Элис Шотландская. Императрица Тартарии.

Элис Шотландская. Императрица Тартарии

Альтернативная история. Приключенческий роман.

1594 год. Англия. До королевского двора доходят слухи о загадочной империи на востоке — Великой Тартарии. Огромная держава, раскинувшаяся от Московии до Китая. Армия в сто пятьдесят тысяч сабель. Победа над Китаем. Колонии в Новом Свете. И — что самое невероятное — на её троне сидит шотландка. Рыжеволосая женщина с запада, которая стала императрицей.

Никто не знает, правда это или легенда. Кроме одного человека.

Кристофер Марло — поэт, драматург, бывший шпион, человек, инсценировавший свою смерть и живущий под чужим именем. Случайно услышав в портовой таверне рассказ о тартарской императрице, он загорается идеей найти её. То, что начинается как сюжет для пьесы, становится делом всей жизни. Марло отправляется в Шотландию, находит старика, знавшего родителей загадочной Элис, и получает от него фамильную реликвию — серебряную брошь с чертополохом.

Теперь у него есть доказательство. И есть цель.

При поддержке королевы Елизаветы он снаряжает экспедицию и отправляется на восток — через Северное море, через льды Арктики, через бескрайнюю тундру, через сибирские крепости и Великую степь. Его путь лежит в Каракорум — легендарную столицу Тартарии, где живёт женщина, ради которой он готов пройти полмира.

Но Тартария — не сказка. Это суровая земля, и она не любит чужаков.

Роман вдохновлён реальными историческими событиями: экспедициями Виллема Баренца, плаваниями английских купцов в Московию, старинными картами, на которых Великая Тартария обозначалась как реально существующая держава. Автор соединил подлинные факты с художественным вымыслом, создав масштабное полотно — историю о путешествии, любви и вере в невозможное.

Это книга о том, как далеко может зайти человек ради мечты. О том, что легенды иногда оказываются правдой. И о том, что любовь — единственный компас, который никогда не врёт.

Основано на реальных исторических событиях. Все совпадения с историческими лицами не случайны — кроме тех, что являются плодом авторской фантазии.

Предисловие.

Лондон. Королевский дворец. Весна 1594 года.

Королева Англии Елизавета I Тюдор сидела в своём кабинете, заваленном бумагами. За окном моросил привычный лондонский дождь. Ей было уже за шестьдесят, но она сохраняла ту остроту ума и властность, которые сделали её величайшей правительницей Европы.

Перед ней стояли трое советников. Лорд Берли, её старый и верный Уильям Сесил, хранитель королевской печати, грузный мужчина с усталыми глазами. Сэр Фрэнсис Уолсингем, глава тайной службы, сухой и желчный, вечно кашляющий в кулак. И сэр Уолтер Рэйли, молодой, красивый, амбициозный — исследователь, пират, мечтатель.

— Ваше величество, — начал Берли, — у нас есть сведения о далёкой державе на востоке. За Московией. За бескрайними степями. Они называют себя Тартарией.

Елизавета подняла бровь. Она слышала это название — смутно, как эхо.

— Тартария? Это где? Где-то рядом с Московией?

— Именно, ваше величество. Ближе к Китаю. Огромное государство. Говорят, оно простирается от Каспийского моря до Тихого океана. И там... новый император.

Елизавета отложила бумаги. Сняла очки. Посмотрела на советников с лёгким пренебрежением — тем самым, которое она оттачивала десятилетиями.

— И что? У них новый император. У нас тоже был новый император — в Германии. Каждые несколько лет. Меня это должно волновать?

Уолсингем сухо кашлянул. Он не любил долгих предисловий.

— Ваше величество. Дело не в императоре. Дело в императрице.

Елизавета чуть наклонила голову. В её глазах блеснул интерес — тот самый, который появлялся, когда разговор принимал неожиданный оборот.

— Императрице? И кто же она? Китайская принцесса? Персидская шахинья?

Уолсингем позволил себе редкую, едва заметную улыбку.

— Нет, ваше величество. Она — шотландка.

Тишина. Елизавета медленно приподнялась в кресле. Её пальцы сжали подлокотники.

— Что?

Рэйли шагнул вперёд. Он был единственным, кто мог позволить себе некоторую вольность в присутствии королевы — его молодость и обаяние иногда смягчали её гнев.

— Ваше величество. Мы получили эти сведения от купцов, торгующих с Московией. Императрица Тартарии — шотландка. Из простой семьи. Её зовут Элис. Она из клана... — он заглянул в бумаги, — ...МакЛауд, кажется. Или МакКензи. Сведения разнятся.

Елизавета поднялась с кресла. Медленно. Величественно. Подошла к окну. Дождь стучал по стеклу. Шотландка. Императрица огромной державы где-то на краю света. Шотландка — на троне, который больше Англии в десять, в двадцать, в сто раз.

— Как? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её был спокоен, но в нём слышалось напряжение. — Как шотландка оказалась на троне Тартарии?

Берли взял слово. Он говорил медленно, обстоятельно — как всегда.

— По нашим данным, ваше величество, это произошло так. Много лет назад — кажется, в семидесятых годах — группа шотландских путешественников отправилась в экспедицию. Они шли через северные моря. В Московию. А оттуда — дальше, вглубь континента. Среди них была молодая девушка. Элис.

— Шотландская экспедиция, — повторила Елизавета задумчиво. — На север. Через Московию. Это же...

— Это же тот самый путь, который мы считаем бесперспективным для торговли, — закончил Рэйли. — Но они прошли его. И девушка... она осталась в Тартарии. Вышла замуж за наследника престола. А теперь стала императрицей.

Елизавета обернулась. В её глазах была сложная смесь — удивление, зависть, досада и что-то ещё. Восхищение? Возможно.

— Шотландка, — произнесла она, качая головой. — Простая шотландка из клана... как его? МакЛауд? Стала императрицей державы, которая простирается от Московии до Китая. А я, королева Англии, сижу здесь, в этом сыром городе, и пытаюсь удержать под контролем парламент, который не хочет давать мне денег на флот.

Она усмехнулась — горько, но с достоинством.

— Забавно устроен мир, господа.

Уолсингем, как всегда, был практичен.

— Ваше величество. Это не просто забавно. Это политическая возможность. Тартария — огромная держава. Они контролируют Шёлковый путь. У них есть выход к Тихому океану. У них есть колонии в Новом Свете — к северу от испанских владений. Если шотландка на их троне благосклонна к британцам...

— К британцам? — перебила Елизавета. — Она шотландка. А шотландцы не всегда благосклонны к англичанам. Или вы забыли Марию Стюарт?

— Эта шотландка не Мария Стюарт, — возразил Рэйли. — Она из простой семьи. У неё нет претензий на английский трон. У неё есть влияние на трон тартарский. И если мы хотим расширить нашу торговлю на восток — Тартария может стать ключом.

Елизавета вернулась к столу. Опустилась в кресло. Помолчала. Её пальцы барабанили по столу — знак глубокой работы мысли.

— Расскажите мне о ней всё, что знаете. Кто её муж? Кто её дети? Как она туда попала? Я хочу знать всё. И... — она сделала паузу, — ...подумайте, как мы можем установить контакт с этой... императрицей.

— Будет исполнено, ваше величество, — поклонился Уолсингем.

Советники начали расходиться. Но Елизавета остановила их жестом.

— И ещё. Эта тартарская императрица... она говорит по-английски?

Берли сверился с бумагами.

— Да, ваше величество. По нашим данным, она говорит на нескольких языках. Английский — один из них. Более того, она, кажется, создала для Тартарии новую грамматику на основе латинского алфавита. По образцу английского.

Елизавета долго молчала. Потом расхохоталась — не зло, но с оттенком горькой иронии.

— Шотландка. Создала грамматику. Для тартар. На основе латыни. По образцу английского. Господа, мы живём в удивительное время. Идите. И помните: Тартария теперь не просто «где-то за Московией». Тартария — это держава, с которой нам, возможно, придётся считаться. И я хочу знать о ней всё.

Лондон. Королевский дворец. Несколько дней спустя.

Королева Елизавета I восседала в своём кабинете, заваленном картами, донесениями и свитками. За окном всё так же моросил лондонский дождь, но сегодня ей было не до погоды. Перед ней стояли те же советники — лорд Берли, сэр Уолсингем и сэр Уолтер Рэйли, — но теперь к ним присоединился ещё один человек: сэр Джон Ди, королевский астроном, математик и исследователь всего таинственного. Именно он держал в руках пухлую папку с пометкой «Tartaria Magna».

— Ваше величество, — начал Ди своим низким, звучным голосом, — я провёл несколько дней, изучая всё, что нам известно об этой державе. И я должен сказать: это поразительно.

Елизавета откинулась в кресле. Сложила руки на коленях. Она любила, когда Ди говорил — он всегда умел превратить сухой отчёт в увлекательное повествование.

— Поражайте меня, доктор Ди.

Ди раскрыл папку. Из неё выпали листы с заметками, картами, даже грубый набросок тартарского флага — корона и меч на синем поле.

— Начну с самого начала, ваше величество. Тартария была основана человеком по имени Тайбер. Или, если использовать его латинское имя, Тиберий. Он был византийским легатом. Бежал из Константинополя почти шестьсот лет назад. Ушёл на восток. Основал крепость на реке Тобол. И провозгласил новое государство.

— Византийский легат, — повторила Елизавета задумчиво. — Беглец. Основатель империи. Это звучит как сюжет для пьесы.

— Это только начало, ваше величество, — Ди перевернул страницу. — С тех пор Тартарией правит одна династия — Септимы. Одна семья. Шесть веков. Это самый долгий правящий род в мире. Дольше Тюдоров, дольше Валуа, дольше Габсбургов. Они пережили монгольское нашествие. Они пережили войны с Китаем. Они построили города в Сибири, осваивают Новый Свет к северу от испанских владений и контролируют Шёлковый путь.

Елизавета подняла бровь.

— Новый Свет? Они тоже в Новом Свете?

— Да, ваше величество, — вставил Рэйли, который внимательно следил за этой частью разговора. — У них есть колония на северо-западе Америки. Они называют её Беренгия. Основана ещё в прошлом веке. Легендарная царевна Марина Септим открыла её во время кругосветного плавания. Их корабли ходят по Тихому океану. Их крепости стоят на побережье. Они — наши соперники в Новом Свете. Или могут стать союзниками.

Елизавета ничего не сказала, но в её глазах блеснул огонёк. Соперники. Союзники. Торговля. Она думала.

Ди продолжил:

— Но самое удивительное — это их внутреннее устройство, ваше величество. Тартария — не монолит. Это... плавильный котёл. Там живут русские, татары, монголы, буряты, казахи, туркмены — десятки народов. И все они равны перед законом. У них нет государственной религии в привычном смысле — православные, мусульмане, буддисты живут рядом. Мечети, церкви, дацаны — всё на одних улицах.

— И они не режут друг друга? — скептически спросила Елизавета.

— Нет, ваше величество, — ответил Ди с лёгкой улыбкой. — У них есть что-то, что они называют «тартарская идея». Некая общая идентичность, которая объединяет всех. Её сформулировал один из их правителей по имени Мартин больше ста лет назад. Он сказал: «Мы — один народ. Неважно, на каком языке ты молишься. Важно, кому ты верен».

— Мудро, — пробормотала Елизавета. — Очень мудро. Жаль, что у нас в Англии католики и протестанты не могут понять то же самое.

Ди перевернул ещё одну страницу.

— Армия. По последним данным, у тартарского императора около ста пятидесяти тысяч солдат. Это больше, чем у нас, у Франции и у Испании вместе взятых. Они вооружены кремнёвыми ружьями, у них есть артиллерия, у них есть флот на Каспии и корабли на Тихом океане. И, ваше величество... они победили Китай.

— Что? — Елизавета резко выпрямилась. — Китай? Они воевали с Китаем и победили?

— Да, ваше величество. Это случилось около десяти лет назад. Предыдущий император, Уриэль, разгромил китайскую армию в битве при Аяне. Шесть тысяч тартар против пятнадцати тысяч китайцев. И они победили. Китайский император признал поражение и подписал мир. Тартария — единственная держава, которая смогла победить Китай в открытой войне за последние сто лет.

Елизавета медленно откинулась в кресле. Её пальцы сжимали подлокотники. Она думала. Быстро. Интенсивно.

— Огромная армия. Богатая земля. Победа над Китаем. И всем этим правит человек, чья жена — шотландка.

— Да, ваше величество, — тихо сказал Берли. — И эта шотландка, как мы узнали, не просто сидит в гареме. Она создала тартарскую грамматику на латинской основе. Она реформирует образование. Она переписывается с наместниками провинций. Она — настоящая императрица. Не кукла. Правительница.

Елизавета долго молчала. Потом встала. Подошла к окну. Дождь всё шёл.

— Значит, где-то на краю света, — произнесла она задумчиво, — есть империя, которую основал беглый римлянин. В которой живут десятки народов, не режущих друг друга. Которая победила Китай. И на троне которой сидит шотландка. А мы сидим здесь, на нашем острове, и думаем, что мы — центр мира.

Она обернулась. В её глазах была та особая искра, которая предвещала большие решения.

— Я хочу знать о Тартарии всё. Всё, что можно узнать. Пошлите туда купцов. Разведчиков. Дипломатов. Если эта империя так сильна, как вы говорите, мы должны быть с ней в хороших отношениях. Особенно если на её троне сидит женщина, говорящая по-английски. Идите. Работайте.

Советники поклонились и вышли.

Глава 1. Человек, который умер дважды

Лондон — Дептфорд — снова Лондон. Май 1593 — весна 1594.

Говорят, что умирать легко. Солгал тот, кто это сказал.

Кристофер Марло умер в среду, тридцатого мая, в доме вдовы Булл в Дептфорде, и смерть его была совсем не лёгкой. Кинжал вошёл над правым глазом — резко, глубоко, на два дюйма, — и мир вспыхнул белой болью, а потом погас. Он не почувствовал, как упал на дубовый стол, как хлынула кровь, заливая счета за ужин, как закричали собутыльники — Инграм Фризер, Николас Скирс, Роберт Пули. Он не слышал, как Фризер, его старый приятель, повторял трясущимся голосом: «Это была самозащита, джентльмены, самозащита, вы все видели, он бросился на меня первым». Он не видел, как прибежал констебль, как составляли протокол, как тело — его тело — повезли в телеге по разбитой дороге к церкви Святого Николая.

Он ничего этого не видел, потому что был мёртв.

Таков был официальный рассказ. Его записали, заверили, подшили. Состав преступления. Тело преступления. Тело поэта.

Но поэты, как известно, народ ненадёжный. Они склонны воскресать.

Через три дня после похорон — безымянная могила, безымянный гроб, безымянный покойник — Кристофер Марло открыл глаза в подвале дома на Саутуарк-стрит. Над ним горела одинокая свеча. Пахло крысами, плесенью и старой кровью. Голова раскалывалась. Правый глаз не видел — или видел, но хуже, гораздо хуже прежнего. Левой рукой он дотронулся до лица и нащупал грубые швы. Кто-то зашил его. Кто-то грубый. Кто-то, кому было приказано.

Перед ним сидел человек. Человек был немолод, сух, желчен. Он кашлял в кулак.

— Добрый вечер, Кит, — сказал сэр Фрэнсис Уолсингем. — Добро пожаловать обратно.

Так началась его вторая жизнь. Жизнь, которая была хуже смерти.

Уолсингем объяснил коротко, без эмоций — как всегда. Он не тратил слов на сочувствие. Сочувствие было не его ремеслом.

— Ты должен был умереть, Кит. Таков был план. Тайный совет требовал твоей головы. Архиепископ Уитгифт нашёл твои бумаги. Твои заметки. Твои богохульства. «Иисус был бастардом, а Мария — шлюхой». Ты сам это написал. Ты сам подписал себе приговор.

— Я не...

— Ты. И ты знаешь, что ты. Мы спрятали тебя. Инсценировали смерть. Фризер сыграл свою роль. Скирс и Пули подтвердили. Констебль получил свой шиллинг. Ты мёртв, Кит. Официально. Навсегда. И если ты хоть раз, хоть где-то, хоть перед кем-то назовёшь своё настоящее имя — ты будешь мёртв по-настоящему. Без свечей, подвалов и разговоров.

Марло хотел спросить: зачем? Зачем вы спасли меня? Что я вам должен? Но он был слишком слаб, чтобы говорить, а Уолсингем был слишком занят, чтобы отвечать. Он встал, бросил на кровать маленький кошель — двадцать шиллингов, не больше — и ушёл, оставив поэта наедине с темнотой, болью и крысами.

Так прошёл май. Июнь. Июль.

Он выжил. Медленно, трудно, неуклюже. Швы снял цирюльник, который брал вдвое за молчание. Глаз перестал гноиться, но зрение так и не вернулось полностью. С тех пор он видел мир немного скошенным — буквально и метафорически. Шрам над бровью остался на всю жизнь: белый, неровный, похожий на молнию. Когда он смотрел в мутное зеркало, он видел чужого человека. Не Кита Марло — баловня театров, любимца «Адмиральских слуг», спорщика, дуэлянта, любителя эля и чужих жён. А кого-то другого. Кого-то, у кого не было имени.

Он выбрал себе имя сам. Уильям Кромвель — скромно, по-пуритански, без претензий. Уильям — в честь Шекспира, чтоб ему пусто было. Кромвель — просто потому, что звучало внушительно. Никто не спрашивал документов у человека, который платит наличными. А платить было чем: он продал всё, что имел. Книги. Плащ. Серебряный кубок, подаренный Саутгемптоном. Рукопись «Фауста» ушла к издателю за три фунта — грабительская цена, но торговаться он не мог. Издатель знал, что автор мёртв, и платил соответственно.

Осенью он переехал в Ист-Энд, подальше от театрального Лондона. Снял каморку над лавкой старьёвщика-еврея — пахло старой кожей и камфарой, зато дёшево и без вопросов. Старьёвщик, Исаак, был единственным человеком, который знал его настоящее имя. Но Исаак был стар, мудр и нем. Не от природы — от выбора. Он просто не говорил лишнего. Марло это устраивало.

Дни тянулись. Денег не было. Заказов — тем более. Мёртвый поэт не пишет пьес. Мёртвый поэт вообще ничего не делает.

Он пытался. Боже, как он пытался. Садился за стол, брал перо, смотрел на чистый лист — и чувствовал пустоту. Слова, которые раньше лились рекой, теперь застревали где-то внутри, как вода в засорившейся трубе. Он начинал монолог — и бросал. Начинал сонет — и рвал. Ямбический пентаметр, его старый верный друг, теперь звучал фальшиво. Как музыкальный инструмент, который расстроился от сырости.

— Ты слишком много думаешь о том, что ты мёртв, — сказал однажды Исаак, не отрываясь от шитья. — Мёртвые не думают.

— Я не мёртв.

— Тогда перестань вести себя как покойник.

Легко сказать. Труднее сделать.

Зима 1594 года выдалась холодной. Темза замёрзла — такое бывало нечасто. Горожане устроили на льду ярмарку: палатки, жаровни, жареные каштаны, предсказатели судьбы. Марло ходил среди толпы, кутаясь в дырявый плащ, и чувствовал себя призраком. Вот мальчишки играют в снежки. Вот торговка продаёт горячий эль. Вот влюблённые целуются у моста. Жизнь продолжалась. А он был вычеркнут из неё.

Однажды он встретил Томаса Кида — бывшего друга, бывшего соавтора. Кид шёл по Флит-стрит, бледный, осунувшийся, с трясущимися руками. Они столкнулись лицом к лицу. Кид посмотрел на него — и побледнел ещё больше.

— Кит?.. — прошептал он. — Ты... ты же...

Марло молча покачал головой. Приложил палец к губам. И пошёл дальше, не оборачиваясь. Кид остался стоять посреди улицы, открыв рот. Через неделю Марло узнал, что Кид попал в тюрьму по обвинению в богохульстве — и под пытками назвал его имя. Его, Марло. Автора крамольных записок. Источника заразы.

— Видишь? — сказал он сам себе, лёжа в своей каморке и глядя в потолок. — Ты даже из могилы умудряешься губить людей.

К весне деньги кончились совсем. Двадцать шиллингов Уолсингема растаяли, как снег на Темзе. Он задолжал за квартиру. За еду. За свечи. Исаак, добрая душа, не требовал платы — но всему есть предел. Марло начал подумывать о том, чтобы уехать. Куда? В провинцию, учителем в какую-нибудь сельскую школу? К фламандцам, в Антверпен, попытаться пристроиться к тамошним театрам? Или просто уйти из Лондона пешком — на север, на запад, куда глаза глядят?

Глаза глядели в никуда.

Он почти решился. Почти собрал вещи — их было немного: смена белья, чернильница, перо, старая рукопись «Фауста» (та, что не ушла к издателю). И тут вмешалась судьба — или то, что он называл судьбой за неимением лучшего слова.

В начале апреля он сидел в таверне «Голова короля» — дешёвое заведение в Ист-Энде, где подавали жидкое пиво и не задавали лишних вопросов. Он сидел в углу, пил эль и слушал.

Толстый купец с рыжей бородой разорялся о какой-то Тартарии. Огромная империя на востоке. Императрица-шотландка. Грамматика. Армия в сто пятьдесят тысяч сабель.

В таверне было шумно и дымно. Свечи оплывали, пиво лилось рекой, а за грубыми деревянными столами сидел самый разношёрстный люд, какой только можно было найти в Лондоне. Купцы, только что вернувшиеся из Московии. Моряки, хваставшиеся шрамами и дальними странами. Мелкие дворяне, спускавшие последние монеты. И, конечно, поэты — те, кто пил в долг, но слушал жадно, впитывая каждое слово, каждый слух, каждую историю, которая могла стать сюжетом.

Кристофер Марло сидел в углу. Ему было тридцать лет — на два месяца больше, чем Шекспиру, — но выглядел он старше. Беспокойная жизнь, дуэли, долги, тайные связи, шпионские поручения — всё это оставило следы на его лице. Но глаза его горели прежним огнём. Глаза человека, который создал Тамерлана и доктора Фауста.

Перед ним стояла кружка эля, к которой он почти не притронулся. Он слушал.

— Говорю вам, джентльмены, это чистая правда! — разорялся толстый купец с рыжей бородой, размахивая куриной ножкой. — Мне рассказал человек, который сам был в Московии! А ему рассказал другой человек, который был ещё дальше — за Камнем, как они говорят!

— За каким ещё камнем? — фыркнул кто-то из угла. — Ты, Уилкинс, вечно рассказываешь сказки. В прошлый раз ты говорил, что в Африке живут люди с пёсьими головами.

Трактир захохотал. Уилкинс побагровел.

— Смейтесь, смейтесь! А я вам говорю: есть такая держава. Называется Тартария. Она больше, чем вся Европа! Больше, чем Московия! Больше, чем Китай! И там правит император, у которого армия в сто пятьдесят тысяч сабель!

Смех стал тише. Кто-то присвистнул.

— Сто пятьдесят тысяч? — переспросил молодой моряк с перевязанной рукой. — Да у нас во всём королевском флоте нет столько людей!

— Вот именно! — Уилкинс торжествовал. — И это ещё не всё. Самое интересное — их императрица.

— Императрица? — поднял бровь какой-то дворянин. — Китаянка? Персиянка?

— Шотландка! — выпалил Уилкинс и стукнул кружкой по столу. — Рыжеволосая шотландка!

В таверне повисла тишина. Потом кто-то прыснул. Потом ещё. Потом вся таверна взорвалась хохотом.

— Шотландка? — хохотал дворянин, вытирая слёзы. — Императрица Тартарии — шотландка? Уилкинс, ты перепил!

— Я трезв как стёклышко! — обиделся купец. — Мне рассказал человек, который знает человека, который видел её своими глазами! Она отправилась туда с какой-то экспедицией, вышла замуж за тамошнего принца, а теперь её муж стал императором, а она — императрицей! У них есть сын! И дочери! И она говорит по-английски!

— По-шотландски, — поправил кто-то.

— Шотландский — это почти английский! — отмахнулся Уилкинс. — Говорю вам, джентльмены, где-то на краю света рыжая шотландка правит величайшей империей в мире!

Смех постепенно стихал. Кто-то продолжал ухмыляться, но многие уже задумались. Слишком много деталей. Слишком уверенно говорил купец.

Из угла поднялся старый моряк с обветренным лицом и седой бородой. Он долго молчал, слушая спор, а теперь заговорил — тихо, но веско:

— Он не врёт.

Все обернулись к нему. Старик смотрел в свою кружку, словно видел там что-то, чего не видели другие.

— Я слышал об этой земле. Тартария. Я не был там, но знал людей, которые были. Это огромная страна. От ледяных пустынь до жарких степей. Там живут десятки народов. Русские, татары, монголы. У них есть корабли, которые ходят по Тихому океану. У них есть крепости в Новом Свете, к северу от испанцев. И у них есть императрица. Я не знал, что она шотландка. Но то, что она есть, — это правда.

Тишина стала ещё глубже. Кто-то перекрестился.

Кристофер Марло, всё это время сидевший молча, вдруг поднял голову. Его глаза, до этого рассеянно скользившие по залу, теперь сфокусировались. Он смотрел на старика. Потом на купца. Потом на огонь свечи.

— Шотландка... — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Правительница Востока.

Он уже видел это. Картины одна за другой вспыхивали в его воображении. Рыжеволосая женщина в золотых одеждах, стоящая на балконе дворца, вознесённого над бескрайней степью. Огромная армия, марширующая под знамёнами с короной и мечом. Бури. Сражения. Любовь, преодолевающая континенты. Запад и Восток, соединившиеся в одной судьбе.