Писатель 2: Назад в СССР

Глава 1

Я узнал этот голос, хотя слышал его только по телефону… Я хотел рвануть вперед, но Настя посмотрела на меня умоляющим взглядом и покачала головой. Я в ответ кивнул, дескать, ладно, сразу морду бить не буду. Но не обещаю…

Мы вошли в прихожую. Я спокойно разулся, снял пальто и шапку. Трегубова едва скинула сапожки и, не раздеваясь, кинулась в комнату, откуда ее окликнули. Не успел я и шагу ступить в том же направлении, как услышал хлесткий звук оплеухи, потом еще и еще.

– Ах ты подонок, тварь! – выкрикнула Настя.

Ворвавшись в комнату, я остолбенел. В кресле сидел, сжавшись в комочек, мужичонка, метр с кепкой, и испуганно закрывался ладошками. А хозяйка квартиры разъяренной фурией нависала над ним, нанося ему одну пощечину за другой.

– Пощади, Настенька! – взмолился он.

– Учти, мразь, – прошипела она. – Еще раз увижу твоего гунявого, яйца ему оторву!

– А я – помогу, – добавил я.

Трегубов дернулся и заверещал:

– Это не я, парень, не я… Это все Прыщ придумал…

– Настенька, – обратился я ласково к его жене. – Поставь чайку, пожалуйста, а мы пока потолкуем с… Корнеем Николаевичем.

Актриса плюнула муженьку на лысину и вышла. А я опустился в кресло напротив, с интересом рассматривая Трегубова. Неужто этот плюгавый мужичонка – главарь банды катал? Или это лишь мелкая сявка, а верховодит там кто-то покруче?.. Внешность часто бывает обманчива – это только в книгах, у Гоголя, Чехова или какой-нибудь Роулинг, фамилии да черты лица говорящие. Хорошо бы все выяснить наверняка. Я, конечно, показания дал, и следствие само разберется, но почему бы ему в этом не подмогнуть?.. Надо тряхнуть этого хмыря, пока он не очухался… А здорово его женушка отдубасила! Брыли так и горят, хоть прикуривай! Ладно, она была злым полицейским, а я разыграю доброго.

– Здорово она тебя отхлестала, – сочувственно проговорил я.

– Сука-а, – проныл он. – За что-о…

– Ну-у, за то, наверное, что ты ее своему дружку хотел подложить…

– Сама виновата-а, не надо было пить с нами-и…

Возможно, конечно, что Анастасия не слишком себя сдерживала в приёме горячительных. Но это ничего не меняло.

– Ну все равно, как же ты так?.. – вздохнул я ещё раз. – Все-таки жена…

Да, вот вам и материал для оттачивания актёрских навыков.

– Да какая она мне жена, – принялся жаловаться Трегубов. – Мы уж пять лет порознь! Сама же не захотела разводиться, – он вяло махнул рукой с короткими пальцами. – Я ей и дефицита, и деньжат подбрасывал… От нее и надо-то, чтоб с Миронычем была поласковее, от нее не убудет, не девка же, так? А Мироныч – мужик авторитетный… У него же все вот где! – Свободный художник стиснул кулачок. – А она его – по морде… Ну и заело мужика… Ему такие красотки дают, а тут актрисулька какая-то ломается.

Нет, положительно, чем дальше, тем труднее было спокойно слушать этого мелкого гада.

– Да чем же он так авторитетен? – стиснув зубы, процедил я.

– Связи у него до самого верха, понял! – гордо произнес Трегубов. – И не тебе соваться в его дела… Скажи спасибо, что я уговорил Митрофаныча тебя не трогать.

– Бандюганов с ножичками подсылать, означает – не трогать?..

– Да, говорю же, Прыщ это предложил, – поморщился муженек Насти. – Я сам хотел с тобой встретиться, объяснить все…

– Ну вот и встретился, объясняй.

– То, что ты с Настькой, ладно, – быстро и почти шепотом заговорил он. – Твое дело… Только предупредить хочу, дальше носу не суй, отрежут! Ты не знаешь этих людей… У них все куплены…

– Этих? – удивился я. – А я думал, ты у них тоже в авторитете…

– Я – что, – отмахнулся он. – Я так только… мальчик на побегушках… Ты Настю пожалей… Ведь они ее не пожалеют…

– А ты чего пришел?

– Поговорить, – насупился тот.

– Поговорил? Ключи на стол и до свидания.

Трегубов даже опешил. Все-таки чувствовал ещё себя здесь хозяином, а меня мнил гостем. Ну ничего, разъясним.

– Чего? – дрогнувшим голосом переспросил он.

– Пшёл вон, говорю…

Покопавшись в карманах пиджака, он вынул связку ключей и принялся дрожащими пальцами отцеплять один из них, то и дело роняя их и подбирая снова. Наконец – справился. Кинув ключ на журнальный столик, он бросился в прихожку, и уговаривать не пришлось. Я – за ним. Там художник с трудом натянул ботинки, схватил шляпу и пальто, открыл дверь, крикнул:

– О себе подумай, сопляк!

Дверь хлопнула, и муженек Анастасии исчез. Я пошел на кухню. Хозяйка стояла у плиты, чиркая спичками. Спички ломались, Настя отшвыривала обломки и принималась за следующую. Я отнял у нее коробок, посадил актрису на табуретку и сам зажег газ. Поставил чайник.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросил я.

– Да, – буркнула хозяйка. – Принеси там… в баре бренди…

Я сходил в гостиную, принес бутылку, налил Насте. Закипела вода в чайнике. Я нашел заварку в жестяной банке, заварил чай. Сказал:

– Я отнял у него ключ от квартиры.

– Спасибо! – вздохнула она. – Хотя он вполне мог и дубликат сделать.

– Чего он сюда таскается?

– Понятия не имею… Иногда что-то приносит, но я его деньги не трогаю… Вернее – перевожу на счет детского дома, а продукты и вещи просто раздаю. Но я думаю, он просто прячется здесь от своих дружков.

– Я уже понял, что он их боится до потери пульса, – хмыкнул я. – Зачем же связывался тогда?

– Затем, что он – слизняк и трус, – сказала актриса. – И лодырь, каких поискать… А тут – легкие деньги пообещали Да только, боюсь, они ему боком выйдут…

– Могут, – согласился я. – Ты не против, если я у тебя некоторое время поживу?

Она удивленно на меня посмотрела.

– Нет, конечно, живи, сколько захочешь…

– Вот и отлично! – сказал я. – Тогда давай попьем чаю – и баиньки.

– Мне нравится твой план, – заметно повеселела Настя. – Особенно – его вторая часть.

Обе части плана мы выполнили. Настолько вымотались за день, что сами не заметили, как вырубились на кровати.

И хотя я не слишком люблю спать вдвоем, отвык уже за свою одинокую жизнь в прошлом, вернее – в будущем, или, правильнее сказать – в предыдущем настоящем, но кровать в хозяйской спальне достаточна широка, чтобы хватило места для свободного отдыха обоих.

Утром Анастасия вручила мне ключ, тот самый, что я вчера отобрал у Трегубова, так что теперь можно было приходить, когда вздумается. Вечерком я собирался заскочить домой и взять кое-какие вещички. Заодно сообщу соседям, что поживу некоторое время в другом месте. Родственница, конечно, будет дуться, но ничего, переживет. В конце концов, ей ничего не угрожает, чего не скажешь о любимой ею артистке.

На работе я первым делом взялся за рукопись товарища Бердымухамедова. Переписывать чужой роман – дело малоприятное, и я подумал: зачем мне мучится, когда у меня есть мой собственный роман о прокладке канала в Средней Азии. Он был очень успешен в СССР, хотя в этой реальности еще не написан, да и вряд ли я его буду восстанавливать, как делаю это с рассказами из цикла «Откровенные сказки», а вот использовать текст, который помню до последней запятой, для переработки опуса заказчика вполне могу. Гордость не пострадает, усилия сэкономятся.

Когда я принял это решение, мне сразу стало легче. Гора с плеч. Одно дело – опусы графоманские переписывать, а другое – самому писать. Вот только корябать от руки не очень-то продуктивно. Процесс нужно было срочно механизировать! Нет, я собирался купить пишущую машинку, но домой, а не для работы. А на работе пусть меня начальство обеспечивает оргтехникой. Вот за это дело я и взялся.

К главному редактору я не пошел. Нехорошо обращаться через голову своего непосредственного руководства. Поэтому я дождался обеденного перерыва, когда коллеги рассосались кто куда, и подошел к Синельникову.

– Евлампий Мефодьевич, – обратился я к нему. – Мне нужна пишущая машинка.

– Мне – тоже! – буркнул он.

– У меня важное задание от главного редактора.

– Вот он пусть и обеспечивает вас пишмашинкой.

– Тогда я иду к нему.

– Идите.

В глазах у завотдела застыло плохо скрываемое презрение. Видать, он считал меня любимчиком у начальства. Это надо было срочно поправить.

– Знаете что, Евлампий Мефодьевич, – сказал я ему. – Не надо смотреть на меня с таким презрением. Это вам не к лицу.

– С чего вы взяли, что я вас презираю? – спросил он, опуская взгляд.

– По глазам вижу, – ответил я. – Вам не нравится моя дружба с начальником, очевидно, вы боитесь, что я вас подсижу. Верно?

Завотделом неопределенно дернул плечом.

– Ну вот видите, я угадал… Только ведь грязные методы в карьеризме до добра не доводят, верно, Евлампий Мефодьевич?

– Причем тут я? – вскинулся тот.

– При том, что в тридцать седьмом вы написали донос на своего начальника, чтобы занять его место, – произнес я совсем другим тоном. – И заняли. А когда в пятьдесят шестом стали вскрываться факты, подобные этому, вы испугались, что и про ваш донос станет известно общественности. И боитесь до сих пор. Так что не стремитесь выйти наверх, утешаетесь, что хотя бы высоко падать придется. Много лет на одной должности просидели. Но поверьте, я никоим образом не претендую на вашу должность… У меня другие планы, и они выходят за пределы этой редакции. А вот машинка мне нужна сейчас.

– Я достану вам пишущую машинку, – пробурчал изрядно побледневший Синельников. – Только, ради бога, никому не рассказывайте это все… И вообще, откуда вы узнали?

Он нервно скрёб пальцами по столешнице и даже не замечал того, какой мерзкий звук это производит.

– Не расскажу, – пообещал я.

А вот другие расскажут. Не сейчас, гораздо позже… В перестройку по газетам и журналам пройдет волна разоблачений. Синельников, уже старый, пенсионер областного значения, увидев свое имя в газете, примет лошадиную дозу снотворного. Не от того, что ему что-то реально угрожало – страх доконал его. Столько лет в страхе жить.

Я достал из стола недопитую бутылку коньяку, плеснул ему в кружку. Себе тоже налил. В конце концов, незачем обижать мужика. Начальник он не вредный. Всегда отпроситься можно, и не докапывается, чем именно сотрудники на работе занимаются. Надо как-то почаще разговаривать с ним на тему его старого доноса, чтобы он привык, что это уже не тайна. С глазу на глаз, конечно, беседовать… И потом, когда выйдет разоблачающая статья в газете, он уже не будет так реагировать и не наделает глупостей… Я внимательно посмотрел на него – лет десять еще потом точно поживет, мужик он крепкий.

– В тридцать седьмом у меня сын родился, – вдруг принялся рассказывать Евлампий Мефодьевич. – А жили мы в общаге… День и ночь – гам, зимой батареи еле греют. Димка мой болеть взялся. Мы с Маней боялись, что зиму не переживет. А тогдашнего главного редактора все равно бы посадили, рано или поздно. Они с Радеком были не разлей вода. Так что… И страшно мне было, и стыдно, а написал…

Кажется, он даже всхлипнул.

– Помогло?

– Комнату нам дали в коммуналке. Соседей оказалось немного, и люди все интеллигентные. Отопление хорошо работало. Выжил Димка… Сейчас на флоте служит, мичманом.

– Давайте за Димку вашего, семь футов под килем, как говорится, – произнёс я, мы стукнулись кружками, выпили.

– Эх… Тёма… Наделал я в свое время глупостей, – разоткровенничался шеф. – Вот ты, вроде, молодой, а вижу, что понимаешь, о чем я… Не похож ты на пацана зеленого.

– Это я просто повзрослел рано, – улыбнулся я. – Гайдар в шестнадцать лет, как вы знаете, уже полком командовал.

Вернулась Валентина Антоновна. Я убрал бутылку в стол. И рабочий день продолжился в обычном неторопливом режиме.

После работы я отправился домой. В квартире опять застал только Савелия Викторовича. Он что-то пилил на кухне. Видать, обустраивал семейное гнездышко. Я собрал свои первой необходимости вещички – трусы, майки, носки, штаны, рубашки. Взял свои рукописи, планы, наброски. Надел новый костюм. Перед тем, как уйти, заглянул в кухню, где мастерил сосед.

– А-а, Тёма! – обрадовался он. – Куда это ты запропастился?..

– И снова запропащусь, – ответил я. – У женщины одной поживу. Так нужно.

– Понятно, – улыбнулся Телепнев. – А мы с Марианной Максимовной заявление в ЗАГС подали.

– О, поздравляю! Когда свадьба?

– Да какая там свадьба… – смутился Савелий Викторович. – Посидим, отметим. Через две недели распишемся… Вот тогда… Надеюсь, вы уже вернетесь к нам?

– На вашей свадьбе я буду обязательно! И – с подарком.

– Какой же ещё подарок, Тёма? Да вы и так столько для нас сделали…

– Как и вы – для меня, – ответил я. – Ну, я пошел! До встречи!

Так просто уйти мне не удалось. Надо было вызвать лифт, а я поперся вниз по лестнице. И столкнулся нос к носу с Наденькой. Увидев, что я с вещами, кузина побледнела.

– Уезжаешь? – спросила она.

– Не совсем, – ответил я, желая избежать ненужных подробностей. – Переезжаю на некоторое время.

– К этой? – хмуро уточнила она.

– К какой еще – этой?

Ни интонация кузины, ни выбор слов совсем меня не радовали.

– Ты и вчера к ней удрал! – выкрикнула кузина. – Тайком!

– Надюш! Ты чего так орешь?.. Сколько можно уже говорить, что я не обязан перед тобой отчитываться!

– Дурак ты! – Он оттолкнула меня и бросилась вверх по лестнице, и уже оттуда сообщила: – Я люблю тебя, понял!

И ускакала. Вот блин… Незадачка. Я пожевал губу и продолжил путь. Любит она. Эка удивила! Сегодня одного, а завтра другого… И что, я должен сидеть возле нее, чтобы она могла меня самоотверженно любить? У меня есть занятия поинтереснее. Работать, работать и работать. Вот сейчас же поймаю такси и попрошу водилу отвезти меня в магазин, который так и назывался: «Пишущие машинки».

Я вышел во двор, чувствуя себя немного по-дурацки со своими сумками. Может, надо было сегодня дома переночевать? Поговорить с этой малахольной? Не думал, что она так отреагирует. Да нет, разбалую только! Привыкнет, понукать начнет. И потом, какая к чёрту любовь? Юношеская блажь, скорее…

Мне повезло. Когда я вышел к проезжей части, такси как раз пассажира высаживало. Я сунулся в дверцу, получил кивок, закинул на заднее сиденье поклажу, сел рядом с таксистом и объяснил положение. Тот хмыкнул, врубил счетчик, и мы поехали.

Едва успели до закрытия. Никак не могу привыкнуть, что в советское время магазины так рано закрываются. Еще и с обеденным перерывом работают. И опять мне повезло. В продаже оказались гэдээровские «Эрики». Хорошие агрегаты, хотя и хуже западногерманских «Олимпий или «Оптим». Стоила такая машинка не дешево – целых двести двадцать рублей.

Но цена меня устраивала. Я купил сразу с десяток рулончиков ленты, пачку копирок и несколько пачек бумаги. Нагруженный, как целый караван верблюдов, всем этим богатством, я вернулся к машине. Назвал водителю адрес артистического дома. Когда мы доехали до него и остановились возле подъезда, таксист вызвался мне помочь дотащить все пожитки до квартиры. Консьерж тоже кинулся помогать. Пришлось дать ему рубль. Я открыл дверь Настиной квартиры своим ключом. Втащил поклажу. В квартире было тихо. Следовательно – хозяйка еще не вернулась. Кстати, она же не сказала, в какую комнату определит меня на жительство!

В дверь позвонили. Я стоял рядом, поэтому сразу открыл.

– Вот так встреча! – воскликнул Мякин, увидев меня. – А где Настя?

– Не знаю, – ответил я. – Я сам только что вошел.

– На ловца и зверь бежит, – усмехнулся режиссер. – Я как раз хотел спросить у нее, как с тобою связываться более оперативно. Телефона-то у тебя нет.

– Ну, пока что я буду жить здесь, – совершенно спокойно пояснил я.

– Тогда пойдем ко мне, поговорим.

Заперев дверь Настиной квартиры, я вслед за Григорием Фомичом вошел в его обиталище. В первый раз в этой жизни. Прежде-то я у него часто бывал. Квартира режиссера Мякина была набита антиквариатом под завязку. Никогда не понимал, как можно жить в музее? А Григорий Фомич ничего, жил себе. Гостей принимал. Женщин. Спал с ними на ложе в стиле не помню какого по счету Луи. Банкетки, козетки, ломберные столики, канделябры, жирандоли, портреты сановников времен правления императрицы Екатерины II, фарфоровые статуэтки пастушек, вазы эпохи Минь. Глаза разбегаются…

Хозяин пригласил меня в гостиную, предложил сесть в кресло, именуемое «вольтеровским», осведомился, что я желаю выпить? Я сказал, что – если можно – кофе. Мякин был польщен. Кофе он умел и любил готовить. Я это знаю хорошо, потому и попросил. Он сунул мне ворох заграничных киножурналов, включил Поля Мориа – импортная музыкальная аппаратура, не считая электрических лампочек и сантехники, была едва ли не единственной уступкой Григория Фомича XX веку – и отправился на кухню, орудовать туркой и другими кофейными принадлежностями.

Вскоре он вернулся, с кофейным сервизом на медном, украшенном чеканкой подносе. Кроме сервиза на нем были вазочки с рахат-лукумом. Мякин любил, чтобы все другу другу соответствовало. Если кофе, следовательно, и посуда, и сласти с восточным колоритом. Да и халат хозяин надел тоже турецкий, только фески не хватало для полноты картины. Поставив поднос на резной столик, режиссер не торопясь наполнил восхитительно ароматным напитком крохотные чашки. В таких кофе наливают не для питья, а для смакования.

– Я вот о чем с тобой хотел поговорить, Артемий, – заговорил Григорий Фомич, когда первый глоток был сделан. – После вчерашней съемки я заново перечитал сценарий и увидел его другими глазами. Нет… погони там, перестрелки, тайга – это все годится, это то, ради чего зритель пойдет в кинотеатр. Революционная тема – тоже на месте… А вот диалоги – никуда не годятся! Сухие они, шаблонные. Нету нерва, понимаешь! Собственно, ты мне глаза на них и открыл…

– Да, я тоже обратил внимание, – пробормотал я.

Но больше ничего добавлять не стал.

– А что ж – молчал?

– Ну-у… – пожал я плечами. – Кто я такой, чтобы лезть со своим рылом в калашный ряд? Это же кино, я думал, там так и должно быть.

– Ладно, не скромничай, – отмахнулся Мякин. – Я хочу предложить тебе поработать над диалогами. Оживить их!.. Тем более, что большую часть тебе же и из них произносить, – усмехнулся он.

Интересное предложение. Этак и до сценариста полноценно недолго вырасти. А если так, то потом и романы писать можно с заделом под экранизацию сразу. По двум фронтам сразу бить. Но восторг свой я не стал выказывать, изобразил задумчивость, хотя мысленно уже согласился на предложение режиссера. А вслух проговорил:

– Хорошо, я поду…

И тут из подъезда донесся истошный женский вопль, чуть приглушенный входной дверью:

– Помогите!!!

Глава 2

Кофейный сервиз из тончайшего фарфора уцелел только чудом. Я вскочил, едва не опрокинув столик со всем, что на нем стояло, и через мгновение был уже на лестничной клетке. Там я увидел громилу, который притиснул к стене Настю, одной рукой зажимая ей рот, а другой держа возле ее горла нож.

Услышав звук открываемой двери, он хотел было обернуться, но – не успел. Я схватил его за руку, в которой была финка, сжал посильнее, так, чтобы он даже не дёрнулся, и вывернул за спину, заставив нападавшего опуститься на колени.

Нож выпал из разжавшихся пальцев и забрякал по ступеням. Трегубова, прижимаясь спиной к стене, инстинктивно отползла к выскочившему вслед за мною режиссеру. Мякин заслонил ее своей широкой спиной, хотя дело было уже сделано. Нападавший пытался вырваться из моих тисков, но где ему было справиться с литейщиком! И он только изрыгал черную ругань, когда после каждой попытки ему становилось лишь больнее. Я узнал эту харю – это был хулиган, удравший от милиции во время нашей первой с ним встречи. Один из подосланной троицы.

– Чего вы стоите? – пробурчал я, обращаясь к актрисе и режиссеру, которые, остолбенев, наблюдали за моей возней. – Звоните ноль два!

– Я уже позвонил, – ответил Григорий Фомич.

И, будто в подтверждение его слов, через десяток-другой секунд на лестничной клетке послышался топот сапог. На площадке появились два парня в серых шинелях и фуражках с золотистыми кокардами. Нависли надо мною.

– Что здесь происходит? – спросил один из них.

– На меня напал бандит с ножом, – только чуть дрогнувшим голосом произнесла Анастасия.

– Нож где-то там, на ступеньках валяется, – буркнул я.

– Сидоренко, глянь-ка! – скомандовал один из патрульных.

– Есть – финарь, товарищ сержант! – откликнулся Сидоренко через пару мгновений.

– Отлично, – пробурчал тот, доставая наручники. – Ты поаккуратнее… Пальчики не сотри.

Я выпрямился, одновременно приподнимая и бандюгана. Сержант завернул ему за спину вторую руку и сковал запястья. Передал задержанного напарнику.

– Ты глянь, Минаев! – воскликнул второй милиционер, развернув задержанного к сержанту лицом. – Это же Босой!.. Вот так улов!

Сержант мельком взглянул на бандита, кивнул и попросил мои документы. Открыл мой паспорт, несколько мгновений сличал фотку в нем с моей физиономией, потом изучил редакционное удостоверение. Вернув мне документы, он сказал напарнику:

– Веди задержанного в машину и свяжись с дежурным и доложи обстановку… Я опрошу граждан и спущусь… Будьте добры и вы, граждане, предъявить документы…

Трегубова вытащила из сумочки паспорт, а Мякин за своим вернулся в квартиру.

– Так что произошло, гражданка Трегубова? – спросил Минаев, открыв ее документ.

– Ничего особенного, – пробурчала Настя. – Я вышла из лифта, а тот урод на меня накинулся… Не знаю, откуда он взялся. Я позвала на помощь. Из сто восемьдесят девятой квартиры выскочил этот молодой человек и обезвредил бандита… А Григорий Фомич, сосед мой, вызвал милицию, то есть, вас. Вот и всё, спасибо им.

Я удивился, что она назвала меня «этим молодым человеком», но промолчал. Из своей квартиры к этому моменту уже вышел режиссер с паспортом в вытянутой руке. Сержант изучил и его документ. И опросил, записав коротенько наши показания. Потом откозырял и нажал кнопку вызова лифта. Я подошел к нему и сказал вполголоса:

– Товарищ сержант, передайте, пожалуйста, инспектору уголовного розыска, старшему лейтенанту Литвинову Олегу… м-м… Отчества не помню. Короче, передайте, что Босой – один из трех хулиганов, что нападали на меня, Краснова Артемия Трифоновича.

Минаев смерил меня взглядом и ответил:

– Хорошо, передам дежурному.

И скрылся в кабине лифта. Я повернулся к своим товарищам по приключению.

– Поздравляю, друзья, мы с вами задержали опасного преступника!

– Который едва мне глотку не перерезал, – хмыкнула моя подружка, чье хладнокровие поражало.

Наверное – это шок, отложенная истерика.

– Настенька, мы как раз пили кофе, когда этот обормот напал на тебя. Присоединяйся!

– С удовольствием, – кивнула она. – Только вымоюсь сначала… А то меня тошнит от прикосновений этого урода…

– Мы тебя ждем, – кивнул Мякин, и мы с ним вернулись в его жилище.

Я вновь уселся в «вольтеровское» кресло. Хозяин квартиры потрогал кофейник.

– Ну вот… – вздохнул Григорий Фомич, – остыл. Придется варить заново. А может, пока коньячку?..

– Не откажусь.

За выпивкой Мякину далеко ходить оказалось не нужно. Минибар у него был вмонтирован в красивый барочный шкаф. Так что не успел я и глазом моргнуть, а на столике уже красовалась бутылка «Наполеона». И к нему, как полагается, два пузатеньких бокала, а также – блюдце с дольками лимона. Да, я в курсе, что коньяк лимоном не закусывают, но это у них там, на гнилом Западе, а у нас – наоборот.

– Ловко ты его скрутил, – произнес режиссер, схрумкав лимонную дольку. – Я чуть было не крикнул: «Стоп, снято!»… Может, и в фильме ты сам сыграешь в боевых эпизодах? Как считаешь?

Я Мякина понимал – я и сам любую ситуацию оборачивал в какой-то рабочий актив – старался, во всяком случае. Но всё-таки до определённых границ.

– А вы – сэкономите на каскадерах? – хмыкнул я в ответ.

– Нет! – возразил он. – Всякие там прыжки, падения, выбивание собственной спиной окон – этим пусть профессионалы занимаются. А вот там, где мордобой, да крупным планом… Думаю, с этим ты справишься. Не бесплатно, разумеется… Так что?

– Ладно, я подумаю…

Тут я соглашаться всё-таки не спешил.

– Ну и насчет диалогов – подумай, – подхватил Григорий Фомич. – Тоже проведем оплату и в титрах укажем, как соавтора сценариста.

– Умеете вы уговаривать, – рассмеялся я и покачал головой, показывая, что я и вправду под впечатлением.

В квартиру позвонили. Хозяин пошел открывать. Это оказалась, конечно, Трегубова. Она волшебным образом уже успела вымыться, высушить волосы и даже их уложить. Мякин тут же достал еще один бокал, наполнил его и два других, мы выпили, и он отправился на кухню – варить новую порцию кофе. Настя тут же пересела ко мне на колени и поцеловала.