Барин-Шабарин 7

Глава 1

Курорт, не иначе. Самый верх одной из башен Силитрии, можно сказать пентхаус, просто великолепные виды на Дунай. Еще еды завались, как и вина, хоть упейся. Кровать… где только нашли, даже с балдахином. Чем не отдых? Да за такие условия в будущем люди платили бы серьезные деньги. А мне тут сервис, да еще и бесплатный предоставляется.

Впрочем, это как посмотреть, насколько этот сервис бесплатный. Мне после, на следующий день, как прибыли в Силистрию, сказали, что сперли мы из английского банка почти семь сотен тысяч фунтов стерлингов. Это, между прочим, точно больше миллиона рублей по курсу. И немало денег было взято в серебре и золоте. Так что… Думаю, что за такие деньги я мог бы на месяц снять Зимний дворец и еще требовать, чтобы кто-нибудь из фрейлин мне… это… допустим, что песни пели.

И я ещё не беру в учёт то, сколько могут стоить те четыре речных парохода, что были моими трофеями. А вот насчёт оружия и другого… Нет, пока всё неизвестно, и ожидается приезд командующего Горчакова. Он и решит мою судьбу. Хотя сам факт ареста сильно понижал уровень оптимизма.

– Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! – добивался моего внимания караульный, ну или надсмотрщик.

– Чего тебе, Иван? – спросил я у солдата.

– Так вы же сами просили, кабы я сообщал, коли что… – растерянно сказал сержант, входя в мою комнату.

– Говори! – повелел я, указывая рукой на немалый кусок копчёного сала. – Если будет важное, сало твое. А еще и рубль дам.

Это я так подкупил свою охрану. Он, Иван, как и его сменщик, Игнат, сообщают мне новости, всё, что слышали и от солдат, и от офицеров. Ну а я, в свою очередь, одариваю их тем, что мне поставляется без учёта и в тех количествах, что я требую.

Если я написал на бумаге, что хочу ещё пять бутылок вина или водки, а ещё фунтов пять сала, колбасы – всё это поставляется, не выказывается удивление моему аппетиту. Ну и по моим записям тюремщики могут обратиться на склады Шабаринского полка и получить оттуда даже очень ценную в войсках тушёнку.

– Австрийцы требуют встречи. Угрожают нотой какой-то, кричат о дипломатах. Его превосходительство генерал-лейтенант Сельван вельми гневался на австрийца и на англичанина. Они приказали держать оных немцев в башне, – сказал сержант и указал на башню крепости, что возвышалась напротив.

Я усмехнулся своим мыслям. Это же теперь можно пленникам голый зад показывать или ещё чего. Пусть узрят русские стати, закомплексуют и… объявят о капитуляции.

Четыре дня. Четыре, мать его, долбанных, ужасных дня ничегонеделания! Отдых? Курорт? Это я хотел себя убедить в первые сутки заточения, что и неплохо было бы поспать, комплексно отдохнуть. А потом… Я сходил с ума. И даже не знаю, что меня сдерживало – не начинать всё-таки совать некоторые части своего тела в распахнутое окно для обозрения иностранцев.

Может, только потому я это не сделал, что было очень холодно? По-зимнему, по-русски! Я даже не думал… Дунай покрылся хлипким, но льдом. Ходить по нему на пароходах можно, но это уже показатель, что и на югах не по-южному холодит. Как же тогда морозить должно в Петербурге? Так что было холодно, вот и не показывал англичанину с австрийцем то, чего они заслуживают.

А потом приехал генерал-фельдмаршал Михаил Дмитриевич Горчаков. И пусть этот приезд не сулил мне ничего хорошего, особенно зная излишнюю осторожность командующего и его страх перед началом войны ещё и с Австрией. Вот только хоть что-то менялось в моём распорядке дня, где главными пунктами были «поесть», «поспать», и намного реже – «что-нибудь написать».

Незамедлительно я был вызван в главное здание крепости, где был кабинет генерал-лейтенанта Сельвана, но по приезде командующего Горчаков занял и кабинет Сельвана, и спальню.

– Шабарин, когда вы успокоитесь? Ваша непосредственность может дорого обойтись всему нашему отечеству! Я не отдавал вам приказ отправляться по делам противника! – негодовал Горчаков. – Почему я узнаю о прорыве вашего отряда в тыл противника по факту совершённого оного действия? Вы… Да вы… Из-за вас Россия проиграет эту войну!

– Посмею не согласиться, ваше высокопревосходительство! – зло ощерился я. – Нет никого, кто больше меня потратил сил, денег и всего иного, включая и душу свою, для победы Российской. Я уже добыл для России десять тысяч штуцеров, я… Я потратился так, как никто не может в России. Я первым взошёл на стену Силистрии.

Я накидывал на Горчакова своих эмоций, уже и не думая о последствиях, что меня могут ждать по завершении разговора. Хотя… А разве не арестовали меня по приказу Горчакова? Дальше фронта не пошлют! Ну как меня посылать, например, в ссылку в Сибирь? Да этого не поймёт ни общество, ни даже враги России, если узнают обо мне. Хотя, уверен, уже узнают. Потому, пусть он и сокрушался, но было бы что-то поистине серьёзное, то, что могло привести к войне из-за моих действий, – командующий не церемонился бы, не стремился как будто объясниться, доказать свою правоту.

Генерал-фельдмаршал Горчаков прибыл всего-то на пятый день после того, как я вернулся со своего рейда. Такое скорое прибытие Горчакова в Силистрию означало то, что он узнал о рейде задолго до того, как мы частично вернулись в русскую крепость.

Вот меня и отчитывал командир, несправедливо отчитывал. Я же стоял, сжимая пальцы в кулак. Что такое субординация, знаю прекрасно, принимаю её и не оспариваю. Но также я знаю и границы, которые должны предусматриваться при общении со мной – с дворянином. Однако усугублять я не собирался. И так были сказаны такие слова, что, может, и не стоило произносить.

– Австрийцы присылают свою комиссию в Силистрию, чтобы понять, что произошло! – сказал Горчаков и стукнул кулаком по столу.

Вздрогнул и я, и Дмитрий Дмитриевич Сельван, стоявший тут же. Всё же Михаил Дмитриевич никогда ранее не показывал столько эмоций, да ещё и таких ярких, почти что истерических.

– Вот, ваше высокопревосходительство, – я передал в руки разъярённого командующего три листа бумаги.

Бросив в мою сторону злобный взгляд, всё же Горчаков стал читать.

За время своего «отдыха» я обстоятельно написал соображения, что случилось и как ситуация может выглядеть с точки зрения правовой оценки. На страницах доклада были и о том, что австрийцы первыми стреляли в моих людей и, к слову, убили некоторых бойцов. Писал я и о контрабанде, когда страна – Австро-Венгрия, официально нейтральная – поставляла оружие нашему врагу. А в этом времени подобные действия являются практически объявлением войны.

Это не когда в будущем позволялось всему условному «Западу» снабжать нашего противника всеми видами вооружения. Нынче реакция должна быть жёсткой. Если такой реакции не последует, то имеет место быть серьёзное унижение для страны. Горчаков не мог этого не понимать.

Кроме того, у меня был в наличии очень интересный документ…

– Где? Где это соглашение? – установившуюся тишину разорвал крик командующего.

– У меня, – спокойно сказал я.

– Немедленно…

– Ваше высокопревосходительство, хоть расстреляйте меня тут, на месте. Но я должен быть уверен, что документ попадёт в руки к государю. Это не только вопрос моей свободы и оправдания всех действий. Это ещё и политический вопрос, – сказал я и выдержал прожигающий взгляд поверх пенсне от генерал-фельдмаршала.

Собирались англичанин, австриец и турок не просто так. Уже был черновой вариант соглашения. Османы разрешали австрийцам занимать территории Османской империи. Причём описывались земли, которые теперь, может, временно, может и на постоянной основе – как сложится война – были за Россией.

– Значит… Война? – спросил меня Горчаков. – Еще и с Австрией? Мало нам?..

Хотелось усмехнуться. Чего это меня спрашивает? Я, значит, главный специалист по международной политике? Но, да, я признал правомерность суждений генерал-фельдмаршала.

– Читайте, что ваш друг написал! – с пренебрежением, может, даже с брезгливостью, Горчаков протянул бумаги генерал-лейтенанту Сельвану.

– Дайте же пройти! Мне нужно отправлять человека в Петербург, а вы мне не позволяете взять интервью у героя! – послышалось возмущение за приоткрытой дверью.

Голос… Такой знакомый! Александр Сергеевич Хвостовский! Как же, чёрт побери, я рад его слышать! Нахлынула тоска по дому, по семье. Ведь журналист должен был прибыть из Екатеринослава. Он, наверное, ещё две недели назад видел Лизу. Как она там? Хотелось послать всех к чёрту, увести Хвостовского в сторону и расспросить во всех подробностях, что и как происходит у меня дома, у меня в Екатеринославской губернии.

Там же сейчас новый вице-губернатор. Вроде бы дельный человек, но интересно мнение Хвостовского. Мне было важно знать, как формируются новые обозы с боеприпасами и провиантом. Как работают заводы. Хотя, вряд ли Александр будет об этом знать. Он всегда крайне неохотно писал на экономические и производственные темы – не интересует его такое.

– Не велено! Успокойтесь, барин. Командование освободится – я доложу о вас, – отвечал солдат, карауливший у дверей кабинета командующего.

– Немедленно докладывай! Сам государь эту статью читать будет. Ты что… Против государя? – Александр Сергеевич Хвостовский играл словами, рассчитывая, что сможет обвести вокруг пальца солдата.

– Не велено, – несмотря на явный страх, дрожащим голосом, караульный твердил только одну фразу.

– Кто это ещё пожаловал? – отвлёкся генерал-фельдмаршал.

– Господин буянит. Прикажете скрутить, али как? – оставив одного солдата напротив рвущегося внутрь Хвостовского, зайдя в кабинет, с добродушным лицом, сержант спрашивал, не избить ли журналиста.

Этот отлупит так, что я потом Хвостовского буду собирать по частям. И я собирался вступиться за друга. Вот только генерал-фельдмаршал резко сменил настроение, вновь удивляя.

– Дверь закрой! – сказал командующий, и после обратился ко мне: – Что мне делать с вами, Алексей Петрович?

Горчаков сменился в лице, снял пенсне, плюхнулся на стул, словно мешок с песком сбросили. Он растерялся. Крайне плохая черта характера любого полководца – теряться. Вот мне интересно, а Суворов в такой ситуации тоже растерялся бы? Думаю, что нет.

– Ваше высокое превосходительство, разве же я не Отечеству служу? Разве же я ни живота, ни серебра своего не жалею? Мне непонятно, а что вы так беспокоитесь, что мною был взят австрийский дипломат? – отвечал я. – Он враг. Вот бумаги, где всё это изложено. Я дам вам тот документ, что был согласован турками с австрийцами. Так за то, что изничтожаю врагов Отечества нашего, меня нужно арестовывать?

– Ваше высокопревосходительство, вот это всё объясняет, – Дмитрий Дмитриевич Сельван показал на лежащие уже на столе бумаги. – Почему мы должны объясняться? Почему не сделать это австрийцам?

– А ещё и вы туда же, – усталым тоном сказал Горчаков, взглянув на стоящего по стойке «смирно» генерал-лейтенанта Сельвана.

– Ваше высокопревосходительство, я понимаю, что вёл себя не совсем честно. Угрожать австрийскому послу я не должен был. Но то, что он сказал… Что я нашёл в комнате, где были переговоры… – сказал я и не стал продолжать.

Уши Хвостовского прямо-таки торчали из дверей. Мы с ним, конечно же, друзья. Но даже если у тебя в приятелях есть журналист, и у тебя есть бомбическая информация, то стоит сохранить дружбу и промолчать.

– Да впустите вы уже этого господина! – выкрикнул Горчаков в сторону дверей.

– Герой! Истинный сын своего отечества и верный слуга государев! – с такими возгласами ворвался в кабинет Александр Сергеевич Хвостовский.

Следом за этим господином, который явно пренебрегает физическими упражнениями и в последнее время становится всё более округлым, в кабинет вошёл молодой парень, держащий в руках блокнот и карандаш. Этот помощник журналиста был готов записать каждое слово, даже если эти слова будут произноситься скороговорками. Обленился Александр, уже даже сам и не заметки к статьям не делает. А ведь достаточно молодой.

– Господин Горчаков, скажите, пожалуйста, а как вы намерены награждать за несомненный подвиг господина генерал-майора Алексея Петровича Шабарина? – интервьюировал Хвостовский.

Вот, если можно было бы придумать более провокационный вопрос, то я бы удивился о существовании такого. Награждать? Да я тут бьюсь, чтобы меня уже сегодня по этапу не пустили.

– Сударь, вы не представились, – пришёл в себя от удивления генерал-фельдмаршал и указал на неприличие действительно ведущего себя нагло и беспардонно Хвостовского.

– Журналист «Петербуржских ведомостей», Александр Сергеевич Хвостовский, – горделиво, задирая нос к потолку, представился мой друг.

Я не показал своего удивления. Кто он? Журналист «Петербуржских ведомостей»? Привирает, явно. Было две статьи у Хвостовского в главной газете страны, но всего две, и те касались Екатеринославской губернии. Формально – да, он не врёт. Так что пусть заливает дальше.

– Господин генерал-фельдмаршал, могу ли я написать хвалебную оду о том, как вы героически сражаетесь с извечным врагом нашего Отечества? Это же вы разработали такую блестящую операцию… Уже скоро все английские газеты, да чего уж – все европейские… – продолжал свой спектакль Хвостовский.

Я, как казалось, незаметно помотал головой. Перебарщивает.

– Ваше высокопревосходительство, я могу быть свободным и отправиться в расположение своего полка? – пользовался я замешательством Горчакова.

На самом деле, очень важно было для Михаила Дмитриевича Горчакова общественное мнение – или то, как о нём будет узнавать окружение государя. Я знал ещё из послезнания, находил подтверждения и сейчас. Горчаков, чтобы можно было сказать о его присутствии в войсках, мог прийти на позицию… Посидеть, многозначительно помолчав и с умным видом через пенсне посмотрев на всех вокруг, уйти на другое место. Прислуга при этом носит стульчик. Нет, не кресло – такой, непритязательный стул, чтобы никто не сказал, что Горчаков сибаритствует. И после ситуация повторялась, но на другом участке.

– Свободны. Из расположения полка не уходить. Все свои действия отныне согласовывать только со мной, – Горчаков задумался. – Лучше бы вам поехать… Тревожные известия приходят из Крыма.

– Мне также весьма интересно, какие такие известия, – встрял в разговор Хвостовский.

– А вы, господин газетчик, останьтесь. Напишем с вами правильную статью! – сказал Михаил Дмитриевич, успокаиваясь.

Горчаков уже принял решение. Он отпустит австрийца. При этом оставит англичанина и турка. Всё-таки с их странами Россия официально воюет.

***

Александр Сергеевич Меншиков метался по позициям вокруг Севастополя и старался успеть везде. Будто бы от него действительно сейчас что-то зависело. Нет, не зависело. И адмирал не сразу это понял. А когда всё же понимание пришло, не имея никакой мочи бездействовать, Меншиков стал проводить совещания.

– Каковы причины прорыва обороны? – спрашивал командующий и русским флотом и, как старший по званию, обороной Крыма, уже получается, что Севастополя.

Присутствующие офицеры переглянулись и после дружно посмотрели в сторону генерала Кирьякова. Этот офицер по сути провалил дело. Он не должен был позволять противнику высаживаться вблизи Евпатории. Но… позволил. И почему он это сделал, каковы причины неорганизованного отступления русских войск, – все уже слышали два раза. Зачем третий? Тем более, что предыдущие два не были убедительными.

– Ваше высокопревосходительство, прошу простить меня, но когда будет поставлен вопрос о действии Черноморского флота? Почему мы бездействуем? – спросил Павел Степанович Нахимов.

Меншиков посмотрел на вице-адмирала Нахимова, после – на генерал-адъютанта Владимира Алексеевича Корнилова. Последний удостоился особого взгляда, с вопросом. И пусть спрашивал адмирал безмолвно – Корнилов вопрос расслышал.

– Для обороны принимается общий план инженера Тотлебена. Неприятель остановился. Нависающая из Симферополя группировка наших войск пугает врага. Противник может думать о том, что мы, напротив, заманиваем его в ловушку, чтобы отрезать от моря, ударить на Евпаторию и тем самым обречь вражеский десант на смерть, – докладывал Корнилов, который не впал в панику, сумел проанализировать ситуацию.

Русский корпус может пугать врага. Ведь противник не знает, что три дивизии просто не успели подойти к оборонительной линии у Евпатории. И теперь, если англичане с французами пойдут вперёд, они рискуют оказаться в окружении. Так что сперва врагам нужно оседлать дороги от Евпатории до Симферополя и желательно – на Севастополь.

– Флот? Мы не можем в отрыве от береговых батарей и мониторов давать бой противнику. Что делать предлагаете с флотом? Враг зажал нас в Балаклаве, а сам беспрепятственно высаживает всё новые силы. Я предлагаю флот частью затопить, частью отправить в Азовское море. Там можно перекрывать проход из Чёрного моря… Если дойдём, конечно, – говорил Меншиков и сам понимал, сколь непопулярные решения предлагал.

– Можно разделить флот. Оборона Одессы показала, что даже незначительными силами, но при помощи береговой артиллерии и мониторов, бить врага можно, – сделал своё предложение Корнилов.

– Я настаиваю на сражении! Только по его итогам можно думать о дальнейшей судьбе флота. У меня есть план сражения. Дозвольте доложить! – со своего места резко встал Нахимов.

Глава 2

На военный совет были приглашены все офицеры с генеральскими чинами и даже полковники, которые занимали генеральские должности, например командовали дивизиями. Командующий явно хотел заручиться их поддержкой и принять, наконец, решение по моей персоне. Если генерал-фельдмаршал Михаил Дмитриевич Горчаков имел желание найти поддержку в среде офицеров в том деле, чтобы обвинить меня хотя бы в превышении полномочий, то он ошибся. Офицерство вовсе воспринимает любые формы демократии как проявление слабости командующего. Так что не снискал он всеобщее одобрение.

Русские офицеры, даже солдаты, завидовали мне, что вопреки всему я иду и бью врага. Не той завистью, что пожирает человека, которая пробуждает в людях самые низменные качества. Мне завидовали, что я могу и делаю. А они могут… Но не делают, так как должны больше моего подчиняться и линейные, регулярные войска, не башибузуки, как мой полк или казаки.

Упадничества в русской армии как такового нет. Я бы сравнил те настроения, что доминировали среди офицерского состава, да и среди солдат, как в стихотворении про Бородино. Вся эта война, так или иначе, мило отсылает к Отечественной войне 1812 года. Так что все ждали, когда придёт условный Кутузов и устроит условное Бородино. Я же при таких сравнительных образах становился в что-то вроде Дениса Давыдова – лихим партизаном, который, вопреки всему, крушит неприятеля.

Офицерское сообщество – оно весьма завистливое. На мой взгляд, каждый офицер должен быть в меру, но честолюбивым. Не может поручик не мечтать стать полковником или даже генералом. Если нет у него подобных мыслей, цели, то и службу нести он будет спустя рукава. Так что да, мне завидовали. Но и сочувствовали, понимали несправедливость. Тут орденами закидывать нужно, а командующий ищет поддержки, чтобы обвинить. И даже Паскевич был более решительным. Он нашел бы силы и принял бы решение. Горчаков… Нет, к великому моему сожалению. Он не полководец, он отличный генерал мирного времени.

– И кто же, господа, выскажется супротив? – спрашивал генерал-фельдмаршал Горчаков на военном совете.

Офицеры молчали. Само предложение было произнесено таким образом, что никто, может быть, кроме самого Горчакова, и не понял, к чему он призывает. То ли высказаться против моих действий, то ли высказаться против того, что сам же генерал-фельдмаршал говорил, пробуя меня заклеймить.

– Ваше высокопревосходительство, задача есть у нас – бить врага. Везде, где он есть – бить, не щадя живота своего, уж тем паче живота неприятеля. С этой задачей мы худо-бедно, но справляемся. Считаю, что можем справляться намного лучше. Решимости, смелости, выучки и вооружения на данный момент хватает русской армии, чтобы никого не бояться на нашем театре военных действий. Надо… И австрийцев разобьем, – если все молчали, то слово взял я и в очередной раз высказался.

В конце концов, если я буду отмалчиваться и не возражать всему тому, что, пусть во многом намёками, но грязного льётся на меня, то те же офицеры не поймут. Главный постулат, аксиома – я не могу быть ни в чём обвинённым, так как действовал… Именно так: «так как я действовал», в отличие от других.

– И всё же я предполагаю передать австрийского представителя пока ещё нейтральной Австрии. Таким образом, мы хотя бы немного отсрочим вступление Австро-Венгрии в войну, – сказал Михаил Дмитриевич Горчаков, посмотрел на присутствующих, не нашел в них поддержки, решил еще больше утопить себя: – Ну не можем мы воевать еще и с австрийцами. Они – европейская армия, выученная…

Голос генерал-фельдмаршала был неуверенный. Он уже и сам понял, что совершил ошибку, когда собрал военный совет. Я знал, что генерал-фельдмаршал мог приказывать, и приказ был бы исполнен. Но если начинался разговор, пересуды, вопрошание мнений… То даже высокий чин Горчакова играл вторичную роль. Офицеры прекрасно видели, что отсутствие продвижения в сторону Болгарии, как и на Константинополь – это осторожная политика по отношению к Австро-Венгрии.

Так что, по сути, стоял выбор: продолжать стоять на месте, ожидая, когда всё-таки Австро-Венгрия уже открыто ударит по России, или кинуться бить морду всем этим «нейтралам».

Первый вариант подразумевал под собой, что вся Южная Армия может так и простоять на нынешних рубежах, не продвинувшись ни на километр южнее. В то время как другие русские войска будут героически сражаться. Можно всю войну и простоять, развеяв славу взятия Силистрии, навлекая на себя позор бездействия.

Сведения, что англо-французский корпус из Варны убыл в неизвестном направлении, до Силистрии дошли. Я же был уверен, о чём и говорил генерал-лейтенанту Сельвану, что европейцы начали десантную операцию в Крыму. И вполне удачную, если англо-французские корабли назад, к Варне, не возвращаются, или приходят туда, чтобы только забрать очередной полк.

Вот оно – так и напрашивался удар по Варне, где стало намного меньше французов и англичан, так же и крепкий турецкий корпус ушел. Ударить бы, да лишить возможности врагам достаточно свободно пользоваться прибрежной турецкой инфраструктурой. Или пусть бы перенаправили свои полки в Синоп… Ах, да, порт в нем разрушен. Так что взятие Варны очень осложнило ситуацию для противника.

Что же касается варианта воевать с Австрией, то тут имелись некоторые психологические особенности русской армии. Многие из тех офицеров, которые сейчас находятся в Южной армии, принимали участие в венгерских событиях. Тогда вооружённые силы Австрии показали себя не то что вяло, а преступно ничтожно. И, считай, действительно лишь только русская армия и спасла Австрию от ещё более глубокого кризиса и полного отделения Венгрии.

Так что русские офицеры считали, что австрийцы нам не соперники. Разобьём этих предателей, ну максимум в трёх сражениях, и австрияки откатятся назад, зализывать раны. Я бы не стал думать таким образом, как это делают многие русские офицеры. Интересно, а прозвучало уже про «шапками закидаем»? По-моему это случилось в иной реальности в Крымскую войну [слова про «шапками закидаем» приписывают генерал-лейтенанту Кирьякову после битве при Альме].

На мой взгляд, австрийцы должны из кожи вон лезть, чтобы показать русским, что-то, что произошло в Венгрии – небольшое недоразумение, а сама Империя Габсбургов жива, как жив и дух великой страны. Так что может и не получиться быстро сломать сопротивление Австрии. А вот подготовиться к приходу австрийцев мы можем. Мало того, это уже делается.

– Я только за войну! – сказал, наконец, своё слово генерал-лейтенант Дмитрий Дмитриевич Сельван. – Мы не можем стоять на месте. Приказ государя идти вперед не отменен. Австрия? Пусть решается. Лучше иметь врага, чем иметь прозор от страха перед врагом!

А красиво сказал Дмитрий Дмитриевич. Именно этого и ждали присутствующие. После штурма Силистрии и боя на Константинопольской дороге, где мы с Сельваном прорвали оборону турок, попутно разгромив их и развеяв, авторитет генерал-лейтенанта взлетел необычайно высоко.

Такова логика и психология войны: когда ранее признанные воинские чины не справляются со своими обязанностями, или не оправдывают ожиданий, то все ищут того, кто возьмёт на себя ответственность, поднимется с ними и поведёт вперёд. Так было в Отечественную войну 1812 года, когда обвинили Барклая де Толли в бездействии, и в таких условиях, сменив предыдущего командующего, будто бы воспряли духом. И… сдали Москву… Можно привести еще и пример с тем, как решительный Суворов брал Измаил в конце прошлого века. До него турецкую крепость уже долго осаждали. А он пришел… и сделал.