Screenplay 1. Игроманка

Я хочу рассказать тебе о том, как пишут книги.

Писатель откапывает своё произведение из уймы возможных вариантов, как археолог откапывает кости динозавра, чтобы собрать из них цельный скелет. Вот череп – он конечно главный, ребро, ещё ребро, большой позвонок в серединку, маленький в кончик хвоста, эта кость вообще не от этого скелета, а эта, кажется, была когда-то в его ноге. Или в лапе… что там у динозавров, знает кто-нибудь?

Иногда писатели понятия не имеют, к чему приведут их искания в придуманных, но несомненно существующих где-то в других реальностях мирах. В этих случаях получаются особенно захватывающие произведения, потому что герои сами начинают формировать сюжет. Наперебой говорят разными голосами, совершают странные поступки, спорят, подсказывают и направляют, удивляют и пугают. Одним словом – оживают.

Мне хотелось написать немножко грустную, немножко весёлую, страшную и конечно очень красивую сказку о любви. Достаточно волшебную, чтобы принимать её за сказку, но основанную на строгих научных данных – я ведь всё-таки уже взрослая и в чародеев не верю, как ни стараюсь. Я была уверена в том, что даже в рамках привычного мира, где не существует ни драконов, ни оборотней, ни вампиров сказка может получиться достаточно волшебной, потому что о природе нашей реальности мне известно многое. То, что я знаю, меня одновременно пугает, восхищает, будоражит и вдохновляет.

Вот как всё начиналось. Однажды мне в голову пришла простенькая идея, и она показалась мне такой захватывающей, что я не могла её не реализовать. Стало интересно, как всё это будет происходить и чем закончится. Идея заключалась в следующем: влюблённая поклонница похищает своего кумира. Кумир её ни кто иной, как мировая звезда, голливудский актёр и режиссёр, а сама она… ну конечно же авантюристка и мошенница, серый кардинал в преступной организации. Для неё самый лучший способ получить желаемое это просто придти и взять, для неё своё это не обеспеченное надёжной охраной чужое. И неважно, что это – крупная строительная компания или живой человек.

До самого последнего момента я не представляла, чем всё закончится, просто наблюдала за своими героями и записывала за ними. Да, я узнала много нового и удивительного, но признаться честно, эмоционально я очень уставала, потому что герои мои совершенно непредсказуемы и то, что они порой вытворяли, заставляло меня вскакивать со своего кресла и метаться по комнате. Мне хотелось крикнуть им: хватит! Где конец? Прекратите делать это со мной! Мне сложно выносить все эти эмоции, сложно облекать ваши действия в буквы! Но они неумолимо шли вперёд, на ходу развешивая ружья по стенам. Оставалось только брести по их следу

или в их шкуре

по тропе, проторенной ими в толще мироздания, и гадать, куда же мы в итоге придём. И вот история была почти закончена, в конце тоннеля забрезжил свет, я подходила всё ближе и ближе

и ближе и ближе

и всё вроде заканчивается хорошо

Я не ожидала этого! Более того, у меня никогда не хватило бы на это фантазии! Я планировала совсем другое, но кто я такая чтобы что-то планировать. Когда я подошла к финалу вплотную, он дал оглушающий залп из всех развешанных орудий, а потом просто набросился на меня и сделал что-то, что разнесло мои мозги в клочья. Странно, что с развороченными извилинами я написала свою месячную норму за сутки, но я сделала это и отложила рукопись в сторону, не зная, как теперь мне к ней относиться. Я сама-то себе верю? И вообще – себе ли? Я перечитала написанное и увидела ответ. Всё уже существует, не нуждаясь в твоей вере и в твоём одобрении, существовало и будет существовать всегда. Ты не можешь придумать что-то новое, ибо всё уже создано. Выбор за тобой – во что ты хочешь верить?

Во что я хочу?..

Обстоятельства, породившие в моей голове этот финал, были настолько странными, даже мистическими, что я чувствовала такое же смятение, как если бы подошла однажды к зеркалу и увидела в нём совершенно другого человека. Да, сказочка, в которую я попала и в которую приглашаю тебя, на деле вышла несколько красивее и несколько страшнее нежели то, чем она казалась, заманивая издалека. И кстати, не забывай о том, что это сказка. Иногда (не часто – я знаю, как ты этого не любишь) я буду пытаться усыпить бдительность, заселяя твоё сознание какими-то неоспоримыми научными истинами, но не поддавайся на провокации, всегда помни – это всего лишь сказка. И как во всякой сказке в ней говорится просто о сложном. Иногда слишком просто о слишком сложном, но это единственно доступный способ перешифровать терабайты информации, чтобы создать интуитивно понятный интерфейс. Так, делая простые и лёгкие шажки, я и забрела в конечную точку сквозь дебри существующей реальности…

И поняла, что не смогу написать больше ни одного предложения, не смогу поставить даже запятой. Ибо

меня трясёт

чьё это, чёрт бы его побрал, послание и кому?

я сказала всё, что хотела

язык можно улучшать до бесконечности, но я не могла больше ворошить эту махину, потому что

динозавр оживёт и укусит

как бы я ни старалась, как бы ни исхитрялась, я всё равно не смогу превратить его в тот язык, на котором мне хотелось бы говорить, потому что язык, на котором я думаю, не совсем человеческий. Можно бесконечно долго заковывать текст в гранит вечности, чтобы он сохранился на века. При должной сноровке его можно превратить в некое подобие “Цитадели”, но я не хотела этого. Я хотела оставить его вот таким – живым, несовершенным, но стремящимся к совершенству, с большими и маленькими ошибками. К тому же, для меня эта история итак прекрасна, а тебя, может быть, вообще нет, хе-хе. Ладно, ты есть. Но кто ты? Подумаешь об этом после, подумаешь обязательно, я обещаю тебе.

Ну что, детишки, готовы? Тогда облачайтесь в эту неизвестно кем, неизвестно где и самое главное – неизвестно зачем оставленную шкуру. Нет-нет, не спешите, проверьте, чтоб села хорошо, нигде не жала и не тянула, ведь это будет долгий путь. Всё? Поехали.

Однажды в тёмной тёмной комнате…

Глава 1

Каким человеком нужно быть, как нужно прожить жизнь, чтобы тебя провожали миллионы?

Чтобы телевидение, радио и Интернет взорвались однажды утром чудовищной новостью, заставившей плакать весь мир. Чтобы перед воротами твоего дома лежали горы траурных букетов, а люди всё шли и шли и несли всё новые цветы. Чтобы кружащий над этим домом вертолёт запечатлевал затор из скорбящих на подъездной дорожке, а другой вертолёт – толпу на Аллее славы, горящие свечи и завалы из цветов вокруг золотой звезды.

Возле Стейплс-центра притормаживали чёрные лимузины, высаживали приглашённых на мемориальный концерт политиков и звёзд шоу-бизнеса, многие из которых, невзирая на пасмурный день, были в тёмных очках. Кружащие вертолёты транслировали в прямой эфир подробности прощальной церемонии. С высоты птичьего полёта площадь, наполненная одетыми во всё тёмное скорбящими, казалась чёрным беспокойным морем, прилегающие улицы – вливающимися в него траурными реками. С цветами, с самодельными плакатами, с фотографиями в руках, они, потерявшие своего кумира, шли проститься с ним навсегда. В одних только США церемонию транслировали пятнадцать телеканалов, все крупные кинотеатры и бесчисленное множество интернет-ресурсов. К американским посольствам по всему миру стекались тысячи поклонников, несли букеты, повязывали на ограждения траурные ленты, понуро стояли в сторонке или, не стесняясь своих слёз, рыдали на виду у всего мира.

Из эпицентров людского горя камеры выхватывали скорбные сменяющиеся диалоги. Папарацци снимали припухшие лица, брали у заикающихся от слёз поклонников интервью. Некоторые журналисты, возможно, те, которым довелось общаться с навсегда ушедшей звездой лично, разделяли чувство утраты и не задавались вопросом о причинах настолько искренней скорби. Те, для кого он был яркой, но всего лишь примелькавшейся картинкой на экране, пытались понять эти причины. С лёгкой тенью недоумения, просачивающейся сквозь траурную маску, они подносили микрофоны к их искривлённым губам.

– Расскажите, кем Рональд Шелтон был лично для вас?

Отёкшие веки дрожали, голоса срывались, но они отвечали:

– Он научил меня мечтать…

– Это так больно понимать, что мы не увидим больше ни одного его фильма, ни одного интервью. Я всегда так ждала… А теперь больше нечего ждать.

– Я принесла с собой плакат, и вот тут его автограф. Видите? Я уже шесть лет его храню, моя самая дорогая вещь. Мой талисман. Была премьера фильма, и он три часа с нами общался, давал автографы, отвечал на вопросы, пока совсем не замёрз…

– Ну… понимаете, однажды я посмотрел это интервью, не знаю, видели вы, он там ещё со сломанной ногой. Помните? Да, классное интервью. Ну вот, он говорил, что не нужно ничего бояться. Смеялся, что сломанные ноги – это ерунда по сравнению с тем, что даёт свобода от страхов. И тогда я решил…

– Вы помните его глаза? Эти невероятные глаза, я не могу поверить, что они закрылись навсегда, как будто солнце погасло…

– Он изменил мой взгляд на мир. Он ведь всегда говорил: «Выбери цель и иди к ней. Ты здесь для этого…»

– Мой брат очень любил его фильмы. Говорил, что нет чувака круче, делал причёски как у него, говорил как он, отрабатывал перед зеркалом его жесты, чтоб потом клеить девчонок. Когда брат умер, я целый месяц просидела в своей комнате, наедине с его фильмами. Казалось, что брат рядом и тоже смотрит их, и мне было легче. Так и пережила. И вот теперь… простите… теперь мы и его хороним…

– Говорят, что человек жив, пока жива память о нём. Рональд Шелтон не может умереть, он будет жить всегда. В наших душах и наших сердцах.

Дикторы новостных передач по всему миру произносили одно и то же имя снова и снова. Говорили только о нём, будто не существовало ничего другого, но уже в прошедшем времени.

Сделал. Подарил. Запомнился.

Каким человеком нужно быть, чтобы тебя провожала целая планета? И каким человеком нужно быть, чтобы покуситься на жизнь того, кто принадлежит всем?

Глава 2

Я помню свои похороны.

Апрель 2011

Помню, как стояла рядом, пока скрипучие верёвки опускали мой гроб в вырытую яму. А там воды по колено – дождь с самого утра. Небо по ней плачет, говорили они. Опустился гроб, мутная могильная вода, конечно, сразу проникла сквозь щели, и все думали – лучше бы в сухую, нехорошо так. Может, кто-то вспомнил, как не любила усопшая купаться в холодной воде, поёжился вместо неё. Может, это была и я сама…

Меня хоронили в закрытом гробу. Дешёвый, обитый бордовой тканью с неровными рюшами. Вышитый из люрекса или чего-то подобного золотой крест на крышке. Две табуретки, еловые ветки под ногами, безвкусный венок с пластиковыми ядовито-розовыми цветами. Моя обрамлённая в чёрную рамку фотография в руках у какой-то старушки. Гнилой, покосившийся забор, голые корявые ветки садовых деревьев, за которыми уже давно никто не ухаживает. Свинцовое, набрякшее от непролившегося дождя небо. Стая грачей, такая шумная, что их хриплое визгливое карканье слышно даже сквозь толстое стекло. Слышны нетерпеливые вздохи соседских мужиков, пришедших на мои похороны, естественно, только поминок ради. Слышны тихие причитания незнакомых мне или давно забытых мной женщин. Слышны весёлые крики не к месту разыгравшихся детей, за которыми бегает, прихрамывая, толстая ворчливая старуха. Почему я всё это слышу, у него ведь бронированный?.. А, он курит, опустил стекло. Долго смотрю на большие ухоженные пальцы, сжимающие сигарету, наконец решаюсь:

– Дай мне тоже.

– А по зубам тебе не настучать? – выпускает длинную струю дыма у водителя над головой. Тот обмахивается рукой:

– Антон Львович, ведь окно открыл…

– Выйди, подыши.

– Да ладно уж.

Антон раздражённо морщится:

– Выйди, сказал.

пожалуйста, останься, не оставляй меня с ним наедине

Водитель суетливо отстёгивает ремень безопасности, седеющий затылок мелькает между передних сидений, открывается бардачок, что-то шуршит. Дверь распахивается, водитель выходит, слышится лёгкий щелчок доводчика. Последняя затяжка, как обычно, самая длинная, окурок летит в окно, стекло поднимается. Антон поворачивается ко мне.

Я давно не видела этого выражения на его лице, поэтому, видимо, забыла, с кем имею дело.

забыла, как могу его бояться

О нет, он не один из тех угрюмых уголовников с синими наколками, которых воображение рисует при слове «бандит», нет на нём ни золотых цепей, ни тёмных очков. На первый взгляд он кажется холёным и самоуверенным бизнесменом, который проводит в дорогом спортклубе не менее пяти часов в неделю и любит похохотать над изящной шуткой. Но на второй… На второй, более пристальный, более вдумчивый взгляд он производит впечатление человека, которому ни при каких условиях не захочется перейти дорогу. Человека, который не прощает ошибок и никогда не повторяет дважды. Манера держаться холодно и отстранённо, надменность во взгляде, безграничная уверенность в собственной правоте, независимость во всём, и в первую очередь в своих суждениях. Циничная улыбка, придающая лицу выражение усталости, какая бывает у человека, вынужденного большую часть времени общаться с идиотами. Всё это открывается не сразу, но всё же просматривается сквозь сбивающую с толку, превосходно исполняемую роль дружелюбно настроенного собеседника.

Но роль это всего лишь роль, и ты прекрасно это осознаёшь, осознаёшь так же ясно, как и то, что волоски по всему телу начинают вставать дыбом, а холодный пот выделяется в самых неожиданных местах – в промежности, за коленками, на загривке. И тебе совсем не хочется, чтобы он прекратил играть эту роль, ты готов на всё, лишь бы представление продолжалось. Ты подыгрываешь, стараешься быть хорошим – для него хорошим. Говоришь то, что он хотел бы услышать, киваешь, когда он ждёт от тебя этого, нервно смеёшься, приглашённый его специальным выражением лица оценить весёлую шутку. О да, ты становишься превосходным актёром, а иначе и быть не может – ты ведь хочешь пожить ещё немного, не так ли? Ты будешь жить, пока будешь ему нравится, и вот уже включаются скрытые механизмы, о существовании которых ты и не догадывался. Механизмы, которые подсказывают тебе, какое выражение лица подбирать в ответ на каждое его слово, какие интонации должны звучать в твоём голосе и какие жесты должны исходить от твоего тела. Ты, марионетка в его руках, готов на всё, лишь бы он продолжал играть с тобой, лишь бы не наскучить ему. Ведь в его руках не только те ниточки, что управляют твоим телом, но и те, которыми ты привязан к этому миру. Один неверный шаг, и он развяжет узелок, и тебя унесёт в неизвестность, в небытие, туда, откуда ещё никто не возвращался.

– Мы же с тобой договорились, – коньячные глаза вызывающе спокойны.

Такое спокойствие мне хорошо знакомо. Оно появляется в его взгляде за секунду до того, как он отвернётся к оптическому прицелу снайперской винтовки, за пять секунд до того, как он нажмёт на спусковой крючок.

– Антон, я…

Коньячные глаза прищуриваются:

– Ты?..

– Я не смогу! Ты же знаешь, у меня ничего не получится!

– Мы обсудили это. Ты согласилась. Мы приехали к чёрту на рога для чего? Для того чтобы посмотреть, как ты будешь распускать сопли?

– Я не смогу… не смогу… не заставляй меня…

– Спасибо за сотрудничество. Вышла из машины.

– Нет!

Перегибается через меня, открывает мою дверь, толкает в плечо:

– Катись отсюда.

Я упираюсь руками и ногами, в пол, в потолок, хриплю:

– Не надо, пожалуйста! Я сделаю, я всё сделаю!

Катиться мне некуда. Уже некуда. Нужно успокоиться, я делаю только хуже, я рою себе могилу. Настоящей себе, не той, что лежит в моем гробу.

– Иди.

– Дай мне минуту!

Тяжело дыша, откинулась на спинку сиденья, закрыла дверь. Его не за что винить, он даёт мне шанс, ещё один и последний. Я облажалась. Меня узнали. Разоблачили. Рано или поздно, меня бы всё равно поймали. Антону пришлось инсценировать мою смерть, чтобы полиция от меня отстала и не вышла на остальных. Ему не понаслышке известны дотошность и методы следователей, и он ещё не доверяет мне, опасается, что на допросах я сдам всех с потрохами. Выходов было два. Или действительно прикончить меня, или сделать так, чтобы весь мир думал, что я умерла. Первый вариант был предпочтительнее ввиду своей незамысловатости, второй был сложнее, но мне повезло. Сегодня мы хоронили чужой труп, обгоревший в моей машине и обвешанный моими драгоценностями – старый, как мир, беспроигрышный трюк. Я старалась не задаваться вопросом о том, насколько этот труп был мёртв, когда выбор Антона пал именно на него. Меня же ждали новые документы и ссылка в Беларусь или Казахстан на выбор.

– Пожалуйста, – шептала я вчера в трубку, набравшись смелости. – Я не хочу. Есть хоть один шанс, что ты разрешишь мне остаться работать с вами?

– Мы уже всё решили. Билеты на поезд у меня, собирай свои…

– Антон, пожалуйста. Я больше не подведу, обещаю. Если это случится, ты можешь… можешь меня убить.

Кусая ноготь большого, я слушала тишину

– Если б для меня это было легко, завтра тебя бы хоронили по-настоящему, – сказал он.

– Я знаю, я всё понимаю. Я сама себя прикончу, клянусь, тебе не придётся…

– Я подумаю.

Антон резко положил трубку.

И он подумал. И придумал экзамен настолько чудовищный, что мои нервы, которые я по наивности своей считала прочнее стальных канатов, теперь сдавали и лопались. Я слышала этот треск у себя в голове, ещё немного, и от него начнётся мигрень. Я накрыла рукой его ладонь, лежащую на чёрной кожаной обивке между нами.

– Прости. Я просто разнервничалась. Ты знаешь, сколько лет я не видела этот дом?

мне нужна небольшая передышка, нужно собраться с силами

– Сколько?

– Девять.

Девять лет назад здесь состоялись другие похороны. Всё то же самое, те же табуретки с нашей кухни, белые с чёрными ножками, те же старухи. Даже еловые ветки казались теми же самыми, будто их так и не удосужились убрать с прошлого раза. Я повернулась к Антону. Его глаза больше не были спокойными, в них появился намёк на человечность.

– Девять лет назад перед этой калиткой стоял другой гроб, – тихо сказала я. И кажется, он был очень похож на этот, тоже бордовый и с рюшами. Только он был открыт, и в нём я видела последнего родного человека.

ну что, бабуля, твой бог впустил тебя в рай?

Антон потянулся за новой сигаретой. Он много курит, иногда по две пачки в день и это не считая сигар. А мне не разрешает, обещает вырвать губы, если узнает.

– Это было давно, – равнодушно бросил он, чиркая зажигалкой.

– Да, но знаешь, как бывает…

Если долго не приезжаешь в какое-то место, с которым неразрывно был связан в прошлом, хоть десять, хоть двадцать лет, а потом вдруг оказываешься с ним лицом к лицу, все воспоминания набрасываются так, будто специально поджидали тут именно тебя и от времени становились всё гуще, всё концентрированней.

Минуту мы разглядывали толпу возле гроба. Больше половины из них я даже не знала. Были смутно знакомые лица – бывшие одноклассницы и одноклассники, выросшие, превратившиеся в баб и мужиков соседские дети. Они уже давно забыли о моём существовании и вспомнили только теперь, когда по дворам разнеслась радостная весть – похороны, поминки, гуляем. В деревне развлечений не так много, их энтузиазм можно понять. Но деревенских я и не боялась. Меня приводили в ужас машины с московскими номерами – из них выходили люди, составлявшие мой нынешний круг общения. Ещё вчера они работали со мной бок о бок, называли себя моими друзьями, ходили со мной в кафе, болтали со мной по телефону и вот сегодня приехали меня хоронить. Кое-кто плакал. В стороне от общего горя стояла небольшая группа людей. Эти не плакали, они приехали позлорадствовать. Сотрудники обчищенной мной довольно крупной организации, они будут хоронить меня с удовольствием. Я тоже буду себя хоронить, собственно, для этого я здесь. Я буду идти рядом с этими людьми, буду бросать, дождавшись своей очереди, комья земли на крышку гроба, сидеть с ними за одним столом на поминках, произносить речь в память об усопшей…

– Иди, – подталкивает меня Антон.

Я достаю из сумочки очки и тянусь к дверной ручке, замок легонько щёлкает, все взгляды тут же обращаются в нашу сторону. Угрожающего вида чёрный бронированный внедорожник уже давно привлекает всеобщее внимание, все ждут, кто же из него выйдет. Удастся ли моей новой личности их обмануть? Всех до единого? Я создала эту личность меньше чем за сутки, меньше чем за день, всего за несколько часов, и теперь от неё зависит моя дальнейшая жизнь. И жизнь Антона тоже. Он обожает ходить по краю.

И вчера, когда я, не находя себе места, металась из угла в угол в ожидании его звонка, он в очередной раз доказал это.

– Да, – выдохнула я в трубку, увидев на дисплее его номер.

– Ты поедешь на свои похороны, – заявил Антон.

– Зачем? – опешила я.

– Подумай.

Мне не нужно было думать, я знала ответ. Если я хочу работать с ними, я должна уметь избавляться от своей личности, заменяя её новыми, другими. Если я на это не способна, я им не нужна. Мои собственные похороны, на которых соберётся куча знакомых со мной людей, – идеальная экзаменационная площадка. В первую секунду я чувствовала пустоту, ступор, во вторую – облегчение от того, что мне всё же дали шанс, в третью я поддалась панике, понимая, что шансом не воспользуюсь,

немыслимо, невозможно

в четвертую я медленно открывала рот, собираясь продавить «нет» сквозь сдавленное горло, в пятую я услышала из трубки:

– Так я и думал. Денис отвезёт тебя на вокзал завтра в десять.

– Я поеду на похороны, – вырвалось из меня.

Проклятье! Как я могла на это согласиться?! Я что-нибудь придумаю. Выряжусь, например, деревенским подростком, пришедшим поесть салатов на поминках, возьму с собой какого-нибудь мальчишку, дам ему денег чтоб подыграл мне, будто он мой друг, чтобы никто не лез с разговорами к одинокому юнцу. Будем стоять в сторонке, не привлекая внимания. Или…

– Хорошо, – сказал Антон. – Заедем с Вадиком за тобой завтра в полшестого утра.

– Зачем заедем с Вадиком? – прошептала я, чувствуя внезапное онемение всего тела.

– Мы поедем на похороны вместе. Ты и я.

– Антон! Нет!

Если я появлюсь там вместе с ним, внимание всех гостей неизбежно будет приковано к нам. Антона невозможно не заметить, невозможно не смотреть на него. Слишком яркий, слишком большой, вызывающе харизматичный. От него всегда исходят мощные волны уверенности и силы. Его бесполезно гримировать. Замаскировать его можно разве что чехлом от танка, предварительно накачав транквилизаторами, чтобы он не шевелился, не смотрел своими пронзительными коньячными глазами и ничего не говорил. Особенно ничего не говорил. Его голос, сильный, звучный, но в то же время бархатный, заставляет всех и всегда оборачиваться на источник этого звука. Его спутницу будут разглядывать не меньше, всем интересно в мельчайших деталях оценить избранницу настолько импозантного мужчины. На этих похоронах главным действующим лицом буду я настоящая, а не та я, что будет лежать в гробу, это на меня будет направлен лазерный луч всеобщего внимания. Все будут пытаться заговорить со мной, выяснить, кем мы приходились усопшей, что нас связывало. Я должна буду отвечать. Своим голосом. Своим знакомым.

– Что скажешь? – спросил Антон.

– Ты не можешь ехать со мной!

– Хочешь работать в одиночку? Тогда у тебя путь только один. На вокзал. Хочешь работать со мной – работай в команде.

– Хорошо, – разозлилась я.

Всегда злюсь, когда мне страшно. Наверное, это какой-то сбой в системах организма, щитовидка или надпочечники путают что-то, выбрасывают в кровь не те гормоны.

– Завтра в половине шестого утра, – прошипела я.

– Этот твой выбор, надеюсь ты это понимаешь?

– Я понимаю.

– Договорились, – промурлыкал он. – И не вздумай вырядиться мужиком, ты же знаешь, на работе мне нужна женщина. Милая хорошенькая женщина.

Он положил трубку, оставив меня на растерзание собственным мыслям. Нужно было куда– то бежать, что-то делать, готовиться к завтрашнему дню, но я только сидела, со злостью впиваясь ногтями себе же в бёдра. И лишь спустя несколько минут до меня дошёл весь окончательный ужас моего положения. Антон собрался на похороны вместе со мной, если я провалюсь, я утяну и его за собой. Всем, конечно, будет очень интересно, кем он приходится инсценировавшей собственную смерть неудачливой мошеннице. Чего он ждёт от меня сейчас?! Что я, наконец, осознаю и откажусь?!