О чем говорят чернила

Всем известно, что кошки выбирают самое теплое место в доме. А теплее ходячего огнемета ничего быть и не могло…

Дракончик зевнул, убаюканный кошачьим мурчанием, и, сверкнув антрацитовыми глазками, бросил взгляд на человека, который сидел поодаль. Тот был скорее молод, чем стар, и по совершенно гадской человеческой привычке не имел ни одной чешуйки на своем теле! Только клочок волос на груди, недельную щетину и совершенно восхищенный взгляд. Левитан Онцфорский – великий сказитель и собиратель древнейших фольклорных преданий. Писатель, автор многочисленных монографий и научных статей. Ну и по совместительству дамский угодник, который «любил по–настоящему» каждую из девушек, с которой затевал роман.

–Прекрасно, – вдруг сказал Левитан. – Второй раз в жизни вижу дракона. Какое благородное создание… мое сердце требует стиха, а проза, кажется, уйдёт за рифмой.

На кровати по ту сторону окна, свернувшись под белой простыней, перевернулась девушка – абсолютная блондинка: стройна фигурка, мраморная кожа, густые вьющиеся волосы. Казалось, запусти в них руки, и пальцы почувствуют воздушность шелка. Её глаза абсолютно синие, как два айсберга, уткнулись в душу Левитана, и все рифмы, за которыми секундой ранее ушла проза, резко стали скакать вокруг женского начала.

Правда, сейчас получавшийся стих скорее походил на похабный фельетон или уж совсем откровенно в пасквиль, где участвовала лексика, имевшая помету «вульгарно» и «грубо».

– Игорь последний из своего выводка, – голос девушки играл мелодией. – Селекционеры долго трудились, чтобы вывести создание настолько напоминающее дракона. Как тебе известно, мой дорогой Левитанчик, драконов никогда не существовало и существовать не могло.

– О нет, моя дорогая Адель, – вытянулся на стуле сказитель и, закинув ногу на ногу, взял со стола гроздинку винограда. – Драконы существовали и существуют. Один из подвидов, например, водится в окрестностях Рондарка… octatum murarum, десятитонная рептилия, которая питается древесиной, обогащённой смолой. В периоды несварения это бедное создание имеет привычку пускать огненные ветры, прошу прощения за превратность. А местные жители, случайно увидевшие этот процесс, назвали его «парадом предков». Представляешь, Аделюшка, местные верят, что синий свет в глубинах леса – это факт вернувшегося с того света человека!

– В этом есть ирония, – ответила Адель и присела на кровати. Из открытого окна пахнул холодный ветер, и темные ареольчики на её груди затвердели. – Дракон испускает дух, и другие видят в этом духе давно ушедшего родственника… Так похоже на людей.

– Полностью согласен, – ответил Левитан, бросив в рот очередной плод винограда. – Я говорил, что ты прекрасна? Нет… это я определенно говорил и не один раз. Не мог не сказать, ведь привык быть честным, а умалчивание очевидного – это самая настоящая ложь.

–Ты говорил более чем достаточно, и менее, чем хотел бы сказать, – улыбнулась Адель, набрасывая на себя белую сорочку.

На улице что-то изменилось. Такое обычно случается в моменты, когда жители Рондарка хотят устроить «судную ночь» глубоким днем или затеять очередное шествие к башне Эди Рамы для того, чтобы сбить с градоправителя проценты налогов. Адель точно знала, в каком ритме бьется пульс у этого города, и что за окном происходит что-то…

Уже зашнуровав последнюю подвязку, Адель приподнялась на кровати и стащила с прикроватного столика портсигар. Курила она давно и ничего вредного в этой привычке не видела. От нервных срывов люди умирали намного раньше, чем от болезнетворных миазмов никотина. А то, что её новый любовник Левитан был ярым противником подобных методов самоубийства, нисколько Адель не волновало.

Оттянув нижнюю челюсть дракончика Игоря, девушка легонько ткнула пальчиком между ноздрей. Создание пару раз втянуло носом воздух и чихнуло, опалив кончик одной из сигар. Сидящая на спине дракончика кошка приняла это за личное оскорбление и, не раскрывая когтей, шлепнула лапкой по загривку Игоря, что последний даже не почувствовал.

Из-за двери в спальню послышался высокий голосок. Как мог помнить Левитан, он принадлежал одной из местных горничных, которой по небрежной случайности едва не признался в любви с первого взгляда.

– Госпожа Адель! Свежий номер «Золотое Руно»! Есть колонка вашей любимицы Грозы Молнии.

– Да, заходи, Маргоша, – вместе с дымом выдала Адель.

Левитан для приличия натянул на волосатую грудь маленькую подушку, но тут же понял, что намного выгоднее, по стратегической части, прикрыть иную часть: ту, что пониже.

Горничная влетела, словно фурия на крыльях, оценила все происходящее в комнате и одарила свою хозяйку добродушной ухмылкой. В руках она сжимала газету. Левитан отметил качество бумаги, которое заслуживало похвалы, оценил он и качество типографской краски. Она не текла, и, судя по тому, что уловил наметанный глаз сказителя, не давала клякс. От Рондарка ожидать таких прелестей цивилизации не приходилось, но день ото дня это место навивало чувство вдохновения и рождения нового Ренессанса.

Такое обычно бывает, если смотреть на бедный город из окна дома, который стоит в центре богатого района. Из таких окон многое выглядит красиво: старая карга с тремя горбами, кашеварящая в огромном чане из крыс и грибковых круп тифозную кашу для толпы ребят; одноногий попрошайка, слезливо благодарящий за протянутую монету. Всё это можно назвать «эстетикой безобразного», если ты, конечно, философ, культуролог или, как Левитан, филолог. Но иным приходится в этой эстетике жить и смотреть на тифозную кашицу не из окна дорогого особняка, а непосредственно из опустевшей миски… представляя, как эта каша смотрит на тебя изнутри.

Адель по–дамски уселась в торце кровати и старательно бегала глазами по чернильным строчкам газеты. На лице её возникло и медленно расцветало напряжение. Левитан этого не видел, потому, как был занят игрой в гляделки со смуглокожей Маргошей, суетливо прибиравшейся со стола. Как же много в этот момент Левитан мог сказать, и как много он хотел сказать. О красоте, о грации и непринужденности в движении, предвосхитить удивительный изгиб губ, подчеркнуть ямочки на щеках и отдать дань уважения этим заматерелым от работы рукам! Однако он промолчал.

Искренность искренностью, но слова нужно беречь, ведь каждый человек, который работает со словом, понимает, какой силой это слово может обладать.

В данном случае слово имело силу раздражать. Такое часто бывает, когда даришь комплименты одной девушке в присутствии другой. Особенно сильно это будет раздражать ту девушку, с которой удалось провести ночь. А если у этой девушки есть ещё и дрессированный дракон…

– Похоже, на рыночной площади под Вьющимися воротами случился теракт, – вдруг сказала Адель. – Погибло четырнадцать человек, два эльфа и семь гномов. Белоснежка в трауре. Стража пока никаких комментариев не дает, но очевидцы… О, какой милый и прелестный бред несут эти люди. Ангел, демон. Носитель судеб. Воплощенная смерть. Человеческие умы так неприхотливы в фантазии.

– Городская легенда – это не бред, моя дорогая Адель. Это правда. Правда в самом широком смысле, оформленная через сознание глуповатого человека, – встрял Левитан, стараясь отвлечь себя от темных ног Маргоши. – В такой парадигме необходимо читать и мифы. Даже боги начинали с мифотворчества.

Адель хмыкнула. Кто–кто, а она знала, что Левитан – негласный специалист по этой части. Он замахивался на божественную прерогативу и занимался мифотворчеством ещё тогда, когда это считалось дурным тоном. В ближайших землях он известен как Левитан, Оскверненный клинок. Дальний восток запомнил его под прозвищем Стеклянной Перо. В рощах Джуна аборигены назвали сказителя Крон–Виндейра. В переводе с их языка это было что-то вроде «Прыгучий крикун, нанизавший врага на бананище».

– Ужас, – подытожил Левитан, когда не дождался реакции на свою реплику. – Но этого стоило ожидать. Рондарк, если верить преданиям, возведен на древнем капище протомага Арцивуса. А магия, как известно, не умирает, не растворяется и не исчезает. Её возможно укротить, даже, наверное, посадить на цепь, выражаясь метафорично… но также она имеет неприятное свойство накапливаться, а вместе с этим менять вокруг себя пространство, время и то нечто, что находится между данными понятиями. Я сейчас говорю о том, что называют жизнью.

Магия действительно обладала всеми перечисленными качествами. А те, кто не был с этим согласен, скорее всего, были счастливыми обладателями третьего глаза, двух левых ног или очень замысловатой организации желудка, который производил на свет нечто взрывоопасное и детонирующее при контакте с воздухом. Мутации в поле Магического Накопления – очевидное дело. В научных кругах магистров из Ведоктерии подобными местами называли большую часть захоронений древних чародеев, которые с годами намагничивали на себя выделения вселенского Эфира. Магистры, конечно, искали способы утилизации гримуаров и тел во избежание катаклизмов, но дело в этой сфере продвигается медленно, ибо магию запереть или уничтожить невозможно… возможно только посадить на цепь, но достаточно толстых цепей ещё найти не удалось.

Адель перевернула страницу газеты. Её бедра весьма аппетитно выглядывали из–под белой сорочки в огранке кружевной ткани. Левитан называл этот феномен «теорией белых пятен», что описал в своих весьма широких анналах, часть которых хранилась в его родовой усадьбе, а часть путешествовала вместе с ним в торбочке из крепкого огнеупорного красного дерева.

– Видимо, автору газеты очень жаль, что у него только одна первая полоса… – сказала Адель, стряхивая на пол пепел сигареты. – На улицы Рондарка вышли ситуиты. Белые рясы, колокольца на щиколотках. Вещают о каком–то пророчестве, конце света… ага. А ещё про то, что от конца света можно откупиться, если сделать скромное подношение адептам их скромного культа. Хах! Один из монахов набросился на человека после того, как тот дал слишком мало. В свое оправдание нападавший ничего внятного не сказал.

– Ситуиты, ситуиты… в Рондарке конец света наступает каждый вечер и продолжается до утра, – подхватил Левитан, глядя, как дракончик Игорь стряхнул с себя кошку, спустился на пол и принялся стягивать шершавым языком пепел с пола. – С таким подходом можно было славно озолотиться. Божья протекция в городах, подобных этому, – весьма и весьма нужная вещь. Не находишь?

– Называешь веру вещью? Мне казалось, ты достаточно щепетильно относишься к своим словам, – хмыкнула Адель.

– А молоток, по–твоему, не вещь? Это инструмент. Такой же инструмент, в который религия превратила веру.

– Твои слова да на Пролетарскую улицу, к ступеням Семерых…

– Боюсь, там меня ждет неблагодарная публика. Да и к тому же в твой дом придут дюжины писем с требованием выдать некого Левитана. Или, что ещё лучше, арестовать по пункту «оскорбление чувств верующих». Уверен, найдутся и такие, что потребуют в доказательство ареста части тела или, что ещё вероятнее, фамильную ценность, которая могла принадлежать только Левитану Онцфорскому. Её легче продать, чем палец.

Адель не ответила. Сейчас её внимание занимали последние строчки Грозы Молнии, которая писала в газете о своих наблюдениях. То, что видела на месте следствия Сима Воленса, – известного в узких кругах сыщика и мастера карточных игр. А также о том, что подрывник принадлежал гильдии воров, что на данный момент, является предположением автора. Но Адель знала: если Гроза Молния что-то написала, даже под пометкой «вроде», это, скорее всего, будет чистая правда.

– Я приехал в этот город за историей… – задумчиво потянул Левитан, глядя в окно. Адель даже подняла глаза, не услышав в голосе любовника привычной смешинки. – Некропль Арцивуса, катакомбы, которые меняют расположение своих коридоров, подземный град Симбивул, где в вечном скитании застыли души строителей, что ваяли улочки этого города. Вопрос только в том, как много в этих сказках правды? Как эту правду можно запечатлеть и под каким углом на неё нужно смотреть, чтобы выстрадать смысл… К слову о страдании. Уже миновал обед, а мне в рот не попало ни капли вина! Не то что бы моему гению нужны стимуляторы, но мир, если смотреть на него через дно бокала, выглядит в разы привлекательнее и ровнее.

– Думаю, для начала тебе следовало бы прикрыться. Или твое перо, мастер, ещё надеется на продолжение повести о любви, кровати и красивых женщинах?

– К величайшему сожалению, перо надеется не на продолжение, а на новое начало, любимая Адель, – голос Левитана снова оброс привычным тоном, который нес за собой улыбку. Однако к совету прислушался и принялся натягивать на себя портки. – Боюсь, точка предыдущей повести была поставлена достаточно отчетливо. А развязка, на мой взгляд, вышла крайне недурной, чтобы я смел вытягивать из неё что-то более. Уверяю, у твоего покорного слуги достаточно рабочего репертуара, чтобы удивить и вернуть тебя мыслями к славному Эдему и чертогам Канкаргадона, где царствует нечеловеческое удовольствие.

– Ты очень любишь говорить… – улыбнулась Адель.

– Исключительно потому что иные не любят слушать, – парировал Левитан. – Но меня слушают. И это дар. А даром надлежит пользоваться, и тогда, даже если я умру, эхо моих слов ещё будет кочевать по миру… Человек жив до тех пор, пока живут сказанные им слова. Ну или сказанные о нем.

Адель смотрела на глуповатое и одновременно мудрое лицо Левитана. Она, человек, который не привык слушать людей без делового назначения, действительно хотела впитывать слова мужчины напротив. И она не знала, дело ли в голосе или, может, в манере речи. Вполне вероятно, что её цепляли темы, которых касался Левитан. И, о чудо, она хотела часами слушать от него комплименты. Иногда они были вульгарными и весьма пошлыми; иногда изысканными и наполненными аллегориями. Однако все они сквозили глубокой детской искренностью человека, который не может скрывать восторга от окружающего его мира.

Адель в последний раз улыбнулась Левитану и мысленно поблагодарила его за ночь. В постели ему действительно найдется немного соперников. Но к хорошему привыкать нельзя, а затягивать краткосрочные интрижки надолго – значит дать себе шанс на любовь. Чувство, как считала Адель, разрушительное и пагубно влияющее на состояние дел.

Именно поэтому Адель была замужем. Любовь в браке, по её мнению, – это миф. А по словам Левитана, в мифе правда рисуется широкими мазками и представляет из себя широкую картину для людей с узким мировоззрением.

Левитан стал единственным, перед кем Адель мысленно извинилась, прежде чем дверь вышибли ногой. Комнату заполонили люди вида преимущественно грозного, важного и, если можно так выразиться, бескомпромиссного.

– Хватайте сучье племя! – подталкивал людей самый высокий из шайки.

Его имя было Охвар де Санд. Что примечательно, Адель носила ту же самую фамилию и серебряное кольцо, натянутое на палец половинкой секунды ранее. Злобные взгляды со стороны мужа изменница снесла с причитающимся юмором и соответствующей печалью. Знала ведь, что в отличии от неё, Охвар любить умел. И любил. Сильно любил. Потому–то, не смотря на все выходки своей жены, ни разу не поднял на неё ни голоса, ни руки.

– Во имя богов, в которых верите, остановитесь! – кричал Левитан, вскочив на стол и успев подхватить Игоря, которого едва не раздавил окованный сталью сапог.

Тут же забарабанили тарелки, в стороны полетели фрукты и ягоды. Взметнулось и покатилось по полу столовое серебро. Мяукая и шипя, с подоконника слетела белая кошка и метнулась на руки хозяйки. Сказителя тот час окружило два крупных гнома и амбал, по размерам напоминавший вставшую на дыбы телегу.

Однако никто из нападавших схватить сказителя не пытался. Пусть он и не успел взять своей шпаги, но успел вооружиться Игорем. Дракончик неуклюже перебирал лапками и царапал воздух. Но что более важно, он выражал свое недовольство всполохами огня, которыми опалил ресницы одному из гномов, а второму прилично припек косичку на бороде.

– Я стал жертвой неведения и волшебной красоты! Не могу знать, кто из вас муж сий прекрасной особы… а судя по сложившейся ситуации, муж в этой комнате абсолютно точно присутствует. Но хочу сказать, что эта ситуация может решиться иными, далекими от насилия способами!

Дракончик снова пыхнул пламенем, заставив великана отпрянуть. Секундой позже тот уже обдувал опаленные пальцы.

– …И да сотрясется земля, если я говорю неправду!

Земля сотряслась. С потолка посыпалась штукатурка, завибрировали стекла на окнах, затрещали стены. Рондарк вздохнул полной грудью, встряхивая натянувшуюся каменную паутину домов и мощенных дорог. Казалось, он проснулся, сердце города пробило одинокий удар, и этот удар прочувствовал на себе каждый: картины тряслись, с потолка сыпалась штукатурка, в соседних комнатах лопались и гремели стекла, кричали служанки. Адель схватилась обеими руками за кровать, а кошка когтями вцепилась в Адель.

На ногах удержался только Левитан, который слишком привык, что после попоек земля под ногами дрожит не мене сильно.

Дракончик Игорь выпустил вместо залпа огня облачко черного дыма и, ударив своего захватчика хвостом, оттолкнулся задними лапами от предплечья, спикировав на пол. Землетрясение уже сбавляло свои обороты, земля скорее дрожала, чем колотилась. А все взгляды уставились на Левитана.

Немая сцена начала затягиваться, ровно как и тишина, в которой все еще звенел глухой колокольный звон…

***

– И меня! МЕНЯ! ВЫСШЕГО волшебника, третьего аркана восьмого ранга, архивариуса–гибискуса, смела держать толпа тупоголовых стражников! – распинался седобородый старик, прерываясь лишь для того, чтобы отхлебнуть из кружки вина.

Напротив ВЫСШЕГО волшебника сидел не менее высший, а точнее высокий человек, имя которого затерялось не только в истории, но и в голове того, кого этим именем нарекли. Для всех он стал Вороном. В том числе и для себя. Так пошло ещё с детства, когда он мальчишкой подался в армию Ламасской Империи и попал пехотинцем в морской корпус. Там имена были не приняты. Да и любое проявление индивидуальности пресекалось розгами и каленым железом.

Мальчишкой Ворон презирал этих людей, притворялся, лгал, лицемерил… а затем поверил в свою ложь и понял, что люди, которых он презирал, спасли ему жизнь. Индивидуальность на войне убивает и делает это очень жуткими способами. Выжить там можно только в том случае, если ты стал одним целым с безобразным, но четким механизмом.

Человек без имени участливо кивал своему говорливому собеседнику и так же участливо того не слушал. Ладить с поехавшими говорунами выходит исключительно у тех, кто не обращает на них внимания. Последние такому факту не сильно расстраиваются, скорее, даже наоборот. Намного легче выливать на кого–то ушаты своего речитатива, если тот молчит и не перебивает своими комментариями.

Ворон в очередной раз повел подбородком вверх вниз, лизнул палец, и перелистнул последний номер городской Рондаркской газеты «Золотое руно». На первой полосе, конечно же, красовался заголовок «Землятрясение! Гнев богов или древнее проклятье?» и чуть пониже «Расследование пришло в тупик? Власть молчит?». Если пробежаться глазами вдоль текста, лавируя между строками словесного мусора, можно увидеть статистику жертв после случившегося землетрясения, пострадавшие улицы и цитаты опрошенных граждан.

Когда земля содрогнулась, Ворон был здесь же, в таверне «Корзина всячины», в той же позе, и понемногу пил ту же самую кружку пива. Люди подхватились, куда–то бежали, нервничали. Ворон знал – смерть сейчас в другом месте и придет она позже. Ему уже приходилось встречаться со Смертью, и он знал, что следующий раз узнает о ее присутствии заранее.

На следующих страницах «Золотого руна» можно было увидеть заголовки «Боги по неволе», «Молния средь бела дня» и прочее–прочее. После землетрясения многие из жителей Рондарка подались в храм Семерых, и как следствие – передрались. Каждый винил какого–угодно бога, но не своего, а распри на религиозной почве всегда заканчивались знатным мордобоем. В крайнем случае, сожжением.

Газета говорила об истоках этой войны, и как писала Гроза Молния в своей колонке, все началось с дебатов отца Рейптуха и Дейбика. Оба священника были утром на площади и видели теракт, но один увидел ангела, а другой – демона. А разгорячившись, те ушли на Пролетарскую улицу, где и сумели убедить сами себя в божественной непригодности местного пантеона.

– Ух ты! – старик пискнул, глядя на руки Ворона. Широкие голубые глаза раскрылись как у ребенка, который впервые понял, что бумага имеет свойство мяться и сгибаться. – У тебя на пальцах. Татуировки. Пять звезд. Под Вермилионом службу нес?

Услышав знакомое имя, Ворон мысленно догнал улетучившуюся часть диалога и словно пожеванный ножницами пазл воссоздал в голове утраченное.

– Знаешь его? – впервые подал голос Ворон.

– Впервые слышу.

– Ты только что назвал лорда командующего.

– Не помню такого.

Ворон смотрел на старика такими глазами, какими смерть смотрит в душу, прежде чем её забрать. Такие взгляды могут рассекать время и пространство, делать дыры в людях, но… старика это никак не проняло. Да и Ворон не видел, чтобы старик лукавил. Он действительно не помнил о чем говорил.

Бывший морпех медленно, по–хищному, вернул взгляд обратно к газете и рефлекторно погладил кончиками пальцев себя по костяшкам правой руки. Пять звезд. По одной на каждом пальце… Клеймо каждого члена Щитомордых – элитных копейщиков авангарда. Это означало, что он стоял против пяти разных армий, сходился с ними лоб в лоб и выходил с первого ряда живым. Стоит только упасть, и вот, тебя уже топчут и свои и чужие, подколачивают чьи–то копыта, а враг по ту сторону устал держать копье и опустил его в землю прямо у твоего носа.

– Нда–а–а–а–а. Дела–то. В свою молодость я бы трансгрессировал при помощи заговоренных грибов прямехенько в Симбивул и поправил элептические резонаторы, чтобы город не колотило… Вернул бы на место аккумулирующий элемент и навестил братишку! Забыл на долгие столетия! А сейчас… о Боги! Стража! Стража! Тупоголовые кретины!

Старик продолжал ругаться.

Ворон продолжал не слушать.

Про старика Ингора говорили много, особенно в самом начале, когда он только появился в городе. Его можно было бы назвать джентльменом удачи, если бы в нем было хоть что-то от джентльмена. Жизнь улыбалась дуракам, но этому дураку она улыбалась с особенным энтузиазмом и неприхотливостью.

Все знают, что старик не чародей, а тот не горит желанием это доказывать, говоря, что магия существует не для разбазаривания и городских выкрутасов. Однако, когда «городские выкрутасы» все–таки побеждали в голове Ингора, фортуна и дикое стечение обстоятельств доказывали, что заклинания старика работают. То молния с небес ударит, то человек, обидевший мага ВЫСШЕЙ ступени, подавится костью из ножки кролика.

Однажды Ингора даже пытались привлечь за нелицензионное Употребление Магии Вне Ведоктерии. И это могло случиться, если бы не одно но – ревизор, приехавший из магической коллегии, вполне ясно сказал, что старик от магии имеет только очень интересное заболевание, которое передается половым путем от пикси к человеку. Комментировать Ингор ничего не стал, да и спрашивать у него тоже никто не решился…

Пикси, самые большие, имеют рост не больше пяти дюймов.

– О–о–о–о–о, беда идет, – вдруг встрепенулся старик. – Да–да, бар–бум, высшие сферы говорят ВЫСШЕМУ магу: чтобы не стать ниже и не лишиться ножек, ты должен прятаться. Прятаться и сидеть тихо… пам–па–бам!

Ингор встрепенулся и вприпрыжку пошагал к двери в конце таверны. Ворон проводил старика вязким взглядом, с прищуром отметил двадцатисантиметровую окованную сталью дверь, за которой старик и скрылся. Затем услышал звук запираемого запора, второго, третьего. Следом скрежет замыкаемой защелки, щеколды. Лязг натянувшейся цепочки.

Последней нотой щёлкнул декоративный замочек в дверной ручке, филигранно прокрутившись золотой головкой.

Ворон провел ногтями по костяшкам. Он всегда чесал их, когда кто–то обращал на них неприветливое внимание. Единственное, что смущало морпеха, – он был один. «Корзина всячины» пустовала, если не считать двух спящих забулдыг за дальним столом. Вряд ли эти двое хотели убить кого–то кроме себя за такую необдуманную пьянку.

Зазвенели колокольца на входе. О пол цокнули каблуки. Кто–то кашлянул.

Около двери стоял человек. Серый костюм, серый шарф. Серые глаза. Ворон не смотрел на пришедшего прямо, но держал его в поле зрения, не зная чего ожидать. Внимания он не обратил и тогда, когда незнакомец освободился от шарфа и подошел к столу, где сидел Ворон.

– Вечерний номер, – заговорил тот и сел на стул, где недавно был Ингор. – Увлекательное чтиво. Редактор Октавиус, вероятно, опечален, что сегодня у него нет второй первой полосы. Новости–новости… они вирус, который попадает в каменные жилы города и выводится исключительно временем. А потом из новостей вырастают осложнения в виде Идей. И эти идеи окончательно ломают организм, сосуды закупориваются человеческими митингами, органы отказывают один за другим, а клетки разрушаются под действиями других клеток…