- -
- 100%
- +
Я задумался. Вопрос был не праздный. Действительно, мы привыкли, что всё важное можно посчитать. Эффективность продаж — в рублях. Эффективность кода — в миллисекундах. Эффективность рекламы — в охватах.
А эмпатия?
Она вообще существует в мире чисел?
Первая попытка: тесты и опросники
Начнём с самого простого. Психологи уже давно пытаются измерить эмпатию с помощью опросников.
Самый известный — индекс межличностной реактивности (Interpersonal Reactivity Index, IRI) Марка Дэвиса. Он разбивает эмпатию на четыре шкалы:
— Шкала фантазии — способность человека представлять себя в ситуациях вымышленных персонажей (книг, фильмов).
— Шкала принятия точки зрения — склонность смотреть на ситуацию глазами других людей.
— Шкала эмпатической заботы — тенденция испытывать сочувствие и сострадание к другим.
— Шкала личного дистресса — тревога и дискомфорт при наблюдении за страданиями других.
Человек отвечает на вопросы, а психолог получает цифры — от низких до высоких по каждой шкале.
Есть и более простой инструмент — тест на эмоциональный интеллект (EQ), который популяризировал Дэниел Гоулман. Там тоже есть шкалы, баллы, процентили.
Вроде бы всё измеримо. Сиди, отвечай на вопросы, получай цифры.
Но есть одна проблема.
Проблема самооценки
Все эти тесты основаны на том, что человек честно и адекватно оценивает сам себя.
А теперь представьте двух людей.
Первый — классический эгоцентрик, который уверен, что он самый эмпатичный человек на свете. Он ставит себе высшие баллы по всем вопросам. Тест выдаёт: «У вас исключительно высокий уровень эмпатии».
Второй — глубокий, рефлексирующий человек, который знает, как сложно на самом деле понимать других. Он сомневается в каждом ответе, снижает баллы, потому что «ну, не всегда же я понимаю, бывают ошибки». Тест выдаёт: «У вас средний уровень эмпатии».
Кто из них на самом деле эмпатичнее?
Скорее всего, второй. Но тест этого не показывает. Потому что тест измеряет не эмпатию, а самооценку эмпатии. А это разные вещи.
Вторая попытка: физиология
Если опросники ненадёжны, может быть, можно измерить эмпатию по телу?
Учёные пробовали.
Они измеряли кожно-гальваническую реакцию — как потеют ладони, когда человек видит чужую боль. Чем сильнее реакция, тем больше эмпатии, казалось бы.
Они измеряли частоту сердечных сокращений — как сердце отзывается на чужие эмоции.
Они снимали электроэнцефалограмму и смотрели на активность зеркальных нейронов (о которых мы говорили в прошлой главе).
Исследования показывают: люди с более высокой эмпатией действительно демонстрируют более сильные физиологические реакции на чужие эмоции. Их тело буквально больше резонирует.
Это уже объективнее, чем опросники. Но и здесь есть подвох.
Сильная физиологическая реакция может означать не эмпатию, а просто нервную возбудимость. Человек может вздрагивать на любой стимул, но при этом совершенно не понимать, что происходит с другим. Это не эмпатия, это гиперчувствительность.
Кроме того, в лаборатории всё это измерять можно. А в реальной жизни вы не будете подключать человека к датчикам, чтобы понять, насколько он эмпатичен в разговоре с коллегой.
Третья попытка: поведение
Самый надёжный способ измерить эмпатию — наблюдать за поведением.
Что человек делает, когда другой в беде? Подходит или отворачивается? Помогает или проходит мимо? Слушает или перебивает советами?
Поведенческие тесты сложнее, но они существуют.
Например, в одном исследовании людям показывали видео с плачущими детьми и смотрели, кто из участников пытается помочь, а кто остаётся равнодушным. Помощь фиксировали, анализировали, считали.
В другом исследовании анализировали, как люди реагируют на чужие проблемы в реальном общении — насколько внимательно слушают, задают ли уточняющие вопросы, пытаются ли понять или сразу дают советы.
Это уже ближе к правде. Потому что эмпатия — это не то, что внутри. Эмпатия — это то, что происходит между людьми. И её можно увидеть.
Но и здесь есть проблема масштаба. Наблюдать за поведением в лаборатории — дорого и долго. А в жизни мы обычно не ведём протоколы.
История про двух врачей
Я вспоминаю рассказ одной знакомой, которая лежала в больнице.
В палате было две женщины с одинаковым диагнозом. К ним приходили два разных врача.
Первый врач заходил, смотрел в карту, говорил: «Анализы такие-то, давление такое-то, завтра процедура в восемь». Всё чётко, по делу, профессионально. Ни одного лишнего слова.
Второй врач заходил, садился на край кровати и спрашивал: «Ну как вы сегодня? Спали? Есть аппетит? Дети звонили?» Потом смотрел карту, назначал лечение и на выходе говорил: «Выздоравливайте, вы нам ещё нужны».
Теперь вопрос: у кого из врачей выше эмпатия?
Формально первый сделал всё, что должен. Поставил диагноз, назначил лечение, спас жизнь. Его работа выполнена на сто процентов.
Но моя знакомая сказала: «Я хочу лечиться только у второго. Потому что он видит во мне человека, а не номер палаты».
Можно ли измерить эту разницу в цифрах?
Можно. Если посчитать, к кому пациенты возвращаются, кому доверяют, кого рекомендуют. Второй врач, скорее всего, выиграет по всем этим метрикам. Его эмпатия конвертируется в лояльность, в доверие, в результат.
Но саму эмпатию мы измерили только косвенно — через последствия. Не через цифры, а через жизнь.
Что говорят большие числа?
Есть и макроисследования. Социологи пытаются измерить уровень эмпатии в разных странах, поколениях, социальных группах.
Например, мета-анализ, проведённый в 2010 году, показал, что уровень эмпатии среди американских студентов за последние 30 лет снизился на 40%. Особенно сильно упала способность представлять себя на месте других (та самая «шкала фантазии»).
Исследователи связывают это с ростом цифровых коммуникаций, снижением живого общения и культурой индивидуализма.
В России таких масштабных исследований меньше, но тенденции, скорее всего, похожи. Мы тоже всё больше времени проводим в телефонах и всё меньше — в живом контакте.
Цифры показывают: эмпатия в среднем падает. Но эти цифры — про популяцию. Они ничего не говорят про конкретного человека.
Парадокс измерения
И тут мы упираемся в главный парадокс.
Эмпатию можно измерить. Но измерение никогда не будет точным.
Потому что эмпатия — это не температура. Это не масса. Это не скорость.
Это качество отношений между людьми. А отношения не сводятся к числам.
Вы можете измерить, сколько раз человек улыбнулся в разговоре. Но не измерите, была ли улыбка искренней.
Вы можете измерить, сколько времени он слушал. Но не измерите, слышал ли он на самом деле.
Вы можете измерить, какие слова говорил. Но не измерите интонацию, взгляд, тепло.
Эмпатия ускользает от цифр. Как только вы пытаетесь её зафиксировать, она уходит. Остаётся только оболочка.
Что это значит для нас?
Я ответил IT-директору примерно так:
«Вы можете измерить следствия эмпатии. Лояльность клиентов. Текучесть сотрудников. Количество конфликтов в команде. Скорость решения проблем. Всё это измеримо в цифрах.
Но саму эмпатию — нет. Потому что эмпатия — это не результат. Это процесс. Это способ быть с другим.
Вы не можете измерить любовь в литрах. Но вы можете заметить, что без неё всё становится серым. С эмпатией то же самое».
Он задумался, потом кивнул: «Наверное, вы правы. Просто привычка всё считать… иногда мешает».
Я подумал: может быть, именно в этом и есть главный вызов для людей цифры. Научиться доверять тому, что нельзя посчитать.
Упражнение на неделю
Я предлагаю вам эксперимент, который поможет почувствовать разницу между измеряемым и неизмеримым.
В течение недели записывайте в дневник два типа наблюдений.
Первый тип: измеряемое. Сколько раз вы улыбнулись людям? Сколько времени слушали коллегу? Сколько раз сказали тёплые слова?
Второй тип: неизмеримое. Было ли вам действительно тепло в этих улыбках? Чувствовали ли вы контакт? Менялось ли что-то внутри вас и внутри другого?
В конце недели сравните эти записи. Что важнее? Что остаётся с вами?
Я не знаю, что вы ответите. Но знаю, что этот эксперимент уже сам по себе — тренировка эмпатии. Потому что вы учитесь замечать не только внешнее, но и внутреннее.
Важное напоминание
В мире, где всё стремится стать цифрой, где каждый наш шаг измеряют алгоритмы, где от нас требуют KPI и метрик, очень легко забыть одну простую вещь.
Самое важное в жизни не измеряется.
Любовь не измеряется. Дружба не измеряется. Счастье не измеряется. Эмпатия не измеряется.
Мы можем измерять их последствия. Можем видеть, как они влияют на мир. Но сами они живут в другой реальности — той, где числа бессильны.
И это, наверное, хорошо.
Потому что если бы эмпатию можно было измерить точно, её можно было бы подделать. Можно было бы натренировать идеальные внешние реакции, не чувствуя ничего внутри. Можно было бы обманывать тесты и получать высокие баллы, оставаясь пустым.
Неизмеримость эмпатии — это её защита. Это гарантия того, что настоящая человечность всегда будет ускользать от алгоритмов.
Даже самых умных.
Глава 15. Культурный код: почему русская эмпатия отличается от японской
История, которая началась с улыбки
Моя знакомая переводчица, которая много лет работает с японскими партнёрами, рассказала мне удивительную историю.
В первый год своей работы в японской компании она никак не могла понять, что происходит. Начальник улыбался, делая ей замечания. Коллеги улыбались, когда обсуждали проваленные проекты. Партнёры улыбались, когда срывались сроки.
Она решила, что попала в рай — все такие доброжелательные, даже проблемы никого не расстраивают.
Через полгода японский коллега, с которым они подружились, объяснил ей правду: «Ты понимаешь, у нас улыбка — это не всегда про радость. Иногда это про „я тебя вижу, но не хочу беспокоить своими проблемами“. Иногда это про „мне неловко, но я не хочу показывать“. Иногда это просто вежливость, за которой ничего нет».
Она была в шоке. Все эти полгода она читала улыбки как одобрение, а они означали совсем другое.
Эта история — идеальный вход в тему культурных различий эмпатии. Потому что эмпатия — это не только универсальный биологический механизм (зеркальные нейроны, о которых мы говорили), но и культурный код, который мы впитываем с детства.
И коды эти — совершенно разные.
Русская эмпатия: эмоции наружу
Начнём с нас.
Что такое русская эмпатия? Как её описывают исследователи и как её видят люди из других культур?
Исследование, проведённое в Уральском федеральном университете под руководством Юлии Лебедевой, сравнивало особенности эмпатии у русских и китайских студентов. Выводы очень показательны.
Для русских студентов эмпатия — это прежде всего эмоциональный отклик. Сопереживание, сочувствие, способность разделить чувства другого человека. Когда русские видят, что кому-то плохо, они в первую очередь хотят выслушать, поддержать, дать выговориться, позволить выплеснуть эмоции.
Мы не просто понимаем — мы чувствуем вместе. И мы не стесняемся это показывать.
Учебник по межкультурной коммуникации Университета ИТМО подтверждает: «В русской культуре вербальное выражение эмоций — одна из основных функций речи». Русский язык невероятно богат эмоциональными глаголами: тосковать, хандрить, ужасаться, кручиниться. У нас есть уменьшительно-ласкательные суффиксы, которых нет в других языках. «Задушевные» слова — заветный, ненаглядный, родимый — всё это не переводится адекватно на другие языки.
Исследователи из ИЭА РАН, изучавшие различия между русскими и татарами, тоже подтверждают: у русских девушек эмпатия тесно связана с тревожностью, с эмоциональным реагированием. Мы не просто сопереживаем — мы переживаем.
Японцы, наблюдая за русскими, удивляются: «Почему они так открыто выражают чувства? Почему смеются в голос, спорят до хрипоты, плачут при всех?» Для нас это норма. Для них — загадка.
Японская эмпатия: чувства внутрь
А теперь посмотрим на Японию.
В японской культуре есть удивительное понятие — омоияри. Это слово переводят как «сострадание», «эмпатия», «внимание к другим». Но на самом деле оно означает нечто большее.
Эрин Лонгхёрст, автор книги «Омоияри. Маленькая книга японской философии общения», определяет это так: «Омоияри — это неэгоистичное, бескорыстное, деятельное сочувствие. Поставить себя на место другого, с этой позиции понять, что нужно этому человеку, и действовать так, чтобы ему стало спокойно, комфортно, хорошо и радостно».
Обратите внимание: в центре — действие, а не чувство. Важно не то, что вы переживаете внутри. Важно то, что вы делаете для другого. И при этом ваши собственные чувства должны быть спрятаны, чтобы не обременять окружающих.
В психологии есть понятие «позиции восприятия». Первая позиция — я чувствую себя. Вторая — я чувствую другого (эмпатия). Третья — я вижу ситуацию со стороны.
Исследователи японской культуры утверждают: японская нация почти целиком состоит из людей, воспринимающих мир со второй позиции. Они с детства настроены на чувства других, на то, что о них подумают, как их действия отразятся на окружающих.
Японские родители постоянно твердят детям: «Не веди себя плохо, что о тебе подумают люди». Чувство стыда и понятие о чести — главные регуляторы поведения. Ребёнок с ранних лет учится: его собственные чувства не так важны, как то, как его воспринимают другие.
Отсюда — знаменитая японская сдержанность. Даже если японец напуган, он не подаст виду. Даже если он в ярости, он будет улыбаться. Потому что проявить свои чувства — значит обременить другого, заставить его переживать, создать дискомфорт.
Две стратегии заботы
Теперь давайте сопоставим.
Русская стратегия: я вижу, что тебе плохо → я чувствую твою боль внутри себя → я показываю тебе свои чувства (слёзы, объятия, эмоциональные слова) → мы переживаем вместе → тебе становится легче, потому что ты не один.
Японская стратегия: я вижу, что тебе плохо → я понимаю, что тебе нужно (не показывая своих чувств) → я делаю что-то, чтобы тебе стало лучше (помогаю делом, создаю комфорт, убираю проблему) → я делаю это незаметно, чтобы не обременять тебя благодарностью → тебе становится легче, потому что проблема решена.
Обе стратегии работают. Обе — про эмпатию. Но они совершенно разные.
Исследование УрФУ, сравнивавшее русских и китайцев (а китайская культура близка японской в этом аспекте), показало ту же картину. Для китайских студентов эмпатия — это прежде всего действенная помощь: помочь решить проблему, сделать за другого то, что у него не получается, изменить ситуацию. Их эмпатическое поведение стандартизировано, подчинено нормам и правилам.
А русские студенты в том же исследовании демонстрировали эмоциональную вовлечённость и заботу об эмоциональном состоянии человека.
Кого охватывает эмпатия?
Ещё одно важное различие — круг людей, на которых распространяется эмпатия.
Исследование УрФУ показало удивительную вещь. Эмпатия к родителям, пожилым, детям и героям художественных произведений универсальна — она есть и у русских, и у китайцев.
Но дальше начинаются различия.
Культурно-обусловленная особенность российской выборки — распространение эмпатии не только на близких, но и на «чужих», на представителей аут-группы. Мы можем сопереживать случайному прохожему, герою новостей, человеку из другой страны. Наша эмпатия экстенсивна — она стремится охватить всех.
Культурно-обусловленная особенность китайской (и, вероятно, японской) выборки — сфокусированность эмпатии на предписанных социальных объектах, преимущественно на представителях «своей» группы. Эмпатия интенсивна — она глубоко направлена на тех, кто входит в круг ответственности, и не растрачивается на посторонних.
Это колоссальное различие. Русский может плакать над судьбой незнакомого ребёнка из телевизора. Японец скорее сосредоточится на том, чтобы его собственные дети были в порядке, и не будет демонстрировать эмоции по поводу чужих.
Высококонтекстные и низкоконтекстные культуры
Теоретики межкультурной коммуникации объясняют эти различия через концепцию высококонтекстных и низкоконтекстных культур.
Низкоконтекстные культуры (западные, особенно США и Северная Европа) ориентированы на содержание сообщения. Важно что сказано, а не как. Ценятся ясность, прямота, аргументированность.
Высококонтекстные культуры (восточные, включая Японию) придают огромное значение форме и контексту. Речь может быть расплывчатой, некатегоричной, полной намёков. Прямое «нет» считается грубостью. Важно не только то, что сказано, но и кто сказал, при каких обстоятельствах, с какой интонацией, в каком статусе.
Россия в этой классификации занимает особое место. Мы — высококонтекстная культура (об этом говорит, например, популярность слов-паразитов вроде «как бы»). Но при этом мы — эмоционально экспрессивная культура. Это редкое сочетание.
Для японцев характерна сдержанность в общении, но при этом в японском языке существует намного больше терминов для межличностных эмоций (например, множество слов для разных типов улыбки), чем в английском. Они чувствуют больше, чем показывают. Мы чувствуем много и показываем много.
История про такси
Я вспоминаю рассказ одного российского бизнесмена, который работал в Японии.
Однажды вечером после тяжёлых переговоров он поймал такси, чтобы доехать до отеля. Он был расстроен — сделка срывалась, партнёры были непреклонны, он чувствовал себя униженным и злым.
Всю дорогу он молчал и смотрел в окно. Таксист тоже молчал.
Когда они подъехали к отелю, таксист вдруг заговорил. Он сказал по-английски, с трудом подбирая слова: «Сэр, я не знаю, что случилось. Но сегодня тяжёлый день. Я желаю вам, чтобы завтра было лучше».
И протянул маленькую бумажную фигурку журавлика, сложенную оригами.
Мой знакомый чуть не расплакался. Этот человек ничего о нём не знал. Он просто почувствовал состояние пассажира через молчание, через напряжение в салоне, через то, как тот дышал. И сделал единственное, что мог, — маленькое действие, которое не требовало слов, но говорило: «Я вижу тебя. Ты не один».
Это и есть японская эмпатия. Без объятий, без слов, без эмоций наружу. Но с невероятной глубиной считывания другого и готовностью помочь, не обременяя своим участием.
Что это значит для нас?
Я рассказываю всё это не для того, чтобы сказать: «Русская эмпатия лучше» или «Японская эмпатия правильнее». Они просто разные.
Но понимание этих различий критически важно в современном мире. Мы живём в глобальной реальности. Мы общаемся с людьми из других культур. Мы читаем книги, смотрим фильмы, работаем с партнёрами, у которых эмпатия работает иначе.
И если мы не знаем этих различий, мы будем постоянно ошибаться.
Русский, видя сдержанность японца, решит, что тот равнодушен. Японец, видя эмоциональность русского, решит, что тот не умеет себя контролировать и создаёт дискомфорт. Оба ошибутся.
Эмпатия к людям из другой культуры начинается с понимания: их эмпатия работает иначе, чем моя. И это нормально.
Культурный код внутри нас
Вернёмся к началу главы. Моя знакомая переводчица, которая полгода неправильно читала японские улыбки, в конце концов научилась понимать этот код.
Она рассказала, что самым большим открытием для неё стало не то, что японцы скрывают чувства. А то, как много они чувствуют на самом деле.
«Под этой внешней сдержанностью — океан эмоций, — сказала она. — Просто они считают, что выплёскивать этот океан на других — эгоистично. Надо самому справляться, чтобы не обременять. А помогать другим — делами, а не словами».
Она научилась читать микро-выражения, паузы, интонации. Научилась понимать, что улыбка может означать «мне неловко», а молчание — «я очень переживаю, но не хочу показывать».
И в конце концов она сказала фразу, которую я запомнил:
«Я думала, что эмпатия — это про то, как я чувствую других. А оказалось, что это ещё и про то, как другие чувствуют меня. И когда ты понимаешь их код, ты начинаешь чувствовать в сто раз больше».
Упражнение на культурную эмпатию
Я предлагаю простое упражнение, которое поможет расширить вашу эмпатию за пределы родной культуры.
Выберите фильм или книгу из другой культуры (Япония, Корея, Китай, арабские страны — любые, где культурный код сильно отличается). Посмотрите или прочитайте, обращая особое внимание на сцены, где герои проявляют эмоции или заботу.
И задавайте себе вопросы:
— Что они сейчас чувствуют на самом деле? (Не что показывают, а что внутри)
— Почему они выражают это именно так?
— Как бы я выразил то же чувство в своей культуре?
— Что я могу понять о их эмпатии из этой сцены?
Это не просто интеллектуальное упражнение. Это тренировка той самой «культурной эмпатии», которая в глобальном мире становится таким же важным навыком, как знание языков.
Возвращение к зеркалам
Помните зеркальные нейроны из 13-й главы? Они есть у всех людей независимо от культуры. Биология у нас общая.
Но вот на что эти нейроны настраиваются, какие сигналы они учатся считывать, как они интерпретируют увиденное — это определяет культура.
Русский ребёнок с детства видит, как взрослые открыто плачут и смеются, обнимаются при встрече, говорят «родной», «солнышко», «зайка». Его зеркальные нейроны настраиваются на этот эмоциональный регистр.
Японский ребёнок видит сдержанность, улыбки вместо слёз, поклоны вместо объятий, заботу делами, а не словами. Его зеркальные нейроны настраиваются иначе.
Оба вырастают с эмпатией. Но эмпатия эта работает по-разному.
И в этом нет «лучше» или «хуже». Есть только «иначе». И задача взрослого человека — научиться видеть это «иначе» за пределами своих культурных привычек.
Маленькое откровение
Я закончу эту главу личным признанием.