О чем говорят чернила

Воленс сокрушенно выдохнул. После того, как деньги перестали быть для него предметом счета, он перешел на человеческие жизни. Спасать людей не ради спасения, а для того, чтобы подводить в голове разбаловку и радоваться новым рекордам. Игра, в которой человеческие жизни превращались в единицы, десятки и сотни…

– Это так по–человечески, – заговорил эльф, пропуская мимо очередную пару наемников, выносивших труп. – Убиваете других, убиваете друг друга… где ваша хваленая человечность? Качество, которое определяет человека и которое вы так тщательно избегаете.

– Хм… в кровавой бане мало человечного, – ответил Сим, понимая, что в кармане его рука сжимает латунный кастет. Говорил он тихо. Почти не слышно. – Но очень много человеческого.

Оба агента остановились перед огромными дубовыми дверьми, даже, скорее, воротами, которые вели в кабинет Эди Рамы. Зал ожидания, небольшой и мрачный, не имел при себе окон, и единственное, по чему возможно было исчислять время, – это свечи. Их огарки медленно тлели в единственном подсвечнике на этаже и представляли из себя иллюзию течения времени.

– Как я выгляжу? – спросил эльф, поправляя ремни на поясе и подтяжки на плечах.

– Как представитель своей расы, – только и ответил Сим.

– Надеюсь, это был комплимент.

– Надейся…

Ворота распахнулись и плеснули в глаза солнечным светом. На фоне белой завесы выделялся знакомый силуэт кресла Эди Рамы и его стола, а чуть левее – силуэт того, кто отворил ворота.

– Сэр Воленс, сэр Кьерлох, – обратился силуэт, обрастая чертами дворецкого. В солнечном свете материализовался фрак, появилась тронувшая черные волосы седина, белые перчатки, блестящие туфли. Он даже стоял в полупоклоне. – Господин Селл ждет вас.

Кабинет состоял из полукруглого помещения, где вдоль стен стояли высокие стеллажи с прогибающимися полками от инкунабул и монографий. В центре растелился стол, и это был отец всех столов, мечта каждого бюрократа. Размер рабочей зоны позволил бы хранить небольшую картотеку сразу на глазах, усадить для письма пятерку клерков, и еще хватило бы места для небольшой оргии Где-то в центре.

Впрочем, исчислять размер стола в количестве людей, участвующих в оргии, перестали ещё на Кадлофе Развратном. Он последний, кто устраивал на этажах башни каштановые оргии, за что был вздернут… причем далеко не за горло.

Нергал Селл, в черном бархатном костюме, сидел по ту сторону стола. Рядом с ним расположилась девушка: черноволосая, в очках, с весьма скромными формами в области талии и весьма нескромными в области груди. Она задавала очень много вопросов, а ответы быстрыми штрихами помечала в своей книжечке, где на обложке красовались инициалы колумнистки «Г.М.» – Гроза молния.

А позади неё, сидя на подоконнике витражного окна, затаился крупный человек, чистивший кинжалом грязь из–под ногтей. Сим сразу же отметил на одной из рук солдата пять звезд… Пусть Воленс и не был солдатом, но Звезды Смерти узнать мог и знал, как этот солдат их получил. Пять раз оказаться лицом к лицу со смертью и пять раз выжить. Сыщик испытал это всего раз и считал, что ментально остался травмирован на всю жизнь: боязнь денег, заработанных нечестным путем, вечное заикание и попытка найти себя среди масок мошенника… это похоже на психологическую травму.

– Благодарю за внимание газеты, – Нергал Селл даже приподнялся на кресле и пожал обеими руками ладонь Грозы Молнии. – Народ нельзя кормить неведением. Ваша газета дает пищу умам голодающих, а это залог здорового общества.

О том, что газета всовывала в умы сплошной фастфуд сомнительного производства, никто не говорил. Главное, что умы действительно этим питались и превращались в неповоротливые глыбы, которые не могут сдвинуть свою точку зрения в какую–либо иную сторону.

Журналистка дежурно улыбнулась и быстрым шагом удалилась прочь. Агенты остались главным объектом интереса нового градоправителя. Тот смотрел на пришедших с полуухмылкой, которая не выражала ничего, что могло предвещать хороший день.

– Сим Воленс… рад, наконец, познакомиться лично. Вероятно, вы первым поняли, что, работая на старину Эди, вы, в том числе, работаете и на меня, – заговорил Нергал Селл. – Мне бы хотелось знать, как идет дело о… непроизвольной детонации на рыночной площади? Это как–то связано с последующим землетрясением?

– Не больше, чем вы уже знаете, э-э, сэр, – ответил Сим. – Жду отчета от главы гильдии воров и ответа по моему запросу в Ведоктерию. Алистер Лоу должен, э-э, прислать того, кто разбирается в древних языках. Сразу после, э-э, смогу продолжить расследование.

– Ты лишний раз доказал, что Эди не зря сохранил тебе жизнь, – ухмылка Селла излучала так много дружелюбия, что Сим не позволил себе в нее поверить. – Но не всегда же рассчитывать на других. В отличии от моего преемника, я отношусь к отбору персонала чуть строже. Считай, ты на испытательном сроке, Воленс. И сейчас тебе следовало бы спуститься вниз, в свой кабинет. Вероятно, тебя будут там ждать. Было бы очень мило с твоей стороны не умереть. Предупреждаю тебя об этом только потому, как считаю себя хорошим начальником.

– Э-э, сэр…

– Ступай. Мне нужно поговорить с Кьерлохом на тему организации нашей дальнейшей работы… и если хочешь доказать свою профпригодность, прекращай пользоваться моим именем. Месяц. Если сможешь выжить месяц, останешься на том же месте и на тех же условиях, что и были. На этом разговор окончен.

Компромиссов и вопросов в этом тоне быть не могло. Сим это чувствовал. Он это видел, как видел всякую свою фантазию, созданную чередой догадок и умозаключений. Интуиция слишком ярко нарисовала лабиринты темниц под башней, слишком ярко нарисовала клопов и смердящую солому. Ослушиваться таких приказов нельзя…

Именно такой вывод сделал детектив, прежде чем сочувственно зыркнуть на эльфа и удалиться за пределы кабинета. А опускаясь на этаж своего кабинета, Воленс начал понимать, что между его лопаток потекла капелька пота, а сердце только сейчас стало биться в привычном размеренном ритме.

А ведь Сим не испугался даже тогда, когда увидел дверь в свою каморку: запорный механизм дверной ручки стоял не в том положении, в каком его оставляли. Нет, проникший определенно пытался вернуть ручку в исходное полуопущенное положение, но не рассчитал, что мест «клина» у этой ручки может быть много, и место «клина» при каждом уходе из кабинета менялось. Сейчас ручка находилась на четвертом запоре. Проблема обстояла в том, что Сим оставлял её на втором.

– Дилетант…, – пробурчал себе под нос Сим и вошел в дверь.

В нос ударили запахи эфиров, скипидара и крови. В глаза сразу бросался приличный набор алхимика: перегонные кубы, трубчатые магистрали, реторты, адские камни, печи для дистилляции и калькации, куча книг, одна из которых стояла раскрытой на вершине пюпитра. На железной скобе, вбитой в стену, висела клетка с цветастым попугаем–матершинником…

Дубинка вылетела Из-за двери, но для Воленса это не стало неожиданностью. Он даже видел, как нырком уйдет под дубину, как вытащит из кармана руку и без замаха вдарит латунным кастетом под дых нападавшему. Прочие варианты будущего разбегались в тысячи направлениях…

Так и случилось. Удар прошел быстро. Жертва ахнула, взметнулись длинные волосы. Носком сапога Сим подцепил ногу нападавшей, потянул на себя, заставляя ту сесть на шпагат. Девичье лицо с надеждой взглянуло на сыщика, когда тот перехватил наемницу за шею и, перекинув через бедро, приложил о дощатый пол, навалившись сверху.

Поднялась пыль. Затряслись реторты, колбы и мерные мензурки. Подскочил и свалился пюпитр.

– Можно было и нежнее… – откашлявшись, выдала нападавшая.

– Я, э-э, сторонник равноправия…

– Что мне в спину упирается?

– Похоже, это то, что я, э-э, постеснялся пустить в ход…

Лицо наемницы на секунду окаменело.

– Кинжал, леди. Всего лишь, э-э, кинжал, десяти дюймов длинной, с авторской рукояткой и обоезаточенным лезвием. Им меня пытались убить прошлым, э-э, вечером. Не успел продать. Я, э-э, успокоил вас?

– Вполне…

– Прошу, э-э, не дергайтесь. В противном случае, удар может прийтись по голове… а это несколько, э-э, меняет взгляды на жизнь и помогает наладить режим сна.

Наемница пару раз дернулась, но очень скоро поняла, что держат ее крепко, а угрозу насчет удара по темечку следует воспринимать буквально. Человек, лежавший поверх неё, определенно не отличался той мужской гордостью, которая не позволяет бить женщин.

Увы, таких было большинство. А этот хотя бы предупреждал, что ударит по голове, а не делал это сразу же.

– Все–все, лежу спокойно… – уткнувшись носом в пол, сказала девушка и расслабилась.

Сим проверил глазами место, где еще могли бы скрываться люди в комнате. Такое место было только одно, и оно стояло прямо перед носом – стул на колесиках. Удивительное изобретение, на котором сейчас восседал некто, закинувший ноги на стол. Это определенно был представитель рода табакси: кот переросток с вылощенными белыми усами, рыжим, цвета свежего хлеба, окрасом. Впрочем, большая часть шерсти его скрывалась под скромной одеждой такого же скромного джентльмена.

– Мне нравится, что я вижу, детектив, – разворачиваясь, заговорил кот. Зеленые глазки стянулись в узкие щелочки–ромбики. – Вы не так ущербны, как мне казалось. Быть хищным кроликом… в пределах Ронда это сложно.

– Я, э-э, справляюсь, сэр.

– Не сомневаюсь. Чего нельзя сказать о вас, Лайка. Наставница Эндшпильфорт рекомендовала вас, как весьма талантливую в своем деле…

– На меня приняли, э-э, контракт? – удивился Воленс.

– Мэтр Штирлиц был расстроен тоном, которым вы ведете дела, – помечая что-то в небольшой книжонке, продолжал кот. – Если раньше ваше имя было в братстве с пометой «экскаменикадо», то с уходом мэтра Рамы от дел, подкрепить вам эту помету нечем.

– И… э-э, не подскажете нынешний курс на мою голову?

– О, с превеликой радостью, – осклабился табакси и принялся быстро–быстро перебирать ноготком страницы своей книжечки. – Сто двадцать три безанта, пять марок и восемь грошей. Вероятно, после неудачи мэтрессы Лайки цена незначительно поднимется. Но разница будет пару марок, так что не беспокойтесь.

– Удивительно. А для чего, э-э, здесь вы?..

– Вы вероятно меня уже знаете, но из приличия представлюсь. Мое имя Леопольд Живчик, – представился табакси. – На сегодняшний день, посредник гильдии воров и братства. Учитывая, что нападение не увенчалось успехом, и вы ещё живы… смею передать вам это. Это. И во–о–от это. Сотрудничество с вами никто прекращать не намерен. Пока ваша смерть потенциальна, она не должна мешать бизнесу.

Сим уже стянул руки наемнице, а потому кивком поблагодарил кота и принял бумаги. Три конверта, два из которых были больше, чем последний, и имели на себе печать гильдии воров и братства.

Лайка под коленом заерзала и задергалась, но порвать бичеву так и не смогла. Не помогли ей ни уловки наставницы Эндшпиль, которые позволяли выворачиваться из самых крепких стяжек на руках, ни спрятанная в рукаве бритва. В основном, потому что этой бритвы на месте не оказалось.

Присев на край тумбочки, предварительно стряхнув на пол часть книг, Воленс принялся педантично вскрывать одно письмо за другим, делая это тонкой полоской металла, которую стащил из рукава нападавшей.

– Э-э, а с каких пор угрозы от братства стали присылаться почтой? – читая одно из писем спросил Воленс.

– Не могу знать, – ответил Живчик.

– С этого года… – пробурчала Лайка. – Раньше нанимали мальчишек… а сейчас стража крутит их за нелегальный доход, ибо курьерская работа облагается налогами.

– Как все, э-э, законно.

– А то! У меня и разрешение на ваше убийство есть! – голос Лайки прозвучал гордо.

– Я в вас, э-э, не сомневался. Вы ведь законопослушные граждане, – ответил детектив.

Уже открывая второй конверт, Воленс заметил, что Леопольд Живчик встал со стула, и, глядя в покрытое черными пятнами зеркало, поправил изящный багровый галстук. Усы кота при этом ходили вверх–вниз, а из глотки раздавалось тихое урчание.

– Всего доброго, мистер Воленс. Рад был не застать вашей кончины, – поклонился кот и вышел за пределы кабинета, прежде чем «мистер Воленс» захотел что–либо ответить.

В письме от гильдии воров были списки Именованных с графиками, внеурочными, дежурствами, курсами по повышению квалификации и командировками. Скобочкой даже были прикреплены их финансовые выводы из «общака» и транзакции в банк. Сделано это было для полноты картины и исключительно, чтобы щелкнуть Воленса по носу. Мол, «подкопайся».

– Сим! Сими! Наконец, нашел тебя! – в кабинет закатился пухлого вида человечек, с сальной бородкой и отменным, но старым костюмом. Увидев связанную Лайку, он тихонько ойкнул и продолжил уже шепотом. – Симчик, а кто это?

Воленс продолжал, прищурившись рассматривать имена в списке Штирлица, отмечая в памяти отдельных личностей. Как оказалось, гильдия разрослась от горизонта до горизонта, и Именованных в её рядах стало намного больше.

– Это, конечно, не мое дело, но… – не выдержал пришелец.

– Она пыталась меня убить.

– Э–во оно как. И как, получилось?

Сим отвел взгляд от бумаг только для того, чтобы узнать, не шутит ли стоящим рядом с ним человечек. Воленс знал его по долгу службы: Дюдик, местный канцлер, который переходит по наследству от одного градоправителя к другому. Не самый умный представитель рода, который считается разумным, но того, что он имеет, достаточно, чтобы не затевать интриг и выполнять механическую работу.

– Да. Получилось, – ответил детектив, намереваясь проверить дедуктивные навыки Дюдика.

– А… – искренне расстроился пухляш и привалился к стенке. – А кто… кто мне речь исправит? Нергал объявил амнистию и попросил меня написать пару слов…

Сим не выдержал и вырвал из рук Дюдика пару бумаг, исписанных аккуратным каллиграфическим подчерком. Нащупав Где-то под своей филейной частью автоматическое перо, детектив принялся править, зачеркивать, доставлять запятые, где это необходимо, и зачеркивать их там, где даже аргумент «авторская пунктуация» и «я так чувствую» не действуют.

– Э-э, не думаю, что слово инаугурация в нашем случае удачно ляжет, – дойдя до последнего абзаца, прокомментировал Воленс. – газета зацепится. И, э-э, вполне возможно, императрица это сочтет изменой. Мы просто вольный город. Э-э, предпринять меры? Я бы сказал, что лексическая несочетаемость. Э-э, парный союз «не только… но и» главную конструкцию рвет. И в деепричастном обороте причастие здесь лучше, э-э, не использовать. Объект и субъект не соотносятся, э-э, по действию. Дальше по мелочи… Хорошая речь.

– Ты правда так считаешь? – уже и забыв, что считал своего друга мертвым, просветлел Дюдик.

– Несомненно.

– Спасибо! Я… Я тогда пошел готовиться к произнесению! Амнистия! Начать все с чистого листа! Народ ждет пламенной речи, и я им её дам!

Толстячок, поправив лямки подтяжек на штанах, выкатился обратно в коридор. Воленс остался стоять в легком недоумении и ему даже стало немного легче, когда похожий взгляд он увидел на лице наемницы Лайки.

– Наверное, э-э, жмет в запястьях, – поинтересовался Воленс.

– Есть немного, – скромно пожаловалась Лайка.

– Это, э-э, хорошо. Так и должно быть.

Третье письмо детектив вскрывал особенно осторожно, потому что оно не имело ни одной подписи, печати или инициала. Внутри могло оказаться что угодно, но оказалось то, что заставило сердце Сима биться чуть быстрее и чуть сильнее.

Там была вырезка из газеты «Золотое руно» с заголовком «Лингвофрики вышли из тени! Скажем «спасибо» нет!». А так же письмо, где красовался до боли знакомый, до боли неприятный подчерк.

«Надеюсь, ты не забыл, на чьей стороне »

Воленс выказал свои ощущения вздохом.

Лайка выказала свои ощущения выдохом.

Попугай выказал свои ощущения матом.

***

– …а теперь, смотрите, какой оптимизм! «Но не хочу о други умирать! Я жить хочу!.. чтоб мыслить и страдать…» Мыслить и страдать – в страдании нет ничего плохого! – распылялся Левитан, цитируя одну из множества строчек, какие запали ему в душу.

В кабаке «Кошачий рай», которым правила госпожа Изольда, было очень много кошек. Что удивительно, все эти кошки собрались и уселись в ногах, на коленях, на плечах и даже на голове Левитана. Правда, в кустистой шевелюре сидел не совсем кот, а скорее котенок, причем имеющий причудливые две пары крылышек: одни перепончатые, другие с перьями, что могло говорить о интересной родословной этого малыша, в которой мог быть и знакомый дракончик Игорь.

Напротив Левитана сидела тройка амбалов: два бородатых гнома, которых, как выяснилось, звали Билли и Бобс. А так же их идейный лидер Крутенбах, знающий самый популярный из языков мира – язык боли. Он был настолько огромный, что касался макушкой потолка. Однако сейчас он улыбался, поглаживая свернувшегося в огромных ручищах пепельного котенка.

Вышло так, что Левитан покинул поместье своей любовницы Адель через парадную дверь… правда, только на утро следующего дня, переночевав с винной бочкой, которая к тому же оказалась ещё и пустой. А выйти через главную дверь ему позволили исключительно для того, чтобы зайти в палисад и под смешки трех надзирателей выкопать себе могилку, в рядах неприметного кладбища. Хозяин дома в экзекуции участвовать не захотел и в этом была определенная удача. Левитан знал о своих ораторских качествах, знал и то, что может и умеет успешно располагать к себе людей.

Слово за слово, Левитан уже стал для трех надзирателей не просто изменщиком, а личностью. Затем прозвучала история о первой несчастной любви, которая, о чудо, была и у гномов, и у Крутенбаха. Сказитель не перебивал и вставлял слова вроде «какой ужас», «ты сильный мужик, Бобс», «не представляю, как сам бы это пережил…», а затем похлопал низкорослика по плечу. Опять слово за слово, и Левитан невзначай оговорился про политику и четверть часа участливо кивал на заверения каждого из тройки о том, что правительство надо менять…

…кто же знал, что желания сбываются так быстро.

Сказитель не поленился похвалить мнение каждого и отметить, что будь у власти такие как они, мир бы обязательно стал лучше…

…если не развалился в первые часы.

Гном–Билли в какой–то момент так растрогался, что предложил Левитану помощь. Правда, как оказалось, он предлагал помочь с ямой, чтобы пленник мог перед смертью как следует надышаться. Слова гнома звучали так искренне, что отказаться казалось дурным тактом. Однако когда с ямой было покончено, сказитель робко предложил чуть увлажнить кадыки уставших ребят в ближайшем кабаке. А чтобы начальник ничего не узнал, все трое скажут, что Левитан, коварный горе–любовник, перелез через забор и организовал побег! В конце этот самый горе–любовник добавил, что за поимку беглеца всем троим может сулить небольшая премия…

Будучи изначально не самого далекого ума, а скорее очень даже близкого, конвоиры сопротивлялись идее недолго, отправившись в рекламированный Левитаном кабак под названием «Кошачий рай».

– Вот энто–то да–а–а–а, – потянул внезапно гном Билли, лакая из кружки бренди. Гномы по своей натуре устойчивы к ядам, а потому алкоголь их брал исключительно огнеопасный. – Линтерантура! Слышьте, как говорит? И по делу, и красиво!

– Бескомпромиссно, – вставил Крутенбах с улыбкой блаженного на устах. Пепельный малыш в его руках потянулся и задрожал всем тельцем, нежно выпуская ноготки.

Левитан в знак согласия приподнял кружку, а затем, не стягивая с лица добродушной улыбки, снял с головы крылатого представителя рода кошачьих. Поправив встревоженные волосы, он поднялся и сказал:

– Вынужден оставить вас, дорогие мэтры! Дама бы сказала, что ей следует припудрить то, что не пудрится, или обновить прелести женского туалета, но я скажу, что тревоги и пиво сегодняшних дней остро требуют от меня определенных мероприятий! Если позволите, я на пару минут вас покину.

Трое конвоиров, занятые обсуждением концепции страданий и вопросом, почему страдания, это не так плохо как кажется, вольно махнули в его сторону рукой. Только громила Крутенбах в последний момент положил ладонь на грудь сказителя, – которая, к слову, была едва ли меньше этой груди, – и медленно перевел на того спокойные темные глазки:

– Подойдешь к выходу, сломаю ноги. Это бескомпромиссно.

Левитана только и хватило на то, чтобы нервно хихикнуть и выдать какие–то слова уверения, что он ни в коем случае не подойдет к выходу. Только после этого, державшая его ладонь опустилась на загривок мурчащего котенка. Сказитель же уже успел пожалеть, что десятью минутами ранее, рассказывая о «бескомпромиссности» местного диктата, научил Крутенбаха этому новому слову. Оно пришлось последнему настолько по душе, что все в его устах стало «Бескомпромиссно».

Прежде чем дойти до местной уборной, Левитан миновал две драчки, одну попойку, три стола, где разложились карточные игроки, и группу пилигримов, которые сидели у очага на небольшой скамеечке, как голуби на свинцовых трубах. Прошмыгнув под носом у пары матросов, сказитель ловко скользнул мимо уборной и взобрался по лестнице на второй этаж, где располагались комнаты и кошачьи лотки.

Лавируя между блюдечек и мисочек, чудных поилок и когтеточек, уворачиваясь от трубчатых переходов между кошачьими домами, Левитан едва не сбил с ног вышедшую из подсобки госпожу Изольду – хранительницу местного очага.

– А, это ты, стало быть… – с должным отсутствием энтузиазма удивилась Изольда. Выглядела она как женщина, повидавшая мир в таких его красках, после которых видеть ничего и не хочется. Блеклая юбка из портовой парусины и кофта из мешка лишь острее об этом намекали.

Вернувшись на пару мгновений в подсобку, Изольда вынесла оттуда деревянную торбу с инкрустированным покрытием и изящными гравировками. На той же руке у нее весела походная сумка, подшитая снизу и по бокам прочной шкурой.

– Все, как оставлял. Правда, малыш Сильви пометил тебе суму,… а у него, ты понимаешь, проблемы. Выделения немного кислотные. Доктор сказал, мне ещё повезло, что он огнем не плюется и не пытается превратить свой кошачий домик в сокровищницу.

– Хм… позволю себе предположить, что Сильви – это…

– Да. Это он. У меня не так много крылатых котов.

Левитан пожал плечами, мол, бывает. За свои путешествия он насмотрелся и не такого. Но оплавленная дырень на боку его сумки слегка омрачала настроение тем фактом, что этот кот вполне мог по своей природной вредности сделать свои дела на голову Левитана, пока коротал там свои свободные кошачьи часы…

–Благодарю за помощь, госпожа Изольда. Я обязательно буду пользоваться вашими услугами и впредь. Обожаю профессионалов! Господь, любой, который меня услышит, храни специалистов своего дела! Вот ваши положенные две марки, – достал и отдал серебро фольклорист. – И ещё три марки за веревку с узелками, которую я заприметил при первой встрече. Парадный вход для меня закрыт… так уж вышло, что мои спутники обязались сломать мне ноги, если я к нему подойду. Было бы очень любезно с вашей стороны дать мне доступ к одному из ваших окон.

– Три марки…

– У госпожи Троекур, с улицы Разбитого Яйца, такая веревка стоила именно три марки.

– Может подождем, а? Тебя эти недалекие хватятся, а там и цена вырастит. Вот ты… ну–у–у, какой твой цвет любимый?

– Госпожа Изольда…

– Исключительно из любви к тебе, Левитанчик! – пропыхтела Изольда и вернулась с той самой сегментированной веревкой с десятком узелков, которые образовывали лесенку.

Именно так Левитан Осквернённый клинок выбрался из череды силков, расставленных судьбой, проскочил под зубами мстительного зверя и попутно этому ещё и выпил неплохого пива в компании превосходных слушателей. Мысль о Крутенбахе, который со спокойным выражением лица ломает ему ноги, слегка омрачили приподнятое настроение, но сказитель быстро пришел в себя.

В конце концов, по статистике, он ещё ни разу не умирал за время своих похождений. Более того, всегда выбирался целым, если не считать тот случай, когда он прятался от оскорбленного муженька в дремучем кусте терновника. Именно так в анналах писателя появились слова «продирающие ощущения».

Сам же Левитан не понимал злобы в свою сторону. По большей части, он и не знал, что девушка, с которой получилось провести одну или несколько ночей, – хранительница очага какого–то мужчины. Те зачастую снимали обручальные кольца. К тому же, если у этих олухов, которые называют себя мужчинами, не находится достаточно времени, чтобы выслушать свою женщину, понять, сделать пару комплиментов и подарить удовлетворение, то зачем злиться, если это делает кто–то другой?

Собиратель сказок и сам был женат. Да, по расчету. Да, для родового союза и укрепления аристократической крови. Со временем их чувства друг к другу можно было даже назвать любовью. Спокойной, дружеской, с элементами, которые дружескими назвать сложно. Но никто никого не ревновал, а с любовниками и любовницами обходились осмотрительно, а иногда даже с интересом. Левитан помнил, как испытал легкую гордость в тот момент, когда его жена Агнесса приметила одну из любовниц и даже взяла её в свое пользование. Вот, что значит хороший выбор – даже жена засматривается.