Детство в Маленьком Париже

Глава 1 Особняк на Монтвилос

Было раннее воскресное утро, я лежала в теплой комнате под одеялом, сна уже не было, как и сил встать с кровати. Сегодня мне исполнилось 55 лет. Я родилась не просто в ночь на двадцатое октября, а в 00 часов 00 минут (так, по крайней мере, свидетельствовала сама роженица).

Поэтому, когда возник вопрос о дате моего рождения, родители выбрали не девятнадцатое, а двадцатое число октября, дату рождения моего брата, тем самым объединив наши дни рождения, с разницей в два года.

В Советское время у россиян было три основных праздника: Новый год, Старый Новый год и День рождения.

День Рождения с возрастом превратился в самый опасный день. Общество намертво привязывает нас к датам: рождения, совершеннолетия, пенсии, смерти. Даже если мы не считаем, нас сосчитают. А как же иначе?

Мне было двенадцать лет, когда отца перевели служить из Латвии в Литву, в город Каунас.

Так как свободных квартир в военном городке на момент нашего переезда не было, отцу предложили на выбор две квартиры: одну – в центре города, а другую – на чердачном этаже особняка на Зеленой горе.

Квартира в центре города на проспекте Ленина была коммунальной. Когда родители решали квартирный вопрос, дверь в коммунальную квартиру им открыла полная, ярко накрашенная женщина. Особа импульсивная и довольно напористая сразу стала диктовать свои требования по уборке мест общего пользования, предъявлять права на внеочередное посещение ванной комнаты.

– Нет,– сказала мама,– лучше мы будем жить на чердаке, чем делить жилье с этой дамой!

Так мы попали в квартиру на улице Монтвилос.

Этот особняк на Зеленой горе, в котором мы поселились, был построен еще до 1939 года, при первом президенте Антанасе Сметана в Литовской Республике. Здание считалось двухэтажным. На каждом этаже – по две квартиры. Комнаты в квартирах двух полноценных этажей были большие, квадратные, с высокими потолками и большими окнами, которые пропускали столько света, что улавливалось колебание воздуха. Я совсем не помню, кто занимал первый этаж, второй же – занимали две семьи: отставной генерал Щепкин с женой и еще семья из трех человек – отец с двумя взрослыми детьми: двадцатилетней студенткой института физкультуры и ее младшим братом. Со слов Щепкиной, эта семья была неблагополучной. Да и как иначе можно назвать семью, в которой когда-то умерла любимая жена и нежная мать. Соседские дети, не чувствуя по отношению к себе доброжелательности, не жаловали Щепкину . Эту полную, крепкого телосложения женщину, высокомерную и неласковую, они прозвали Щепечихой.

Генерал же был лыс, улыбчив и на вид прост, но соответствовал своей жене по массе тела: они уравновешивали друг друга на чашах весов – две квадратные гири, гладкие и блестящие. Только глаза генерала излучали ум, доброжелательность и интерес к собеседнику. Их квартира просто ввергала в транс из-за абсолютно стерильной чистоты. Все в доме Щепкиной блестело, как лысина у генерала. Даже возникало сожаление, что все усилия столь мощного организма Щепкиной были брошены на борьбу с пылью. Я полагала, что у этой семейной пары просто не могло быть детей, ведь дети – это вечный хаос и беспорядок. Но, как оказалось, дочь была, правда, у генерала от первого брака.

Мой отец, как всегда, сотворил чудо преобразования обветшалого и запущенного прежними жильцами мансардного этажа, когда-то предназначенного для барской прислуги, в достойное жилище капитана контрразведки. Правда, квартира была предоставлена отцу "по-договору" – на время отсутствия военного, отправленного служить за границу. Это был существенный недостаток, так как после возвращения военнослужащего квартира должна была быть нами освобождена.

Я и сейчас завидую тем, кто вселялся после нас в квартиры, превращенные отцом во вполне приличное по тем временам жилье. Особенно много времени отец уделял полу: паркет он циклевал и покрывал мастикой, мы же с братом были обязаны каждый день, вооружившись щетками, натирать его до блеска.

В Латвии, где мы жили до Каунаса в военном городке за Тукумсом, в двухэтажных деревянных постройках – бараках, пол в трехкомнатной квартире был дощатый. Отец очистил доски, покрасил, покрыл лаком. В военном городке такое отношение к квартире, в которую лишь на короткое время вселялась семья военнослужащего, было редкостью.

Так наша семья поселилась на Зеленой горе, на улице Монтвилос, на третьем чердачном этаже двухэтажного особняка. С улицы третий этаж не просматривался, его скрывала красная черепичная крыша. Потолки в трехкомнатной темноватой квартире были невысокие.

Этот грандиозный ремонт в квартире, как и было заведено, отец организовал при своем непосредственном участии перед нашим переездом в этот особняк. У отца были золотые руки, а возможность использовать грузовую машину и солдат делали отца всесильным. Он вывез три машины мусора, очистил чердак, устранил сток в кухне. В буржуазной Литве особняк был в частной собственности и верхние чердачные помещения предназначались для прислуги.

После произведенного ремонта трехкомнатная квартира превратилась в игрушку, правда, это для совсем неизбалованных слоев населения второй половины шестидесятых годов: при наличии ванной комнаты, горячей воды в ней не было. Квартира состояла из двух комнат: восемнадцать и пятнадцать квадратных метров, была еще третья комнатка – совсем маленькая, типа предбанника перед ванной комнатой, со скошенным небольшим окном. Коридор, длинный и узкий, делил квартиру на две части: правую и левую. Справа по коридору располагались – предбанник и гостиная, слева – кухня и спальня. В конце коридора был выход на чердак. Чердак после вывоза мусора и хлама стал чистым, просторным, там отец установил для нас с братом теннисный стол. К особняку прилагался яблоневый сад, все деревья в котором были поделены между соседями. Нам досталось три дерева. На чердаке круглый год пахло яблоками. Отец ставил вино.

В военных городках частенько соседи приходили смотреть на результаты папиного труда по облагораживанию жилья.

Теперь в нашей квартире на Монтвилос гости стали редкостью. Мамина профессия учительницы требовала, как минимум, десятичасовой занятости в школе, а в остальное "свободное время" ее ждала проверка тетрадей, подготовка к занятиям. Мама готовила, стирала и в то же время, одновременно, проверяла литературные творения своих учеников. Только высокие стопки тетрадок на ее тумбочке в спальне, казалось, никогда не таяли. Но это – на первый взгляд, на самом же деле, каждый день хрупкая, элегантная женщина несла из дома в школу и обратно не менее пяти-шести килограммов школьных тетрадок и книг.

Мама проверяла тетрадки лежа, очень близко поднося их к глазам из-за сильной близорукости. Она никогда не носила очки, и никто о ее плохом зрении не догадывался, но порой обижались, что мама проходит мимо и не здоровается. Каюсь, я иногда пользовалась маминым плохим зрением, когда поздно возвращалась, порой не одна, и видела, как мама, волнуясь, идет мне навстречу, тогда я переходила на другую сторону, обгоняла ее, и бегом возвращалась за ней со словами:

– Я уже давно пришла, а тебя нет!

Все мамины приятельницы работали в школе вместе с ней. Иногда она бывала у них в гостях, но так как они жили рядом со школой, которая находилась по масштабам трехсоттысячного города далеко от центра, ответных визитов не было. Да и выходной был один – воскресенье.

В День рождения, который у меня со старшим братом совпадал, при разнице в возрасте два года, в центре длинного праздничного стола в хрустальном графине переливалось желтым янтарным цветом молодое легкое вино. В нашей семье было принято отмечать только Дни рождения детей. Гостями тоже были только дети, впрочем, уже подростки. Я приглашала своих подруг, брат – своих подруг и друзей. Мама накрывала большой праздничный стол и уходила к приятельнице, прихватив угощения (сейчас мне это кажется странным, редко в какой семье способны на такое самопожертвование). В свою школу она тоже в этот день приносила пироги и сладости. Отец, как и обычно, был в командировке.

Мы включали проигрыватель, танцевали. Мне всегда на собственном Дне рождения было радостно, и казалось, что так же радостно всем гостям. Мать очень вкусно готовила. Стол украшали блюда, приготовленные только по случаю Дня рождения: украинские вареники с вишней в собственном соку, которую нам присылала бабушка в посылке в полиэтиленовых пакетах из Хмельника. Вареники мама раскладывала в большие овальные блюда и сверху заливала вишневым желе. Узбекский плов был приготовлен из крупного желтого узбекского риса, присланного дядей из Ташкента. Соленые и маринованные грибочки, огурчики и помидорчики, приготовленные мамиными умелыми ручками еще в Латвии, переливались всеми цветами радуги с хрустальных салатницах, а вкуснее маминых украинских голубцов я ни у кого не ела. На десерт же – вишневый штрудель с изюмом и грецкими орехами. Конфеты на День рождения закупались килограммами. Вид праздничного стола нас, детей, восхищал, наполнял легкие кисло-сладким ароматом, а пока мы предвкушали наслаждение, у нас вырастали крылья, и мы парили, парили над этим восхитительным праздничным столом.

Позже, по истечении многих лет, заходя в рестораны, или проходя мимо них, я останавливалась, принюхивалась, пытаясь уловить знакомые запахи из моего детства. Иногда, вроде бы …, а может, казалось.

Теперь, после переезда в Каунас, отец, пребывая в постоянных командировках, все реже появлялся дома. Его присутствие уже тяготило нас, детей: выбивало из привычной атмосферы комфорта. Когда он возникал в проеме двери, мы не видели его глаз, взгляд его скользил вдоль прихожей, тут же останавливаясь на разбросанной детской обуви, и из его, уже ранее созревшего раздражения, выплескивалось:

– Нет порядка! Здесь может танк потеряться!

А так как порядком в доме занималась исключительно я, замечание и было адресовано мне.

– Ты не делай все сразу, – поучал меня отец, – вначале прибери обувь в прихожей: носки должны смотреть в одну сторону, пятки- в другую.

Его замечания были справедливы, но никак не гармонировали с нашей детской энергетикой.

Для нас прекрасная детская жизнь не наполнилась бы еще большим светом от правильно выстроенной обуви, отсутствия морщинок на покрывале и скатерти, ровных стопках выглаженного пастельного белья. Занудство, как мы считали, да и только.

А вот затянувшееся пребывания отца в доме, когда он что-то делал своими, действительно «золотыми» руками, и пытался чему-то обучить моего брата, всегда заканчивалось одновременным воплем двоих:

– Руки не тем концом вставлены! – рычал отец на брата, даже мог, как впоследствии утверждал брат, отвесить подзатыльник.

– Я уйду из дома! – кричал брат.

Я никогда не была свидетелем рукоприкладства отца, я слышала только угрозы. Иначе бы не промолчала.

Когда-то, это было еще в Венгрии, я допоздна играла во дворе, и брат прибежал за мной встревоженный:

– Тебя ждет отец с ремнем.

Чувствуя угрозу, я с распростертыми объятьями бросилась к отцу, чего раньше никогда не делала, и отец спрятал ремень. Это был единственный случай грозящего наказания, и тот несостоявшийся.

Мама-педагог предоставила нам полнейшую свободу, которой мы пользовались в мирных целях. Она уходила на работу в свою школу рано утром, приходила вечером, тут же начинала, напевая, готовить обед, одновременно проверяя сочинения своих двоечников, полулежа на кровати. Готовила мама изумительно, а отец очень любил поесть: благодаря любимым пельменям у него рано вырос живот, который мы, будучи еще совсем маленькими, частенько поколачивали своими крохотными ручками, конечно, с шутливого маминого подзадоривания.

Когда мы переехали в Каунас, меня определили в седьмой Б класс русской школы. Для нас, детей военнослужащего, было привычным через каждый год, два, три менять школу, республику, или даже страну. Непривычным было как раз долгое пребывание в одном месте. Только через годы я поняла, насколько важно для ребенка учиться в одной школе в большом городе и сколько возможностей для будущего это сулит. Не мы, дети, выбирали такую цыганскую жизнь. Но войдя во вкус такой жизни, трудно остановиться. Потребность постоянных перемен никогда уже не оставляла меня. Я всегда была готова сесть в поезд и ехать. А когда наблюдала за проходящими мимо поездами, завидовала пассажирам.

Дети военнослужащих имели так называемые преимущества – свободу выбора: изучать, или нет язык, на котором говорило местное население республики. Но разве есть ребенок, который бы отказался от официально разрешенных прогулов уроков. Может и стоило изучать языки: венгерский, украинский, латышский и тогда литовский, но, как нормальный среднестатистический ребенок, у которого есть право выбора, я отказалась, о чем потом, по прошествии восьми лет, очень сожалела. А прогуливала уроки я всегда с большим удовольствием. Мама говорила, что лень родилась раньше меня. И это было правдой. Я испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие, когда вместо уроков садилась на велосипед и колесила по Дубовой роще Зеленой горы. Я знала, что за все, происходящее в моей жизни, несу ответственность сама, сама и выбирала. Просто жизнь меня еще не била, не наказывала, не учила. Это тоже было потом. Мама никогда ни во что не вмешивалась, предоставив мне полную свободу.

В седьмом классе я подружилась с Танюшей, она жила недалеко от нас, думаю, этот факт и сыграл основную роль в нашей дружбе. Слишком уж разными мы были. Танюша – бесхитростная, открытая, эмоциональная, вся – как на ладони. Я в детстве была более сдержанной, романтичной, задумчивой, следуя примерам русской классической литературы – прямо Татьяна Ларина, ждущая своего Евгения Онегина. Томик Пушкина у меня всегда лежал на столе и был лекарством от плохого настроения и двойным удовольствием при благостном состоянии духа. Я знала несколько поэм Пушкина наизусть, но желание было изучить все, особенно поэму "Евгений Онегин", ведь многие известные артисты того времени читали ее наизусть по телевизору. А среди прозаиков всегда предпочитала Чехова.

Танюша была дочерью подполковника, а я дочерью всего-то вечного капитана контрразведки. Ее отец, приземистый, широколицый, курносый мужчина, частенько приходил домой навеселе и, встретив нас, двух девчонок, с умилением интересовался:

– Ну что, как дела, собаки? – это было его любимое и самое ласковое обращение к нам.

Мать Татьяны в молодости жила в Эстонии и батрачила на хозяев. Женщина высокая, крепкая, с большими, широкими ладонями и ступнями, ходила враскорячку, немного раскачиваясь из стороны в сторону. Они были очень похожи, Танины родители, а Татьяна – похожа на них. Я бы написала их общий портрет: слева разместила бы высокую, по-крестьянски крепкую, маму Татьяны, посередине – сероглазую, широкобровую, курносую, пухлогубую Танюшу, с необыкновенными, вьющимися мелким бесом, дымчатыми волосами, такую ранимую, восторженную, доверчивую, такую родную! А справа я бы разместила приземистого бравого подполковника, будущего полковника и грозу неучей Московской военной академии. При этом у всех троих было бы почти одно лицо.

А ведь у Танюши был еще брат, но он почему-то не вписывается в семейный портрет моего воображения.

После того, как несколько лет назад Антонину Ильиничну сбила машина, она постоянно жаловалась на здоровье.

Брат Татьяны был очень симпатичным, старше ее на три года, в мать высоким, таким же курносым, широколицым и губастым, но отличался редкой красоты телосложением, словно над его фигурой потрудился сам Микеланджело Буонарроти.

В десятом классе Володя влюбился в девочку, которая прославилась в русскоязычных кругах своим "легким" поведением, в довершение ко всему, девочка была еврейкой, что тоже не особенно приветствовалось в военных кругах. Влюбленные ходили по городу, держась за руки, такие счастливые, что прохожие оборачивались и улыбались им вслед. Девчонка – хрупкая, черноволосая, маленькая, он – выше ее на две головы, оба, словно сошедшие с картины Пабло Пикассо "Девочка на шаре" розового периода с отголосками голубого, что создавало тревожную незащищенность их бытия. Ребята увлекались гимнастикой, и, скорее всего, познакомились в спортивной секции.

(Надо отметить, что бывшая столица Литвы была самым спортивным литовским городом: Литовский спортивный институт был кузницей национальных спортивных кадров, которые прославились не только в Союзе, но и за рубежом. А на Зеленой горе большую территорию занимал Спорткомплекс с огромным концертным залом, где и выступали целый месяц циркачи и такие известные эстрадные коллективы, как "Дружба" с солисткой Эдитой Пьехой, София Ротару, Анна Герман, выступление которой запомнилось на всю жизнь: она приехала вскоре после аварии, когда ее фактически реанимировали, собрав по кускам. Глаза Анны Герман светились добротой, пела она как ангел, и казалась человеком божьим. Певица подробно рассказывала о своей жизни, отвечала на вопросы зала, ее голос небес будет всю жизнь звучать для тех, кто его хоть раз слышал).

Со временем любовь между Володей и Лялей все расцветала, что говорило о серьезности их отношений, и это не нравилось родителям Володи, подталкивая их к принятию конкретных мер.

Было похоже, что и в семье Ляли считали, что влюбленные поженятся: слишком нежно стала относиться к Танюше наша строгая учительница физики, Роза Абрамовна, как оказалось, Лялина тетка, которую мы очень уважали и побаивались, столь авторитетым преподавателем она была. Танюша по точным предметам не блистала, поэтому раньше физичка ее особенно не замечала, вот меня она сильно напрягала: так, уставится во время объяснения предмета своими черными немигающими глазами в мои зеленые, и не позволяет ни на секунду отвлечься.

– Надежда! – тут же звучал ее возмущенный голос, требуя внимания, если я отведу взгляд или размечтаюсь.

Володя закончил школу, был призван в армию, и попал в места столь отдаленные, что о встрече с любимой не могло быть и речи, видимо, постарался подполковник.

Служил Володя в тяжелых условиях, вернулся из армии больным. Он уходил в армию юным, нежным и влюбленным. А вернулся заматеревшим взрослым мужчиной, даже улыбка у него стала другой – не радостной, при этом обнажался наполовину сломанный верхний передний зуб, да и глаза смотрели на мир иначе.

Девочка, скорее всего поддавшись давлению родственников Володи (доходчиво объяснили), не дожидаясь его возвращения, уехала в Израиль. А Володя пристрастился к выпивке, справляя поминки по своей потерянной любви.

В дальнейшем, в жизни Володи было два неблагополучных брака, двое детей и два развода. При этом, вторично Володя женился на девочке, с которой мы с Татьяной учились в одном классе. Окончив школу и Педагогический факультет Вильнюсского университета, девочка приехала в гости в Москву к Танюше, познакомилась с ее братом, и они поженились.

Ни одну из своих жен Володя не любил так, как Лялю. Умер Володя в сорок восемь лет от сердечного приступа.

Жизнь человека можно описать в несколько строчек. Я бы предложила на надгробных памятниках ставить не только дату рождения и смерти, но и количество браков и детей. Может, тогда было бы меньше одиноких? На памятнике, поставленном нашей матери, мы с братом написали: " Матери от сына и дочери с любовью".

Все это было потом, а тогда, в 13 лет, у нас было радужное детство, максимализм, клятвы дружбы и верности, первые влюбленности, первые столкновения с несправедливостью, чьей-то жадностью, скаредностью. Было ощущение счастья от первого сильного чувства влюбленности и ощущение горя первой утраты.

Говорят, что третий – лишний, он бывает лишним не только в любви, но и в дружбе.

Танюша с первого класса дружила с девочкой, которую звали Агне. Агне училась в литовской школе, ее мама была русской, а отец литовцем. Дом, где жила Агне, стоял на подъеме на Зеленую гору, которая занимала большую часть города. И по дороге со школы, поднимаясь в гору, мы частенько заходили в гости к подруге. У Агне был врожденный порок сердца, и даже при самом минимальном подъеме губы у девочки синели, дыхание учащалось. Частые наши гостевые визиты объяснялись очень просто: ее мать работала на кондитерской фабрике и в доме нашей подружки всегда было много конфет. В этом сладком месте мы с большим шиком отмечали и два Новогодних праздника – в седьмом и в восьмом классе.

Ее мать и отец, как и моя мама, оставляли празднично накрытый стол для детей, а сами уходили в гости. Компания у нас была большая. Я приводила даже брата.

Как-то на Новый Год мне довелось открывать шампанское, видимо тогда, в четырнадцать лет, мальчиков за столом не было. На мне было одето мамино платье из розовой тафты, с глубоким вырезом, черными кружевами на декольте и массой воздушных нижних юбок из тончайшего шелка. У мамы было целых два шифоньера таких бальных платьев, приобретенных в Венгрии в начале шестидесятых годов. Мама была невысокой хрупкой женщиной, с фигуркой фарфоровой статуэтки, и я с двенадцати лет пристрастилась к ее платьям. Я не просто помню все эти платья, я их ощущаю на себе, мысленно нежно их касаюсь, слышу шелест шелковых нижних юбок, чувствую, как сжимает мою талию корсет и как впервые выпирает, прямо рвется из декольте наружу моя маленькая грудь. И вот я в этом волшебном платье открываю шампанское, чтобы встретить 1967 год. По телевизору уже бьют Кремлевские куранты, а я никак не могу открыть эту пузатую бутылку. Все за столом нервничают, торопят, уже кричат. Я в отчаянии срываю пробку, и мощная струя фонтаном бьет мне в лицо, я захлебываюсь, я тону в шампанском, но продолжаю, ухватившись за горлышко бутылки, прижимать ее к себе.

– Она нам ничего не оставит! – слышу я возмущенные голоса ребят и вижу, как Агне пытается отобрать у меня полупустую бутылку. Меня откачали, а вот платье было навсегда испорчено. С этой встречи Нового года шампанское я не пила очень много лет, ведь я в нем чуть не утонула!

В наш город часто и надолго приезжал на гастроли цирк, Агне его любила страстно. Мы втроем ходили на представление каждую неделю. Денег на билеты у нас не было, мы совали контролерше "в лапу" копейки. Процедура давать "в лапу" была неприятной, бросали жребий. Так как делали мы это неумело, контролерша злилась на нас, и от этого было еще противнее. Но проникнув в Концертный зал, который находился на территории Спортивного комплекса на Зеленой горе, мы быстро забывали о неприятном инциденте, расслаблялись, и уже через минуту перед нашими глазами было только цирковое представление: клоуны, акробаты, звери, мишура и все атрибуты волшебной сказки на целых три часа, а казалось – на вечность. И так четыре недели подряд, как в первый раз. А ведь я до знакомства с Агне не испытывала любви к цирку. Это она, маленькая болезненная девочка, с такими восторженными глазами и всегда синеватыми, словно покусанными губами, заразила нас любовью к цирку. Больной девочке были противопоказаны нагрузки, но она развивала в себе гибкость, научилась делать мостик из положения стоя, садилась на шпагат. Порой Агне демонстрировала нам свои достижения – устраивала показательные выступления, а мы ей – овации, все были счастливы, особенно триумфатор.

Агне взрослела, и приближался критический возраст для такого серьезного заболевания, как порок сердца, требовалась срочная операция на сердце. Родители повезли Агне в Ленинград. Там, в Военно-Медицинской академии ей сделали операцию. Девочка после операции открыла глаза, улыбнулась – и умерла.

Позже я прочла книгу легендарного хирурга Кристиана Барнарда, который выполнил первую в мире пересадку сердца от человека человеку, в ней он писал, что если больной после операции по устранению врожденного порока сердца пришел в себя, а потом умер – виноваты врачи: операция была сделана некачественно.

Агне привезли в Каунас. Мы пришли прощаться к ней домой. Девочка лежала в гробу, как живая, в белом платье невесты. Только губы, как при подъеме в гору, были очень синими, и белый кружевной воротничок платья прикрывал синий от кровоподтека подбородок. Прощаясь с Агне, я прикоснулась губами к ее ледяному лбу.

Когда Агне повезли хоронить, я сидела в машине у ног мертвой подруги, гроб был открыт. Машина подпрыгивала на неровной дороге, и в такт ей подпрыгивали ноги покойницы в белых туфельках невесты.

Это была первая трагедия в моей жизни, первая ужасная потеря, и я запомнила эти туфельки невесты на всю жизнь. Потом, окаменевшая от стресса, я сидела на поминках, где люди пили, ели, и не понимала – ведь такое горе, как можно пить и есть?

Мать Агне, почерневшая от горя, засыпала нас с Танюшей конфетами, обнимая и целуя покусанными губами, а мы сидели окаменевшие, мокрые от ее слез.

Пока учились в школе, и не разъехались, мы навещали мать умершей подруги.