Послание к обречённым
- -
- 100%
- +
Предисловие
Уважаемые читатели!
Перевернув эту страницу, вы откроете для себя удивительный, загадочный, страшный и прекрасный мир, созданный петербургской писательницей Далией Витта. Открою маленький секрет: проза — лишь одна из граней таланта этого незаурядного человека. Далия выражает себя в музыке, в поэзии, в графике и в кино; и везде её творчество самобытно и убедительно.
Книга «Послание к обречённым», как нам представляется, может стать значительным событием в русской прозе ХХI века. Произведение, позиционируемое автором как «урбанистическая антисказка» не так-то просто укладывается на полку определенного жанра. Элементы фэнтези здесь причудливо сочетаются с философскими эссе (у Иманта Зиедониса это называется «Эпифании»), автобиографические моменты уживаются с жёсткой откровенной прозой, реминисценции к «Апокалипсису» с отсылками к «Маленькому принцу» Экзюпери — «фьюжн», как сказали бы джазовые музыканты. Путешествие Алисы начинается с питерской коммуналки и перетекает в волшебный Город, где её ждут невероятные приключения, тяжелые испытания и встречи с разными персонажами, которые помогают ей осознать себя в этой жизни… И не только.
И ещё одна неизбежно возникающая параллель в силу сходства имён главных героев. Вот уже больше ста лет приключения Алисы Льюиса Кэрролла возбуждают умы миллионов читателей. А теперь представьте, что в наше время в Петербурге появился свой Льюис Кэрролл, да еще и в женском обличье, герои книги которого живут в ХХI веке со всеми его реалиями и симптомами. Только не нужно воспринимать книгу автора как ремейк на книгу великого английского писателя. Это лишь частная аллюзия, которая возникает при чтении романа.
Такой литературный фьюжн пронизан мощным личностным началом. Не зря эта книга создавалась несколько лет. В результате кропотливой работы ничего необязательного или случайного не осталось в ней. Все её герои — Алиса, Крысолов, Ра-Хана, Урсула, Червь и другие подсмотрены в нашей с вами обыденной, рутинной петербургской жизни (а такую книгу мог написать только житель Петербурга) и раскрашены незаурядной фантазией автора, помноженной на его же эрудицию и — что поражает больше всего — на истинно шаманское врождённое ясновидение.
Ещё один важный момент. Обратите внимание на стиль и на язык повествования. Автор наделен талантом точного, ясного и вместе с тем аристократически изысканного обращения со словом. Настройтесь на волну. Читайте, сопереживайте, примеряйте на себя. И вы наверняка почувствуете другие грани, иные оттенки жизни, о которых раньше вы просто не задумывались
Увлекательного путешествия вам!
Светлана Сурганова
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: «ГОРОД»
Глава 1. Гость из подвала
Жарким июльским вечером нечем было дышать. Густой пряный воздух вызывал неприятную жажду и мысли о сиесте, хотя солнце уже коснулось горизонта пылающим краем, а сиеста давно закончилась. Люди изнемогали от тяжести застоявшегося, безветренного лета, набухшего, словно грозовая туча — оттого они ходили сгорбленные, унылые и ко всему безразличные. Некоторые совсем не ходили, а только так, ползали, похожие на жирных синих мух. Самих же мух развелось столько, что стаи их дребезжали разбитой пианолой над ушами несчастных прохожих, назойливо ввинчивая им в головы однообразный пошлый мотивчик.
В старом дореволюционном доме на Набережной снова отключили воду. Дом был огромный, агрессивного ядовито-лимонного цвета, недавно вроде как отреставрированный, но, несмотря на это всё же безумно дряхлый; казалось, его возраст отягощал его собственные стены, и они потихоньку рассыпались от ужаса и стыда. Была там на третьем этаже комната в коммунальной квартире, где обои в мелкий синий цветочек сворачивались трубочками, а единственной достойной внимания достопримечательностью было двухметровое квадратное окно без занавесок. Ещё в этой комнате ночами трещал и лопался паркет, и деловито шуршали по углам поджарые тараканы. А ещё там жила Алиса.
***
«…Кто у меня есть? Никого у меня нет на всём белом свете. Сегодня хозяйка, редкостная мымра и карга, обозвала меня подзаборницей и толкнула в спину. Я так сильно разозлилась на неё, что не удержала равновесие и упала, а теперь на коленке расцветает хищный кровоподтёк, и щёку стягивает мерзкая свежая царапина. Хорошо это? Что ж в этом хорошего: хозяйку закопать бы поглубже заживо, чтобы знала, как толкать без повода в спину, но нет смысла – так я всё равно ничего не добьюсь. Одно слово — сирота. Соседка, божий одуванчик, ходит и подслушивает, а у самой руки трясутся, и я знаю, почему! Она притворяется. Она притворяется сумасшедшей, но на самом деле всё прекрасно слышит и запоминает, докладывая о моём поведении хозяйке. Я видела однажды этих двух дрянных старух на кухне, они сидели, тесно прижавшись друг к другу и шептались, а на лицах у них сияло тупое удовольствие от сплетен и гадких домыслов.
Меня ненавидит застывшая в воздухе жара. Всё остальное кое-как можно перенести, но жару — нет. Она вплывает в мой мозг мыслями о насилии и убийстве, том убийстве, которое я совершала бесчисленное количество раз во сне, но так и не совершила наяву. Ненависть пожирает мне душу, но скажите хоть кто-нибудь: кого я так дьявольски ненавижу, почему слёзы выжигают мои глаза по ночам, почему я задыхаюсь от беззвучного крика и царапаю ногтями стены? Я не виновата в том, что узнала жизнь слишком рано, только никто не поверит ни одному моему слову. Они все зовут меня испорченной, а я хочу стереть их с лица земли за их отвратительные мысли и обывательский образ жизни.
Ночью я снова буду работать, работать, работать, сжимая в жалких пятнадцатилетних объятьях стриженого жирного урода с толстым кошельком для того, чтобы утром пришёл Фриц и всё отобрал, милостиво кинув мне жалкие копейки, дабы я не подохла с голода.
А, вы тоже? Вы тоже, не притворяйтесь, вы такие же, как мои престарелые девственницы — так же до мозга костей порочны, потому что решили, будто я проститутка. Ха-ха-ха!!! Да будет вам известно: я обнимаюсь по ночам с книжными обложками в типографии, потому что пресс всегда занят, непременно занят какой-нибудь цветной ерундой, а руки быстро устают, если прижимать липкие обложки к картону сверху вниз. Мне приходится сдавливать их у груди и ждать, пока вялый разбавленный клей схватит шероховатую поверхность. В эти тягучие мутные минуты я думаю лишь о том, что эта бездарь, тот самый урод, возомнивший себя гением, заказал срочный тираж в пять тысяч экземпляров специально для меня, чтобы я страдала от заката до рассвета в типографской клетке. Незримый писательский образ сливается с книгой, аллегорически становится ею, и вот я уже душу не увесистый том, напичканный сальными шутками и скверными гусарскими похождениями, я душу автора, любезно подставившего мне свою бритую пористую шею»...
Единственным утешением Алисы был подпольный личный дневник, который она вела ровно год и собиралась закончить только тогда, когда сбудется её самая заветная мечта. Никто даже не посягал на оборванную тетрадку светло-коричневого цвета, но владелица берегла её, как зеницу ока, постоянно опасаясь, что мерзкие старухи однажды выкрадут это сокровище и предадут кухонному суду. Там были записаны самые откровенные мысли Алисы, но важнее всего была мечта. Она стучалась в виски и разрывала болью страницы, и даже ручная серая крыса Аза, попытавшаяся как-то раз сжевать целый абзац из описания Алисиных желаний, оставила свою неудачную затею, проникнувшись то ли отвращением, то ли благоговением. Однако, скорее всего, ей не понравилась по вкусу бумага. Азу кормить было нечем. Она мужественно голодала, но от девчонки убежать не пыталась, потому что там, за пределами комнаты, её тотчас бы убили старухи.
Алиса обзывала Азу симпатичными уменьшительными именами и по возможности делилась с ней тощими завтраками. Крыса и человек были повязаны одной судьбой. Они вдвоём медленно погибали от истощения, и, кроме того, были беспредельно одиноки.
***
Позвонил Фриц: проклятый заказ давил, словно могильная плита. Маленькая типография справлялась с трудом, четверо её постоянных работников изнемогали под грудами ненавистных голубых книжек, а время неумолимо приближало день, когда тираж надо было сдавать. Ночью в зарешёченном окне сырого полуподвального помещения вспыхивал тусклый жёлтый огонёк — это приходила Алиса и начинала вести неравную борьбу с врагом. Она знала, о чём говорит. Она видела его, этого пухлого седого господина, когда тот приходил в первый раз — и ужаснулась, только где-то в глубине её души проскользнула внезапно гнусная гаденькая мысль, а чёртово пространственное воображение нарисовало во всех красках убийственную картину с топором и реками крови. Смелости, именно смелости девчонке как раз и не хватало. Фриц, между прочим, давно это заметил. Он мог бы стать её рыцарем в сияющих доспехах, но его не интересовали отношения. Вообще.
Алиса многое испытала в свои пятнадцать лет. Не раз ей приходилось отвечать за содеянное, однако даже после невинных шалостей расплата не заставляла себя ждать долго. И всегда всё как-то сказочно начиналось, но очень обыденно заканчивалось, с неприятными и мучительными последствиями. Именно последствия тянулись за Алисой, словно шлейф из тончайшего тлеющего шёлка, окутывая полудетскую фигуру незримым облаком деградации. И чем гуще становилось это облако, тем более горьким и осмысленным был взгляд тёмно-серых глаз с зеленоватой сердцевиной.
«Я продолжаю искать. Хотя не чувствую никакой радости и удовлетворения от одной даже возможности поиска; ну найду, а что дальше? Хотя, если честно, это невозможно — никто ещё не находил человека, о котором имеется самое смутное представление. Он приходил, но я не помню Его лица; на улице этого человека нет, и, наверное, не было никогда. Я гонялась за Его отражением по чердакам и крышам, по переулкам и перекрёсткам, но Он ускользал. Азулька, крысёныш, молчит и тяжело вздыхает; мне кажется, она видела Его и знает, где нужно искать. Хоть бы кто-нибудь пришёл и сказал: иди, Алиса, в подвал, а потом ниже, ещё ниже, по ступеням, скользким и щербатым, иди и не сворачивай».
***
Вечером двенадцатого июля жара растопила даже стены. Над городом повисли удушливые испарения из открытых канализационных люков, горизонт дрожал неровной прерывистой линией, словно намеревался упасть в обморок. В ободранной комнате с громадным окном отходили, звеня, обои в синий цветочек, и темнели по углам кучки заморенных высохших тараканов. На пыльном стекле, которое пересекала ветвистая трещина, похожая на молнию, играли ослепительные солнечные блики. Алиса валялась на полу, пытаясь догнать истаивающий след прохлады, но паркет немилосердно грелся в световом пятне, начиная как будто даже дымиться. Проклиная все окна, выходящие на Запад, забытая миром девчонка играла в одну очень приятную для воображения игру. Затворница, невольница… Она училась танцевать танец живота, а Он стоял позади и смотрел. Она ловила Его дыхание, слышала, как хрипит воздух в лёгких, натыкаясь на неясную преграду: для неё Он был всегда смертельно болен, бледен и нечеловечески прекрасен. Смысл игры состоял в том, чтобы накалить восприятие до предела и вздрогнуть от Его настоящего, реального прикосновения. Глюкомания — опасное изобретение Алисы, виртуоза изощрённых ментальных действ; трясина медленно засасывала и, в конце концов, дарила несравнимое с чем-либо удовольствие. Она на самом деле чувствовала эти пальцы на своём плече! А потом внезапно и жестоко засыпала.
Вечер клонился к ночи, жара спадала. Алиса, уныло прислонившись к стене, слушала голоса старух, звенящих посудой. На этот раз ей не удалось дождаться желанного прикосновения прекрасного наблюдателя; то ли концентрация сбилась, то ли Аза помешала крысиной вознёй, но печали из-за этого почему-то не было.
— Какое счастье, что сегодня не надо обниматься с обложками! — громко сказал внутренний голос девчонки, и до неё внезапно дошло ощущение тихой радости от временной свободы. Она встала на четвереньки и медленно поползла в сторону проигрывателя. Пыльная виниловая пластинка звонко затрещала под гнутой иглой, толчками выбрасывая в воздух тягучие звуки блюзовой мелодии.
Воцарился чарующий транс, депрессия, спрятанная мнимым освобождением от бесконечного заказа, новая пронзительно-жуткая игра в глюкоманию. В тот самый момент, когда Алиса, наконец, на несколько секунд застыла в блаженстве, чувствуя невидимую тёплую руку где-то между лопатками, дверь комнаты открылась. На пороге стоял незнакомый человек высокого роста; от него валил пар с откровенным запахом подвала, а в руке шелушился огрызок трубы. «Сантехник», — подумала Алиса, моментально очнувшись от приятных иллюзорных переживаний. Незнакомец равнодушно посмотрел на обитательницу комнаты белёсыми выцветшими глазами и сделал пару шагов по направлению к окну. Голос его, внезапно прозвучавший в пустой комнате, оказался неприятно трескучим и словно надломленным по краям:
— Я не сантехник. Я Крысолов. Но твоя крыса мне не нужна. Она, увы, не представляет для меня антикварного интереса.
Алиса остолбенела. Откуда здесь появился этот чудак? Тем более, словосочетание «антикварная крыса» повергло её в глубокий шок.
— Такого не бывает, — решительно заявила она, подходя ближе к незваному гостю, но тот брезгливо отстранился и надменно произнёс:
— Ещё как бывает. Не знаешь — не говори, а то станешь такой же, как я. И вообще, ты ведь о Нём думала? Ну и думай себе дальше, я вот взял и пришёл по приказу, как человек подневольный.
И несговорчивый Крысолов с противным скрежетом откусил кусок ржавой трубы, меланхолично двигая при этом челюстями. Он жевал долго и упорно, потом шумно причмокнул и проглотил. Его некрасивое лицо преобразилось, но только на мгновение; и хотя Алиса всё равно ничего не поняла, он шагнул ей навстречу, положил ей руку на плечо, чтобы она не сомневалась в его Крысоловском реальном существовании, и сказал:
— Иди, девочка, в подвал, а потом ниже, ещё ниже, по ступеням, скользким и щербатым, иди и не сворачивай, а потом увидишь, что будет дальше.
Глава 2. Нисхождение
— Одна я никуда не пойду! — мрачно заявила Алиса, с категорическим видом усевшись на пол, хотя её сердце забилось в груди гулко и часто от вымышленных слов, услышанных наяву. У неё были все основания не доверять этой странной личности, чьё прозвище мало походило на имя порядочного человека. К тому же девчонка подозревала, что явление странного гостя может быть следствием её фантастической игры, а значит, оно нисколько не отличается от обычной галлюцинации. Крысолов тяжело вздохнул и сгорбился, будто неприязнь, витающая в комнате, мгновенно высосала из него все силы. Казалось, он расстроен до глубины души. В его мутновато-сизых глазах едва заметной искрой промелькнул огонёк раздражения и любопытства, но эта спонтанная вспышка интереса к другому живому существу сгинула моментально, как исчезает в Неве утопленник. Вода просто слизывает его широким мокрым языком и всё.
— Удивительная тупость, — грубо заметил Крысолов, подходя к легендарному окну и презрительно сплёвывая с высоты третьего этажа.
— Ей предлагают путешествие, равное по своему масштабу только рождению или смерти, посылают меня в проводники, а она, видите ли, смеет сомневаться в моей скромной персоне! Да кто же тебя отпустит туда одну!
Алиса мгновенно догадалась, что Крысолов нарочно сердится, чтобы у неё не осталось выбора. Тут же перед глазами всплыли тщательно скрываемые воспоминания о том времени, когда Алису никто не мог обозвать или обидеть, потому что были живы родители. Девочка в розовых очках, в белом платье с пышными кружевами и с вечным мороженым, тающим прямо в руках. Вечным, потому что так было всегда, ровно до того момента, когда прекрасная леденцовая жизнь перевернулась вверх тормашками в свободном падении машины с моста. И когда бездыханную Алису успели вытащить вовремя, потому что за шесть километров до аварии она, словно по наитию, накрутила на безликую чёрную пластмассовую ручку — до конца — боковое стекло старенькой иномарки.
Выбора не было. Иллюзорные игры и ночные вызовы в типографию превратили жизнь в существование, а существование в прозябание и отчаянную борьбу за каждое новое утро. Крысолов был тысячу раз прав.
— Я согласна, Крыс. Ты ужалил меня в самую больную точку, но ты имеешь на это полное право, хотя мне и не нравится твоя дурацкая манера жевать ржавые трубы.
— Я исчезну, Аленька, если перестану так делать здесь, наверху.
Что?! Как он назвал её?! Задыхаясь от безумной догадки, которая молнией поразила её воспалённый подростковый мозг, Алиса вдруг бросилась ему на шею с разбега, слепо уткнувшись в лацканы пыльного пальто, сцепив пальцы у него за спиной и не сдерживая внезапных рыданий.
— Признайся, признайся, пожалуйста, скажи, что ты — это Он, скажи мне, ведь правда, ты — это Он?!
Крысолов с силой прижал её к себе, зарываясь длинным острым носом в её пушистые чёрные волосы, бормоча дрогнувшим голосом:
— Нет, милая девочка, Он далеко, а я нигде, то здесь, то там; меня прислали к тебе для того, чтобы показать дорогу, самую короткую и прямую дорогу в Город.
— Значит Он в Городе? — прошептала Алиса, вытирая слёзы и постепенно приходя в себя. Она не знала и не видела никаких других городов, кроме Санкт-Петербурга, но что имел в виду Крысолов? Хотя ей сейчас было настолько всё равно, что даже если бы он сказал, что Город, в котором прячется исполнение всех её желаний, находится где-то на звезде Антарес — она бы не раздумывая бросилась бежать по млечному Пути до самого созвездия Скорпиона.
Крысолов не ответил на последний вопрос. Внезапно на него нашло странное восторженное оцепенение. Оно выбило из ослабевших пальцев незваного гостя остаток наполовину съеденной трубы и повалило высокого и крепкого мужчину на паркет, где он и остался лежать, бессмысленно улыбаясь. Алиса сначала испугалась; потом страх прошёл. В конце концов, она тоже легла и, свернувшись калачиком, принялась громко и обиженно дышать. Приступ окаменевшего восторга длился не меньше часа. За это время Алиса успела три раза передумать и три раза рассердиться по поводу услышанного. Но в итоге она всё же прониклась к лежащему рядом существу солидарностью и доверием. Он ведь так же, как и она, был абсолютно одинок и так же остро нуждался в ком-то другом.
«…Часто мне кажется, что я ненастоящая. Просто не может быть настоящим этот пронзительный ужас, который постоянно меня окружает. Давящее чувство безысходной тоски просто уничтожает меня изнутри. Иногда мне очень хочется пустить свою жизнь под откос, чтобы было не жалко, чтобы всё быстро кончилось. Спросите тех врачей, которые спасли мою идиотскую жизнь: зачем?! Я похожа на зеркало, в которое кто-то от бессильной злобы со всего размаха кинул тяжёлую хрустальную вазу. Зеркало раскрасилось трещинами и стало отражать само себя, точно так же, как и я: теперь я вся в трещинах. А ещё мне постоянно снится метро и берег какого-то печального серого моря. Что я там делаю? Что я здесь делаю»?
Крысолов ни с того ни с сего тяжело вздохнул и медленно поднялся с пола, качаясь, словно парусник, потерявший мачту во время шторма.
— Где твои родители? — вдруг спросил он всё таким же тёплым голосом, от которого у Алисы мурашки пробежали по спине.
— Погибли, — коротко ответила она, пытаясь противостоять ураганному вихрю воспоминаний. Погибли, бывает. Зачем задавать такие вопросы? Алиса была уверена на сто процентов, что Крысолов знал о ней абсолютно всё.
И тогда незнакомец из подвала, где сопели доисторические коммуникации, где озверевшие голодные крысы, точно такие же, как Азуля, но в сто раз более несчастные за неимением хозяина, бегали и шуршали острыми загнутыми коготками, этот незнакомец, охотящийся за антикварными тварями, вдруг открыл дверь в коридор нараспашку. Он сделал это таким натренированным и автоматическим жестом, будто всю жизнь ютился в подобной коммуналке.
— Пойдём, нам пора.
Бережно, почти что нежно, Крысолов посадил тихо пискнувшую Азу в свой широкий карман, оборванный по краям, и, улыбнувшись, поклонился Алисе, как королеве. Ручная крыса хмуро выглянула из недр пропахшего плесенью кармана и неодобрительно посмотрела на хозяйку, словно та совершила предательство. Алиса упрямо поджала губы и без единого звука выскользнула в коридор. Ей казалось, что над ней издевается её собственная фантазия. Вот спустится она вниз по лестнице, обернётся, а за спиной повиснет досадная пустота. И ни Города тебе со всеми его безграничными возможностями, ни Крысолова, только одна головная боль и надоевшие до тошноты мысли о никому не нужном завтрашнем дне.
— А вот не надо так думать! — сурово заметил Алисин проводник прямо ей в спину.
— А надо было сразу признаться, что ты умеешь читать мысли! — дерзко огрызнулась девчонка. Спустя миг она мчалась по щербатым ступеням, ловя обострённым слухом эхо остервенело хлопнувшей входной двери, и за руку её жестоко тянул Крысолов, перемалывая грубыми огромными сапогами по три ступени сразу, словно ноги у него были металлические.
«Старые ведьмы наверняка обрадовались моему исчезновению! Они, пожалуй, подождут недельку и сдадут мою комнату ко всем чертям. Флаг им в руки: рвать прошлое надо без надежды на возвращение. Сегодня второй день моего пребывания в Городе, сижу на обочине и пишу вот этот дневник. По телу течёт приторный местный воздух, я всасываю его вместо еды и воды, и теряю голову, и совсем не хочу возвращаться. Никогда».
Паутина, сырость, вонь крысиных испражнений, хлюпанье и журчанье, сквозняки, запутанные лабиринты. Вот, собственно, и все прелести подвала дома на набережной; честно говоря, Алиса даже смутно не могла представить себе, как отсюда можно было попасть в другое измерение, именуемое Городом.
— Крыс, а скажи: у вас там все так по-дурацки называются, как ты, или у кого-то всё же есть нормальные человеческие имена?
Силуэт идущего впереди Крысолова скорбно дёрнулся, но ответа не последовало. «Тьфу ты», — Алиса, — «какой принципиальный». Она уверенно шла на звук шагов и на запах металла, исходивший от пальто нового друга, хотя ни одного источника света в подвале не наблюдалось. Спустя двадцать минут девчонка демонстративно остановилась. Шаги Крысолова моментально стихли.
— Объясни, наконец, сколько нам ещё идти? У меня такое ощущение, что мы ходим кругами по этому жуткому подвалу. Может быть, ты вообще маньяк какой-нибудь? Зарежешь меня и бросишь в протухшей стоячей воде. И никто меня не найдёт.
— Дура, — грустно произнёс Крысолов, — ты облила меня словесной грязью всего лишь от страха, но за это тебя можно простить. Первый раз тоже вывел меня из себя. И не вздумай убегать или доставать из кармана зажигалку, всё равно уже поздно.
Алиса, вскинув тонкие брови до самой чёлки, медленно разжала пальцы и вынула руку из кармана. Она начинала уставать от переизбытка впечатлений, и потому следующий отрезок пути, несоизмеримо более долгий, прошла тихо и послушно, никуда не ответвляясь по дороге и не высказывая вслух язвительных замечаний. Наконец, Крысолов остановился:
— Обними меня, девочка, больше я тебя здесь не поведу.
Обессиленная Алиса снова сцепила худые руки за спиной проводника; влажная темнота клубилась вокруг, раскрывая и складывая мягкие крылья.
— А в Городе красиво? — спросила Алиса наобум, хотя она хотела не спросить, а попросить об одной вещи, но Крысолов — вы же знаете — умел читать мысли.
«Когда он поцеловал меня, я закрыла глаза, что непозволительно, не влюбилась же я в него на самом деле. Никогда не закрываю глаза. Фриц как-то говорил мне, что я холодная и злая, и с моралью у меня беда, но как же далеко это от правды»!
— Всё, уже всё, остановись!
Алиса глубоко вздохнула и открыла глаза. После чего снова их зажмурила, обхватив голову так, как это делают люди, поспешно убегающие от неумолимо надвигающегося несчастья. Он был смертельно болен, бледен и нечеловечески прекрасен. Болезнь буквально пронизывала каждую линию, каждый изгиб его причудливого тела. Бледный лиловый свет нехотя переливался через края чашеобразных фонарей, чьи бесконечные цепи, пересекаясь, убегали во все четыре стороны. Его красота убивала прямо на месте — Алиса, бедная Алиса, неужели ты не узнала это место, ворота в твой любимый мир, куда ты неоднократно проваливалась во снах по ночам и во время своих одиноких печальных игр?
***
Крысолов отошёл подальше и широким отеческим жестом попытался охватить оглушающую красоту раскинувшегося вокруг мегаполиса.
— Добро пожаловать в Город! — сказал он и засмеялся.
Глава 3. Башня Бенгала
«Я могла бы быть известной, уставшей от всего личностью. Бесконечные променады по магазинам, ленивые взгляды из-под тяжёлых век, испепеляющая вседозволенность, которая уже не греет. Подобострастные улыбки продавщиц, девушек ничего-себе-но-не-высший-класс. Какая разница, сколько стоит этот кусок тряпки, оформленной под навороченное модное платье? Когда говоришь «сдачи не надо», а в это время кассир обалдело прячет по карманам чаевые, равные месячной зарплате? О, я всё это проходила мысленно, пусть понарошку, но мои видения гораздо сильнее иных настоящих событий. Господа, кому нужны известность и богатство без счастья? Иду, фланирую по Пассажу, словно заблудившийся вертолёт, а в сердце такая зверская пустота, что хочется выть прямо тут, в Пассаже. Потерянный, сбившийся с курса вертолёт, который давно забыл, что такое тепло человеческих объятий. Злой, нехороший, обречённый вертолёт».