Под городом лежит война

От автора

Город почти никогда не стоит на пустом месте. Под улицами лежат прежние стены, под площадями — забытые дома, а в знакомом маршруте иногда повторяется путь человека, имени которого никто не помнит. Археолог читает такие следы не как готовую историю, а как спор вещей: где была дверь, почему заложили окно, кто перенёс очаг и чего не хватает в красивой версии прошлого.

В этой книге древний город умеет сохранять действия людей. Но память стены не равна истине. Она показывает последний жест и не объясняет, был ли он свободным, вынужденным или ошибочным. Герою придётся научиться отличать сохранённую роль от живого выбора — и решить, стоит ли знание о прошлом права повторить его.

Это история о выбранной семье, городе из множества слоёв и войне, которую легче разбудить, чем закончить.

Глава 1. Комната без двери

Первое, что я понял: потолок был слишком низким.

Я лежал на боку, щекой на тёплой пыли, и смотрел в ряд бирюзовых плиток в ладони от лица. Между ними темнели швы, ровные и тонкие, будто стену собрали вчера. Изображение на глазури повторялось: три согнутых пальца, чёрная черта под ними, медный кружок у запястья. Ни букв, ни привычного орнамента. Жест, превращённый в знак.

Пахло мокрой глиной и давно погасшей печью. Так пахнет в археологическом подвале, когда ящики с керамикой занесли с дождя и забыли открыть окна. Только окон здесь не было.

Я сел слишком резко и ударился затылком о потолок.

Боль вернула несколько последних мгновений моего мира: учебная практика, раскоп на краю старого города, вскрытый подвал, преподаватель сверху требует не лезть под осыпающийся свод. Я фотографирую кладку. В щели блестит синяя глазурь. Потом грузовик на дороге давит гудком, земля под локтем уходит, и я успеваю подумать, что замечание в отчёте будет очень злым.

Дальше — эта комната.

Я ощупал голову. Крови не было. Куртка, джинсы, ботинки остались на мне. Телефон лежал в кармане, но экран не зажёгся. Я нажал кнопку ещё раз, подержал, машинально протёр стекло рукавом. Ничего. Часы тоже остановились на четырнадцати семнадцати, хотя секундная стрелка у них никогда не останавливалась, пока я не забывал зарядить аккумулятор. Сейчас она вздрагивала на одном месте, словно пыталась шагнуть и не могла.

— Спокойно, Горин, — сказал я вслух.

Голос оказался чужим из-за глухого эха.

Комната была длиной шага в четыре, шириной в три. Я проверил это дважды, сперва на четвереньках, затем согнувшись. Потолок опускался к одному краю. Пол покрывали тёмно-жёлтые плиты, стены — бирюзовые, белые и почти чёрные. Ни двери. Ни проёма, заложенного камнем. Ни вентиляционной щели. И всё же воздух был пригоден для дыхания, а пыль на полу лежала не везде.

Вдоль чёрной стены тянулись пять чистых полос. Такие остаются, если люди часто ставят ноги в одни и те же места.

Я присел перед ближайшей. Пыль не была сметена недавно: в ней не было резкой границы, след заполнился мелкими песчинками. Но рисунок повторялся слишком правильно. Пять мест. Перед каждым на стене — знак руки. На противоположной стене — круги, соединённые линиями. В центре комнаты — прямоугольник из красноватых плит, похожий на след низкого стола.

Это не гробница, решил я. И не кладовая. Здесь люди располагались вокруг чего-то в центре.

Мысль была привычной, учебной, и потому успокаивала. Когда тебе страшно, каталогизация иногда заменяет молитву.

Я провёл пальцем по шву. Раствор крошился, но плитка сидела крепко. На её краю проступали маленькие насечки. Они напоминали числа, хотя ни одна система счёта, которую я знал, так не выглядела: короткая риска, две ямки, косой крюк. На соседней плитке та же группа шла в другом порядке.

Я достал из рюкзака карандаш. Рюкзак каким-то чудом остался за спиной, только одна лямка надорвалась. Блокнот тоже был на месте. Я нарисовал план, отметил чистые полосы, цветные стены и прямоугольник. На слове «выход» остановился.

Выхода не было.

Я принялся простукивать стены рукояткой складного ножа. Бирюзовая отзывалась глухо. Белая — чуть выше. Чёрная у самого пола дала пустой звук, и сердце подскочило, но за плиткой обнаружилась узкая полость не глубже пальца. Я вытащил крошку раствора, посветил телефоном, бесполезно нажал кнопку ещё раз и полез туда карандашом. Грифель упёрся в камень.

Через десять минут я уже дышал слишком быстро.

Через двадцать начал считать вдохи.

Я не знал, сколько здесь воздуха. Не понимал, откуда берётся слабый медный свет. Он словно жил в самой глазури: не освещал углы, а только обозначал рисунки. Если это галлюцинация под завалом, кислород мог кончиться раньше, чем я очнусь. Если не галлюцинация, положение было ничуть не лучше.

Я снял куртку, обмотал кулак и ударил белую плитку. Боль прошла до локтя. На глазури не осталось даже царапины.

— Замечательно.

Я ударил снова, уже ножом. Лезвие скользнуло, срезало кусок раствора и едва не полоснуло мне ладонь. Из шва выдохнуло горячим воздухом.

Я замер.

Тепло шло не снаружи. Оно поднималось снизу, медленно, как от печи этажом ниже. Жёлтые плиты под ботинками стали заметно теплее. Медные кружки на стенах налились тусклым красным светом.

Пыль дрогнула.

Сначала мне показалось, что это от моего дыхания. Потом песчинки побежали по полу и легли ровными дугами вокруг красного прямоугольника. Не магия, сказал я себе. Воздушный поток. Вибрация. Подземный механизм. Любое слово годилось, лишь бы не то, которое первым приходило в голову.

Пальцы правой руки свело.

Я разжал их левой. Через секунду они снова сложились: большой прижат к ладони, указательный и средний согнуты, два остальных вытянуты. Точно как на бирюзовой плитке.

— Нет.

Я спрятал руку под мышку. Плечо дёрнулось. Локоть сам поднялся, словно кто-то тянул его за нитку. Я упал на колено у первой чистой полосы и ударился ногой именно в то место, где прежде стоял неизвестный человек.

В комнате стало тесно от чужого присутствия, хотя я по-прежнему был один.

Я не видел призрака. Не слышал голоса. Хуже: тело знало, что делать без меня. Спина выпрямилась под низким потолком. Левая ладонь легла на край красного прямоугольника. Правая поднялась к стене. Внутри не появилось ни чужой мысли, ни объяснения — только упрямая уверенность мышцы, много раз выполнявшей одно движение.

Я вцепился левой рукой в правое запястье.

Судорога усилилась. На стене разгорелся знак с тремя пальцами. Остальные четыре знака остались тёмными.

Пять мест, подумал я. Пять участников. Комната ждёт пятерых, а получила одного.

Моя правая рука потянулась к медному кружку. Я отшатнулся и сбил коленом рюкзак. Из бокового кармана выкатились четыре пластиковых колышка для разметки. Красный, два жёлтых и белый. Они рассыпались по полу, и один жёлтый лёг на вторую чистую полосу.

Знак напротив неё вспыхнул.

Я забыл о судороге.

Колышек ничего не нажал. Он просто занял место, обозначил его — цветом или положением. Я передвинул его концом ботинка. Свет погас. Вернул — появился снова.

Не отдельная плитка. Расположение.

Я достал из рюкзака всё, что могло сойти за предмет на местах: бутылку воды, свёрнутую толстовку, футляр от очков. Разложил по чистым полосам. Белый футляр не вызвал ничего. Бутылка на третьем месте зажгла бледный круг. Толстовка — нет. Я менял предметы, наблюдая, как стена отвечает на форму и цвет, и впервые после пробуждения страх немного отступил. Передо мной была задача. Невозможная, опасная, но задача.

На стене у каждого места повторялся не только жест. Под ладонью были нанесены крошечные изображения: сосуд, свёрток, узкая палка, круглая печать. Я принял их за украшение, потому что пытался читать стену как надпись. Это был не текст. Это была расстановка людей и вещей.

Я поставил бутылку туда, где изображён сосуд. Свернул запасную футболку плотнее и положил у знака свёртка. Карандаш оказался слишком коротким для палки; я заменил его ножом в сложенном виде. Вместо печати подошла монета.

Четыре знака загорелись.

Пятый был моим.

Жар поднялся сразу, будто кто-то открыл заслонку. По стенам побежали тонкие красные жилы. Я хотел отступить, но правая нога сама встала на чистую полосу. Рука поднялась. На этот раз я не сопротивлялся первому движению — только следил, куда оно ведёт.

Три согнутых пальца коснулись медного кружка.

Глазурь под ними стала мягкой.

Не расплавилась, не провалилась. На миг поверхность ощутилась как тёплая кожа. Мои пальцы повернулись влево, затем вниз. За стеной что-то тяжёлое сдвинулось. По чёрным плитам прошла трещина, совершенно прямая, от потолка до пола.

Чужое движение на этом не закончилось.

Я должен был опустить руку на красный прямоугольник. Я знал это так ясно, как знаю, где у меня рот, когда подношу кружку. Вместе со знанием пришло другое: если опущу, случится нечто окончательное. Пятеро делали это в спешке. Один стоял на моём месте. Он закрывал, не открывал.

Откуда я это понял, объяснить не могу. Не воспоминание. Скорее смысл движения, сохранённый в теле: толкнуть — значит закрыть заслонку, потянуть — открыть. Так и здесь. Ладонь уже шла вниз, а плечо помнило усилие, после которого пути назад не будет.

Я ударил себя ножом по предплечью.

Лезвие было сложено. Острая боль всё равно сбила движение. Я отдёрнул руку, налетел спиной на стену и смахнул бутылку с третьего места. Один из знаков погас. Жар оборвался.

Трещина в чёрной стене осталась.

Я всунул в неё нож и потянул. Плита отошла на толщину пальца. Из щели хлынул холодный воздух, настоящий, с запахом дыма, навоза, пряностей и большого города. Я рассмеялся так громко, что сам испугался, потом навалился плечом. Стена двигалась тяжело, по дуге, как каменная дверь без ручки.

Снаружи кто-то закричал.

Я протиснулся в щель и вывалился на груду битого кирпича.

Надо мной было небо цвета выцветшего железа. Оно висело в узком промежутке между домами, которые росли один над другим. Первый стоял на каменной арке, второй опирался на первый деревянными столбами, третий нависал балконом, обшитым медными листами. Лестницы пересекали улицу на разных высотах. По ним бежали люди в длинных безрукавках, коротких куртках, платках и кожаных фартуках. Сверху плеснули воду, и струя ушла в желоб у моей руки.

Я лежал посреди строительной площадки или развалин. Вокруг торчали стены высотой по пояс. На верёвке сушились серые плитки. У большой круглой печи стояла женщина с железными щипцами.

Она первой перестала кричать.

Ей было лет двадцать восемь, может, тридцать. Тёмные волосы стянуты медной скобой, одна щека испачкана белой глиной. Она держала щипцы не как оружие, но я видел, что до моего лица ими можно дотянуться одним движением.

Женщина спросила что-то резко и коротко.

Я поднял обе руки.

— Не понимаю.

Она повторила медленнее. Я различил три слова, если это были слова: «хат», «сейра», «кен». Звуки не походили ни на один язык, который я слышал. Однако последний она произнесла, указывая на раскрытую стену.

Оттуда всё ещё шёл медный свет.

На площадку вбежал широкоплечий мужчина с двумя вёдрами на коромысле. Он поставил их так быстро, что половина воды выплеснулась. За ним появился долговязый подросток, вооружённый обломком кирпича. Последней пришла старуха в синем платке. Она никого не оттолкнула, не закричала, просто посмотрела сначала на меня, потом на комнату — и перекрестила грудь жестом, которого я не знал.

Подросток сказал длинную фразу. В ней отчётливо прозвучало то же «кен».

— Если это означает «дурак, который вылез из стены», — ответил я, — то спорить пока не стану.

Мальчишка поднял кирпич.

Женщина со щипцами приказала ему опустить руку. Интонацию переводить не требовалось. Затем она указала на себя.

— Сая.

Я не сразу понял. Она снова коснулась груди.

— Сая Керн.

Потом указала на широкоплечего:

— Брен.

На подростка:

— Лис.

На старуху:

— Маира.

И вопросительно — на меня.

— Матвей, — сказал я. — Матвей Горин.

Она попробовала повторить. Получилось «Матвей Горен», с твёрдым ударением на втором слоге. Лис фыркнул. Сая одёрнула его взглядом и снова показала на комнату.

Я произнёс первое, что пришло в голову:

— Не знаю.

Четыре лица не изменились. Я развёл руками, показал на себя, затем внутрь, изобразил падение. Брен нахмурился. Лис сказал что-то насмешливое. Маира подошла ближе и взяла меня за запястье.

Я дёрнулся. Её пальцы оказались сухими и сильными. Она перевернула мою ладонь и увидела красный след от медного кружка: три дуги на подушечках пальцев и круг у основания большого. Потом подняла мою руку к свету.

Все заговорили разом.

Сая отпустила щипцы. Они упали на кирпич с таким звоном, что я вздрогнул. Она шагнула к проходу, но я схватил её за локоть.

Это было ошибкой. Брен одним движением заломил мне руку за спину и прижал лицом к влажной земле. Лис подскочил с кирпичом. Сая выкрикнула приказ. Давление ослабло, но не исчезло.

— Там опасно, — прохрипел я. — Жар. Рука сама…

Они не понимали.

Тогда я показал. Свободной рукой сложил три пальца, как на стене, и позволил кисти дёрнуться к воображаемому кругу. Маира резко сказала одно слово.

Брен отпустил меня.

Сая закрыла проход, толкнув каменную створку щипцами за край. Не до конца — оставила щель шириной в ладонь. Медный свет прочертил землю и лёг ей на сапог. Она отступила так быстро, будто свет обжёг.

Маира повторила слово, теперь тише:

— Арам.

Я показал на комнату.

— Арам?

Старуха покачала головой, коснулась виска, потом сложила руки перед собой и одновременно подняла обе, будто несколько людей выполняли один приказ.

Не комната. То, что она делала.

Я открыл блокнот на плане и присел. Четверо окружили меня, сохраняя расстояние. Нарисовал прямоугольник, пять мест, предметы на четырёх из них. Показал на свои пальцы, затем на знак. Сая выхватила карандаш — я едва успел разжать руку — и добавила к моему рисунку печь сбоку. Провела от неё волнистые линии к комнате. Я кивнул так энергично, что заболел затылок.

— Жар. Да. Тепло.

Она коснулась печи, затем плит у прохода. Говорила медленно, указывая на каждую линию. Я выловил повторяющиеся слова. «Сур» относилось к жару или огню. «Кера» — к плитам. «Арам» — к совместному движению, приказу или памяти.

Археолог во мне уже строил версии. Здравый смысл требовал бежать подальше от стены, от этих людей и от всего города. Но бежать было некуда. За краем площадки улица падала вниз лестницами на несколько этажей. Дальше громоздились башни, мосты, крыши, печные трубы. И под каждой новой стеной торчал кусок старой: чёрный цоколь, бирюзовая арка, колонна с обрубленным верхом. Современный город не просто стоял на руинах. Он ел их, опирался на них и строил из них себя.

Высоко над крышами поднималась красная крепость. Её нижние стены были древними и чёрными, верхние — свежими, цвета обожжённой глины. На ветру хлопали медные полотнища.

Раздался колокол.

Люди на лестницах остановились. Кто-то указывал на площадку Кернов. Мой выход из стены заметили не только четверо.

Сая оценила улицу, крепость и меня. Решение она приняла мгновенно. Подняла мой рюкзак, сунула мне в руки, накинула сверху грубый серый плащ и потянула к низкой двери за печью.

Лис возразил. Сая ответила. Он указал на меня, на крепость, потом провёл пальцем по горлу. Значение было достаточно ясным.

Брен снова поднял коромысло. Маира взяла щипцы и с неожиданной ловкостью загребла кирпичную крошку к щели, скрывая медный свет. Каждый занялся своим делом без дальнейших споров, как будто они много лет умели спасать друг друга от неприятностей.

Их слаженность напомнила мне пять мест в комнате.

Я остановился на пороге.

Правая рука опять сложила три пальца.

На этот раз судорога была слабой, но я почувствовал направление: назад, к медному кругу, завершить начатое. Вместе с нею пришла уверенность, чужая и холодная, что люди снаружи мешают исполнить долг. Нужно вернуться. Поставить предметы. Опустить ладонь на красный стол. Закрыть проход навсегда.

Я сжал кулак и ударил им по косяку.

Сая оглянулась. Я показал ей дрожащие пальцы.

Она не стала задавать вопросов, которых я всё равно не понял бы. Схватила горсть холодной глины из кадки и облепила мне ладонь до запястья. Прохлада приглушила судорогу. Затем втолкнула меня в дом.

Внутри было темно. Пахло хлебом, золой и сушёными травами. На лавке лежал недошитый сапог, под потолком висели кружки, в углу стояла детская деревянная лошадь с отломанной ногой. Обычные вещи, каждая на своём месте. После комнаты без двери от их беспорядка хотелось смеяться.

Сая задвинула засов и прислонилась к двери спиной.

Снаружи уже стучали в ворота мастерской.

Мужской голос произнёс несколько властных фраз. Я узнал только одно слово — «кера», плиты.

Сая приложила палец к губам. Потом указала на мою грудь, на пол и повторила:

— Матвей. Кен.

Я решил, что «кен» значит оставаться. Кивнул.

Она вышла через вторую дверь, оставив меня одного среди чужой посуды и семейных вещей. За стеной Брен отвечал пришедшим ровно и скучно. Лис перебил его, получил шлепок или подзатыльник — послышался возмущённый вскрик. Маира закашлялась так убедительно, будто собиралась умереть прямо перед незваными гостями.

Я сел на пол. Глина на ладони начала подсыхать и трескаться. Под ней красные знаки медленно бледнели.

В блокноте мой план комнаты выглядел нелепо аккуратным. Пять мест. Четыре предмета. Один человек, которого помещение заставило выполнить работу пятерых.

Я подписал страницу, хотя ещё не знал, кому оставляю запись:

«Комната хранит не слова. Она хранит порядок действий».

Потом добавил:

«Если я снова скажу, что должен туда вернуться, не верьте мне».

За стеной ударил второй колокол. Город ответил ему сотней шагов на лестницах, скрипом мостов, криками торговцев и гулом печей. Под полом дома что-то едва слышно щёлкнуло, словно остывающая плитка.

Моя правая рука лежала спокойно.

Но теперь я знал: спокойствие ещё не означало, что она принадлежит только мне.

Глава 2. Семь ярусов вниз

Люди у ворот ушли не сразу.

Я слышал, как один из них дважды стукнул древком по камню, а затем заговорил тем особенным тоном, которым чиновник сообщает, что просьба уже считается приказом. Брен отвечал коротко. Сая — ещё короче. Маира кашлянула в нужном месте, и суровый голос за стеной сбился. Наверное, даже в другом мире человеку неприятно спорить со старухой, которая вот-вот умрёт у него на сапогах.

Я сидел на полу, обхватив колени, и смотрел на детскую лошадь в углу. У неё не хватало передней ноги, зато гриву кто-то недавно подкрасил синей краской. Значит, вещь не выбросили. Починили то, что могли, и оставили ждать остального.

За дверью скрипнули ворота. Шаги удалились. Я досчитал до ста и только тогда позволил себе выдохнуть.

Засов поднялся. Вошёл Брен. Без коромысла он казался ещё шире: плечи почти касались косяков. В руках у него были мой рюкзак и свёрток серой ткани. Он положил рюкзак передо мной, затем ткнул пальцем в плащ, в мою одежду и отрицательно мотнул головой.

— Не нравится университетская толстовка? — спросил я.

Он не улыбнулся. Поднял капюшон плаща, натянул себе на голову и показал на меня.

Переодевание заняло минуту. Плащ пах дымом, мокрой шерстью и ещё кем-то, кто носил его до меня. Рукава оказались коротки, зато капюшон закрывал лицо до подбородка. Брен забрал мою яркую куртку, сунул её в рюкзак, а рюкзак спрятал под лавку. Потом подал мне пустой глиняный кувшин.

— Брен, — сказал он, показывая на себя. — Матвей.

Два пальца изобразили ходьбу.

— Вместе?

Он связал наши имена новым словом:

— Тава.

Я записал его на полях блокнота. Брен увидел карандаш, нахмурился и решительно закрыл книжку моей же ладонью. Затем указал на дверь, на свои глаза и дважды постучал по виску.

Смотреть и запоминать. Не писать на улице.

Понять это было нетрудно. Труднее оказалось подняться. После всего, что случилось в комнате, ноги дрожали так, будто я несколько часов карабкался по осыпи. Брен заметил, но помощи не предложил. Он просто подождал, пока я встану сам.

Снаружи мастерская выглядела почти обычно. Маира подметала кирпичную крошку. Лис перекладывал плитки у печи и делал вид, что совершенно не интересуется мной. Сая замазала щель в древней створке толстым слоем серой глины. Медный свет исчез. Если не знать, куда смотреть, стену можно было принять за старый фундамент, который случайно открыли при ремонте.

Сая поймала мой взгляд, показала два пальца, потом на улицу и вниз. Брен повторил:

— Тава.

Она вручила ему плоскую медную бляху на шнурке. Брен спрятал её за ворот. Затем Сая коснулась моего глиняного браслета, слепленного вокруг запястья, и добавила свежую холодную полоску. Её пальцы двигались осторожно, но не робко. Она проверяла не меня, а свою работу.

Я хотел спросить, куда мы идём и почему меня вообще выводят из единственного места, где согласились спрятать. В моём распоряжении были слова «жар», «плиты», «оставаться» и, возможно, «вместе». Для серьёзного разговора маловато.

Брен взял два настоящих кувшина, повесил на плечо коромысло и кивнул мне. Я подхватил пустой сосуд.

Так я вышел в Аркат под видом человека, который знает, зачем ему кувшин.

Улица за воротами была шириной в три шага и не имела ни начала, ни конца. Влево она ныряла под дом. Вправо превращалась в лестницу, наложенную поверх другой, более старой лестницы. Над головой висели балконы, настилы и верёвки с бельём. Женщина на третьем этаже торговалась с корзинщиком, стоявшим этажом ниже, и передавала ему монеты в чулке на шнуре. Между ними пробежала девочка, не касаясь земли: перескочила с балкона на лестничную площадку, проскользнула по мостку и исчезла за дымоходом.

Я задрал голову. Брен тут же стукнул меня пальцами по капюшону.

— Кен, — сказал он и показал вперёд.

Значит, я ошибся. Или слово означало не «оставаться», а «стой как надо», «не двигайся не туда», «держись». Я мысленно поставил рядом со своей первой записью вопросительный знак.

Мы пошли вниз.

Первые две лестницы были деревянными. Третья состояла из чёрных каменных ступеней, истёртых посередине до гладкой впадины. Ступени уходили под стену жилого дома и появлялись снова через два пролёта. На повороте хозяин лавки использовал древнюю колонну вместо прилавка: разложил на её срезе связки сушёной рыбы. Капитель колонны, перевёрнутая вверх основанием, служила поилкой для коз.

Я слишком долго смотрел на резной поясок под рыбьими хвостами. Брен перехватил мой локоть, прежде чем в меня врезался мальчик с корзиной угля.

В нашем мире раскоп стоял отдельно от живого города. Его обносили сеткой, снабжали табличкой, выдавали пропуска. Здесь раскопом было всё. Люди забивали гвозди в кладку, которая могла быть старше их языка. Варили похлёбку в бронзовом шлеме без назатыльника. Подпирали дверь обломком каменной руки. Это должно было ужасать меня как историка. Вместо ужаса я чувствовал зависть к каждой вещи, которую можно было взять в ладони.

Потом я увидел, как сапожник швырнул треснувшую бирюзовую плитку в корзину с топливом.

Я остановился.

Плитка была покрыта линиями, похожими на те, что светились в комнате. Один край блестел свежим сколом. Сапожник поднял её, чтобы сунуть под жаровню.

— Нет! — выкрикнул я.

Лица повернулись ко мне.

Брен шагнул между мной и лавкой. Он забрал плитку у сапожника, что-то спросил, получил раздражённый ответ и протянул медную монету. Сапожник мгновенно подобрел. Брен сунул обломок мне под плащ и потащил дальше.

За следующим углом он прижал меня к стене.

— Кера, — сказал я, показывая спрятанную плитку. — Арам.

Он покачал головой. Взял мою руку, приложил к холодной глазури, потом указал на ближайшую хлебную печь. От неё шёл жар. После этого показал на плитку и отрицательно мотнул головой.

Нет жара — нет действия. Пока нет.

Брен вытащил обломок, постучал по нему ногтем и произнёс несколько слов. Одно повторил трижды:

— Сай.

Я решил, что речь о Сае, и кивнул. Он раздражённо выдохнул, указал на голубую поверхность, затем на красную крышу, на белую рубаху проходившего мужчины и на чёрную стену.

— Сай, — сказал он о голубом. — Рат. Эль. Мур.

Цвета.

Я повторил, тыкая пальцем в нужные предметы. Брен поправил моё произношение и только тогда вернул плитку под плащ. Сапожник продал нам не древний приказ, а урок из четырёх слов.