвентаризацией. Он перечислял в уме всё, что сломал, купил, подчинил: компании, судьбы, целые рынки. Этот чёрный ящик был последним пунктом в списке. Последним непокорённым пикселем в его идеальной картинке.

– Ты мой, – произнёс он тихо, без интонации. Констатация факта. Он не просил. Не требовал в голос. Он просто удалил саму возможность иного исхода из уравнения реальности. Его пальцы легли на крышку не для нажатия. Для печати. Для штампа «ИСПОЛНЕНО».

Тихий, чёткий щелчок раздался не из ларца. У него в висках. И лишь потом – отзвуком – из чёрного дерева. Как будто сдался не механизм, а сама пространственная логика этого места, не выдержав соседства с такой концентрацией несгибаемой, абсолютной воли.

Защёлки разомкнулись с сухим, почти негромким вздохом – звуком капитуляции.

Внутри, на бархате цвета запёкшейся крови, лежал Пульт.

Не предмет его мира. Слишком тяжёлый. Слишком правильный. Матовый чёрный металл, холодный и влажный на ощупь, будто речная галька. Ни кнопок, ни дисплеев. Семь слепых углублений, расположенных как ковш Большой Медведицы.

Сыхён взял его. Холод пронзил ладонь до кости.

В ту же секунду в пентхаусе погас свет. Полная, абсолютная тьма. Исчез город за окном.

Но Пульт засветился. Внутренним, фосфоресцирующим сиянием, как у глубоководных тварей. В первом углублении проступил символ – абстрактный, похожий на корону и сломанную колонну. Гордыня. Знание впилось в мозг вместе с тяжестью артефакта.

Сердце, закованное в лёд, забилось. Не страх. Азарт. Это было доказательство. Другие миры существовали. И у него был ключ. Он был богом с пальцем на кнопке творения.

Палец сам потянулся к углублению. Металл под кожей стал ледяным, обжигающим.

Он нажал.

Щелчка не было. Был разрыв. Воздух перед окном заколебался, загустел и превратился в молочную, непрозрачную пелену. Запах озона сменился ароматом чужого – сладковатой пыльцы, влажного камня и разреженного ветра с вершин, которых не было на его картах.

Белая мгла. Портал. Дверь.

Сыхён шагнул вперёд. Не раздумывая. С высокомерием завоевателя, идущего присвоить новую вселенную.

Белое поглотило его. И в самый центр этого падения Пульт вырвался из ослабевших пальцев, став вдруг невыносимо тяжёлым. Он улетел вниз, растворяясь в нарастающем гуле.

Сознание вернулось ледяным воздухом, режущим горло. Он лежал на пористом камне. Над ним – не небо, а светящаяся пелена. Весь мир был гигантской спиралевидной раковиной. Башни парили в пустоте. А внизу, в непроглядной тьме, клубилось и гудело Отребье.

Именно туда, в самую гущу тьмы, упал его Пульт.

Сыхён поднялся. Его дорогой костюм был тряпкой. Его власть – фантомом. Его гордыня, придавленная шоком, выпрямилась с новой, яростной силой. Как посмели?

На другом конце уступа, в тени, шевельнулся силуэт. Хан наблюдал с самого начала. Видел падение артефакта. Видел ярость на лице чужака.

Когда Сыхён, спотыкаясь, начал искать путь вниз, Хан бесшумно отделился от камня и пошёл следом.

Дверь закрылась. Игра началась.

Глава 2. Выживание

Векторная физика его вселенной – деньги, власть, статус – рассыпалась при первом же вдохе. Воздух не был пустым. Он был веществом. Холодным, острым, как лезвие, и упругим, будто на горло давила невидимая рука. Сыхён лежал на грубом, пористом камне, и каждая кость в его теле ноющей тяжестью протестовала против нового закона тяготения. Здесь оно работало не как равномерное поле, а как капризный тиран: прижимало к земле, но оставляло парящие в вышине каменные шпили невесомыми.

Он заставил себя подняться. Мир, открывшийся ему, был безумием геолога-сюрреалиста. Гигантская спиралевидная полость, чьи своды терялись в молочном свечении, исходящем сверху – не от солнца, а от самой пелены неба-потолка. Башни, целые кварталы из светлого камня, висели в пустоте, соединенные тончайшими ажурными мостками. Оттуда, с высоты, доносились звуки – не речь, а чистые, высокие переливы, похожие на пение стеклянных колокольчиков. Смех, звонкий и беззаботный.

А снизу, из непроглядной тьмы под его уступом, поднимался ответ. Гул. Низкий, настойчивый, механический. Не голос, а работа пищеварительного тракта планеты. И запах – сладковато-горький, как гниющие фрукты, смешанные с озоном.

Его мозг, отточенный для анализа рынков, лихорадочно пытался построить модель. Вертикальная иерархия. Чистота и свет – наверху. Грязь и шум – внизу. Он оказался где-то посередине, на утилитарной каменной полке, с которой вели вниз грубо вырубленные ступени.

Инстинкт, переписанный годами в совете директоров, кричал: «Вершина – это контроль. Иди наверх». Но другой, более древний и трезвый, парировал: «Ты в чужой стране без языка и карты. Наверх ведут хлипкие мостки для тех, кто умеет по ним ходить. Вниз ведут ступени. Внизу – реальность, ресурсы, понимание правил».

Именно в этот момент аналитического ступора он почувствовал Взгляд. Не метафорически. Физическое ощущение – легкий холодок между лопаток, будто кончик иглы изо льда. Взгляд был изучающим, лишенным тепла или простого любопытства. Он скользил по спине, оценивая силуэт, качество непривычной ткани, потенциал выживаемости.

Сыхён не обернулся. В его мире демонстрация внимания к угрозе была слабостью. Он медленно, с показной небрежностью, сделал вид, что осматривает скалу за спиной. Никого. Только тени в расщелинах. Но ощущение не исчезло. Оно сместилось. Теперь казалось, что наблюдают сверху, с невидимого уступа. Потом – снизу, из-за края платформы.

Охотник. Он был уверен. Здесь был охотник. И он, в своем бесполезном костюме и с пустыми руками, – идеальная дичь.

Гордыня, придавленная шоком перехода, подняла голову, разжигаемая новой яростью. Как посмели? Как посмели смотреть на него, Ли Сыхёна, как на мишень? Хорошо. Значит, здесь есть правила. Есть те, кто устанавливает порядок. И он его выучит. Первый урок: перестать быть мишенью.

Он снял пиджак – тяжелый, пропитанный потом и чужой пылью кашемир. Скомкал и резко швырнул в самую глубокую тень, создав ложное движение. Затем, движением быстрым, низким и неловким – его тело отказывалось слушаться, – рванул к ступеням, ведущим вниз.

Взгляд, коловший его спину, не отстал. Он следовал за ним, невидимый, неумолимый и терпеливый. Первый урок мира Гордыни был усвоен: здесь ты либо наверху, либо внизу. А пока ты посередине, не принадлежишь ни тем, ни другим – за тобой всегда кто-то наблюдает. И оценивает твою стоимость.

Его первые шаги по скользким ступеням вниз были шагами не исследователя, а загнанного зверя, инстинктивно бегущего от хищника в надежде найти еще более темную нору. И где-то в глубине, под слоем ярости и страха, зияла первая, крошечная трещина в граните его самоуверенности: здесь его прошлые победы не стоили ничего. Здесь он был никем.

Чем ниже он спускался, тем явственнее мир обретал свои черты – грубые, утилитарные, лишенные иллюзий. Воздух густел, наполняясь запахом дыма, человеческого пота, тления и какой-то острой минеральной пыли. Звуки с вершин сменились иными: скрип кожи о камень, шуршание, короткие, гортанные выкрики, больше похожие на кашель, чем на речь. Свет, падавший сверху, становился тусклее, рассеяннее, его заменяло тусклое мерцание факелов и призрачное сияние мха на стенах.

Пещера расширилась, превратившись в гигантский естественный зал. Это была не площадь, а внутренность улья. Люди – если их можно было так назвать – жили прямо здесь, в нишах, на уступах, в грубых шатрах из шкур и обломков ткани. Одни молча копошились у жалких очагов, другие слонялись с пустыми взглядами, третьи торговали, выкрикивая цены на непонятные товары: связки костяных крючьев, мешочки с лишайником, мутную жидкость в черных пузырях.

Сыхён замер в тени у входа, наблюдая. Его аналитический ум, наконец получивший данные, начал строить модель.

Архитектура: Поселение повторяло структуру мира. Самые светлые, сухие и безопасные ниши у сводов занимали те, кто выглядел крепче, чья одежда была менее рваной. Чем ниже и ближе к темным проходам, ведущим, судя по запаху, вглубь, тем больше было сгорбленных, обожженных жизнью фигур, темников и отчаяния.

Экономика: Торговали не деньгами. Обменивали. Еду на инструмент. Инструмент на ткань. Информацию (шепот, быстрый обмен взглядами) – на всё. Валюта здесь была сиюминутной и конкретной.

Власть: Её символизировали не титулы, а физическая сила, количество последователей и контроль над ресурсом – будь то источник менее грязной воды или вход в более безопасный туннель. Он видел, как трое коренастых мужчин с дубинками из толстой кости «собирали дань» с торговца грибами. Тот отдавал молча, с опущенной головой.

Принцип Вертикали. Он управлял всем. Не просто социальным статусом – самой физиологией места. Подниматься вверх стремились все, но путь туда был закрыт для тех, кто родился внизу. А падение вниз было неизбежным, стоило лишь потерять силу, здоровье, волю.

Он думал о своем Пульте, улетевшем в самую тьму, в самый низ этой вертикали. Чтобы добраться до него, ему нужно было не просто спуститься. Ему нужно было понять это падение, научиться в нем двигаться, возможно – возглавить его. Стать силой в этом хаосе, чтобы не быть раздавленным им.

Его размышления прервало движение на периферии зрения. Снова оно. Чувство наблюдения. Но теперь не сзади, а сверху и слева. Он медленно поднял взгляд.

На уступе, в тени арочного проема, стояла фигура в темном плаще с капюшоном. Неподвижная. Слитая с камнем. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лицо, но Сыхён знал – это тот самый охотник. И сейчас он не просто следил. Он оценивал, как дичь ведет себя в новой среде. Делает первые выводы.

Их взгляды встретились через ползала. Всего на долю секунды. Никакой угрозы, никакого вызова. Только холодное, безразличное фиксирование. «Отмечено», – сказал этот взгляд. «Ты теперь часть уравнения».

Затем фигура развернулась и бесшумно растворилась в темноте прохода, оставив Сыхёна наедине с гудящим ульем и страшной ясностью. Он не просто выживал. Он был помещен в лабораторию. И лаборант только что сделал первую запись в журнале наблюдений.

Ощущение было точным, как прицел. Не зуд под кожей, а ледяная точка между лопаток. Кто-то вымерял расстояние до позвоночника.

Сыхён не обернулся. Демонстрация внимания была слабостью и воротами корпоративного лифта, и на скользком камне пещерного зала. Он сделал вид, что изучает торговца сушёными лишайниками, и медленно, с показной небрежностью, двинулся вдоль стены вглубь лабиринта.

Взгляд последовал за ним. Он отставал на три шага, смещался выше, к сводам, потом приникал к земле, к тени под ногами. Это была не слежка. Это была калибровка.

Сыхён свернул в узкий боковой тоннель, слабо освещённый светящимся мхом. Здесь пахло только сыростью и плесенью. Он прижался к холодной стене в углублении, похожем на нишу, затаил дыхание. Ярость, крутившаяся в нём с момента падения, сконцентрировалась в острое, холодное лезвие внимания. Врага нужно знать. Нужно выманить.

Тишина. Только капли воды где-то вдалеке. Он уже начал думать, что потерял его, когда услышал звук. Не шаг. Мягкий, скользящий шорох, будто кожа протерла камень в двух метрах от него. Преследователь не пошёл по пятам. Он предугадал манёвр и перехватил.

Сыхён рванулся вперёд, вглубь тоннеля. Сзади раздался быстрый, лёгкий топот – охотник сбросил маскировку.

Тоннель вывел в небольшой грот. Посередине – грубо сколоченный деревянный стол, разобранные ловушки, глиняные миски. Чьё-то заброшенное рабочее место. Два выхода: узкая щель с запахом воды и сквозняком, и широкий проход к гулу жилья.

Расчёт был прост. Ниша за столом, груда палок. Удар по печени, если попробует подойти. Или в пах. Здесь не до благородства.

Он шагнул в нишу, слившись с тенью, сжимая в руке обломок известняка, подобранный с пола.

Фигура в капюшоне появилась в том же тоннеле, замерла на входе. Её движения были плавными, экономными, лишёнными суеты. Охотник, уверенный, что дичь загнана в тупик. Он медленно повернул голову, осматривая выходы. Его взгляд скользнул по нише, задержался на тёмном пятне – на Сыхёне.

В этот миг Сыхён бросил камень. Не в фигуру. Он швырнул его через весь грот, в кучу пустых мисок в дальнем углу.

Звон разбитой глины грохнул, как выстрел.

Инстинкт должен был дёрнуть на звук. Но фигура не дёрнулась. Лишь повернула голову, оценивая. На долю секунды отвлеклась.

Этого хватило.

Сыхён выскочил из укрытия не в сторону щели, а прямо на охотника. Не для красивого удара – для хаоса. Его плечо со всей силы толкнуло фигуру на стол. Раздался сдавленный выдох, стук, звон костяных крючьев, рассыпавшихся по полу.

Сыхён не стал смотреть. Он нырнул в узкую щель, ведущую к шуму воды. Холодный, влажный ветер ударил в лицо. За спиной он услышал не крик, а низкое, хриплое ругательство, полное такой концентрированной, ледяной злобы, что стало ясно – это не уличный бандит. Это профессионал, и он только что совершил ошибку, недооценив добычу.

Щель вывела на узкий карниз над подземной рекой. Чёрная вода с рёвом неслась в темноту вниз. Пути вперёд не было.

Сзади, из щели, послышался звук шагов. Медленных, уверенных. Охотник пришёл в себя.

Сердце Сыхёна колотилось не от страха, а от адреналина. Он огляделся в панике. И увидел – в стене, в нескольких шагах, почти невидимую трещину, прикрытую свисающими, склизкими корнями.

Он рванулся к ней, раздвинул холодные плети и протиснулся внутрь. Пространство было таким узким, что камни царапали плечи. Он прополз несколько метров и очутился в крошечной, влажной камере, где мог только сидеть, прижавшись коленями к подбородку.

Он сидел в полной темноте, слушая. Шаги на карнизе затихли. Потом – звук осторожного ощупывания стены. Пауза. И затем – тихий, сухой звук, похожий на смешок. Безрадостный. Понимающий.

Потом шаги удалились. Охотник ушёл.

Но Сыхён знал, что это ненадолго. Он не убежал. Он отступил, чтобы перегруппироваться. И теперь знал о своей добыче больше: она не беззащитна. Она может кусаться. А значит, охотиться на неё нужно будет с другой тщательностью.

Сидя в каменном мешке, в кромешной тьме, Сыхён впервые с момента падения почувствовал не просто вызов, а настоящую, расчётливую угрозу. Здесь был враг. Враг, который видел в нём не просто чужака, а цель. И этот враг теперь знал его лицо.

Он оставался в укрытии долго, пока дрожь в руках не утихла. Когда он выполз обратно на карниз, там никого не было. Только рёв воды и вечный мрак.

Теперь у него была новая цель, помимо поиска пути вниз. Выяснить, кто этот сталкер. И нейтрализовать его, прежде чем тот нейтрализует его. В мире, где царила гордыня, первым признаком падения было позволить кому-то поставить себя на колени.

Побег от сталкера оставил в Сыхёне не страх, а ясный, холодный вывод. В одиночку он здесь – добыча. Хищник уже знает его в лицо и не отступит. Чтобы выжить и двигаться дальше, ему нужны были глаза, смотрящие в другую сторону, и знание правил, которых он не понимал. Ему нужен был проводник. Не тот случайный старик, а тот, о ком тот бормотал со страхом. Тот, кто знает дороги вниз.

Он вернулся в основной пещерный зал, но теперь не как потерянный наблюдатель, а как охотник за информацией. Он пристроился в тени у входа, где торговля была оживленнее, и начал искать. Он искал не просто сильного. Он искал того, кто не сломлен. Того, чья воля не растворилась в серой покорности этих стен.

Его взгляд выхватил сцену у одного из чадящих факелов. Трое грубых, крупных мужчин, привычнонахальные, окружили кого-то меньшего ростом. Слышался злой смех и требования. Очередной сбор «дани». Сыхён уже хотел отвернуться – это было частью фона, – когда жертва дёрнулась.

Это была девушка. Её лицо скрывал капюшон, но по силуэту и резким, отчаянным движениям это было ясно. Она не отдавала свою котомку, а прижимала её к груди, пятясь. Один грубо схватил её за руку. И она дёрнулась – не со страхом, а с яростной, животной силой. В свете факела блеснул короткий клинок. Не удар – движение лезвием по воздуху, создавая барьер. Вся её поза, сжатая пружиной, кричала: «Подойдёшь – получишь. И будет больно».

Мужчины заколебались. Они привыкли к покорности. Агрессия, пусть и отчаянная, была не по их сценарию. Обменявшись взглядами и не найдя в них готовности получить порез ради жалкой добычи, они, буркнув что-то невнятное и плюнув, разошлись.

Девушка медленно опустила клинок, судорожно глотая воздух. Она быстро сунула его в складки одежды, поправила котомку и, озираясь быстрыми, привычно оценивающими взглядами, направилась к одному из тёмных выходов из зала. Её путь лежал мимо угла, где стоял Сыхён.