- -
- 100%
- +
О той деревне, имевшей название Вифания, говорили мало. И есть у этого явления вполне стройная основа, о которой можно сказать больше, если обратиться к картам.
Вот кладем палец на великий град Тайген – столица Империи Ламарской, куда дороги с каждого конца света прут. После тянем сий палец вниз по Сибилийскому тракту аккурат во-о-от к этому тридцатому мильному столбу. Дальше уж придется ползти не по тракту, а вот этому шляху, что и дорогой-то назвать нельзя, меж кудрей леса кличного Мрачным. Вот тутачки, мимо селения Красного, и Песьей Травки, чрез Ровнину Слез и Курганье.
Далей речушка, Вьюнка, которую форсировать можно только на пароме, который уже давно не ходит. И снова шлях, на этот раз почтовый, что еще при правлении Князя Родомира вытоптан был. Хороший шлях, и тянется он на запад до самого-самого конца.
И вот палец наш у моря. С западу княжества и королевства, к северу океан, а на востоке какой-то картограф нарисовал страшного змия с чешуёй кровавой и злыми глазами.
Вот тутачки, прямо на хвосте дракона этого, деревня Вифания и стоит, живет, а скорее даже доживает. Два десятка хижин, да с недавних пор красивая церковь из свежего сруба. А при церкви той сад – прекрасный, пестрящий розариями и яблонями, от которого всегда веяло запахом полевых цветов.
Все вифаняне знали отца Агапия, и все его почитали, ибо знал этот отец очень много. Пусть и выглядел он сурово, и отличался от других попов изрядной аскетичностью, но местных он к себе расположил своим добрым сердцем и прозрачной справедливостью. Даже те кто от Бога был далек, или даже верил в Богов минувших, мог прийти к отцу Агапию и выговориться, зная, что тот поймет и примет.
ЩЕЛК! Щелк-щелк.
На плотный коврик темьяна падали веточки винограда. Запустил Агапий эту поросоль, и поползла та на стену храма, вместе с вьюнками какого-то сорняка. Теперь пришло время срезать посеянное…
– Здравствуйте, отец Агапий! – юношеский голосок. – Наконец-то я вас нашел!
Отец Агапий на секунду нахмурился, ибо голоса не узнал, а чтобы знать голоса всех своих соседей, много ума не надо. Посмотрел на пришельца.
– Я и не скрывался, дитя, чтобы меня находить. Представься, потому как мне твоего имени не ведомо.
– Меня звать Всеволод. Служитель Святого Альцера! – улыбчиво сказал мальчишка.
И действительно, – подумал Агапий. – Точно альцеранец. Есть у них что-то странное в лице. Особенно у тех, что первый раз отпускают с монастыря на дело. И радость, и веселье, и… что-то еще, из прошлого, грешное и мрачное, за что в Альцеранский монастырь они и попали. И не ведомо мне, убийца он, вор, или насильник. Но грех на нем есть… а кто без греха ходит? Либо блаженный, либо лжец.
– И действительно про сад ваш не лгали, – шепнул альцеранец и оглядываясь вокруг. – Настоящий Эдем и рай в раю. Удивительное место и удивительный человек… А что это здесь нарисовано?
Всеволод подошел чуть ближе и вынырнул из собственных плечей. На той части стены, было что-то нарисовано. Весь рисунок увидеть было сложно, ибо мешали наращения сада, скрывшие за собой какую-то историю.
– Конкретно здесь, юноша, нарисован город Лимб, – начал отец Агапий. – А точнее его стены и колокольня храма Борисова и Глебова. Ведь при Лимбе именно они были покровителями города.
– Красиво. И это не попытка дурачить вас или льстить, – ответил Всеволод, глядя на Лимб. – Сам рисую. И пока шел к вам, а идти, нужно сказать, пришлось далеко, мне виделись закаты. Красивые, красные, с розовыми облаками. Захотел я этот закат запечатлеть. Но… никак не решался. Боюсь испоритить. И эмоцию и закат. Хочу запечатлить саму суть заката!
Иной на месте Агапия обязательно бы нахмурился и не поверил ни единому слову альцеранца. Ведь… это альцеранец. Бандит, которого насильно заставили замолить свой грех. Монахов этого цеха и за людей то не принимали. Более того, обычный люд и не знал, что альцеранцы выходят из своих тюрем.
Но они выходили… И делали для церкви то, что не могла сделать инквизиция. Заставляли людей пропадать, выполняли поручения, в которых нужно инкогнито. Козлы отпущения и цепные псы, которые не достойны ни веры, ни сострадания.
Хотя и то и другое Агапий научился испытывать к этому цеху. А виной тому был один единственный мальчишка, который сделал больше чем мог сделать кто-либо на его месте…
– Принеси лавку, Всеволод, – выдохнул отец Агапий. – И заходи в храм осторожнее. Есль увидишь, что с кафедры пропало Святое Писание, будь осторожнее вдвойне. Ибо вероятнее всего завидела моя жена в тебе зло, и решила этим самым святым писанием это зло изгнать.
– Не думаю, что убоюсь молитвы и текста святого, – осклабился жёлтой улыбкой Всеволод.
– Тебе не текста надо бояться. А того что книга это двенадцать фунтов весит и уголки у нее металлом подбиты, – без намека на улыбку ответил отец Агапий. – Тут и бес и человек будет бояться по голове получить.
Предупреждение на Всеволода подействовало. Он сразу как-то собрался, чем заставил губы Агапия дрогнуть в улыбке.
Вернулся Всеволод быстро. Выглядел растерянно, но глазами все еще смотрел на Лимб и выцветшую краску города.
– Слышал про этот город, – заговорил альцеранец. – Три месяца осады. Голодомор… Жуткая история. Хотя легенд про нее ходит ого-го. Одна краше другой. Не буду кривить душой, отец Агапий, но знаю я и про то, что вы там были. И что пропали после снятия осады, тоже знаю. Потому и искал, ибо не пристало епископам пропадать средь бела дня.
– Ну да… – хрипло ответил Агапий. – Не пристало.
В руках священника появились небольшие ножнички. Он с удовлетворением свалился на принесённую скамейку и принялся медленно, методично резать отсохшие и лишние веточки. Каждую он брал указательным и большим пальцем, а затем клал в корзинку.
Всеволод не перебивал, молчал и наблюдал. На его глазах от зарослей избавлялась другая часть рисунка: человек плаще, идущий по колено в снегу. Лица не видно из-за капюшона. Только лёгкий жёлтый штрих прямо над головой, среди россыпи чёрных точек.
– Там. При поленнице, – Агапий махнул рукой в сторону чурок, сложенных под крыжей храма. – Достань колун с пня, подтащи ближе и тоже сядь.
Всеволод сделал как просил священник. Краем глаза заметил выглянувшую из дверей матушку и напрягся. Она действительно ждала его вооружившись святым писанием.
– Всеволод, – голос Агапия звучал серьёзно и важно. Он нес в себе угрозу, причину которой альцеранец распознал не сразу. Только когда обратил внимание на протянутую ладонь священника.
Парень сразу как-то сник и покраснел. Потом отвел взгляд и положил в руку Агапия свинцовый кастет, который до селе сжимал в кармане.
– Так-то лучше, – Агапий взвесил оружие на руке и положил вместе с другим мусором в карзину. – Марфа, будь мила, сделай мне и моему другу чаю на хвойной лапке.
Матушка прищурилась, но кивком согласилась выполнить поручение. Удалилась.
– Отец Агапий…
– Да?
– Мне было поручено найти вас.
– Так.
– И узнать, что на самом деле случилось в Лимбе.
– Свидетелей было полно. И многие из них более чем достойные люди. Более того, был в том городе миссионер. Альцеранец, такой же как и ты.
– Знаю. Сиэлем звать. Но в этом и дело, – отвечал ему Всеволод, взяв одну из веточек и принявшись ковырять нераспустившуюся почку. – Везде где он был, случались странные вещи, о которых он говорит пространно, словно бы утаить что-то хочет.
– Я не расскажу тебе ничего нового, дитя. Но коль тебе не жалко времени и сил… помоги мне с садом. Выпей чаю. Отдохни с дороги, и послушай, что уже слышал.
Щелк! Щелк!
–…А потом отправишься в обратный путь. Туда откуда пришел и скажешь тем кто тебя послал, что не епископ я больше. И искать меня не надо. Ибо выбрать я иной путь.
– АЙ!
Всеволод тут же прижался губами к пальцу. Попытался отодвинуть заросли и посмотреть на дальнейшие изображения стены, но не рассчитал и укололся – среди прочей поросли, на храм пополз крупный куст алых роз. Алых и очень колючих.
– Вот же! – пискнул альцеранец. – И ногу подвернул, и с лошади сегодня чуть не грохнулся. Еще и это… за что мне это, спрашивается?
– За что… – не вопрос.
Констатация.
И взгляд на заснеженный Лимб, на бьющийся в конвульсиях колокол. На мальчишку в холщевом плаще, чье лицо скрыто в тени капюшона…
***
Вдали бил колокол. Морозный воздух разносил удары на добрые десяток миль по округе, ведь округа представляла из себя ровнину с заплатками в виде редких валунов и сиротливых пней.
Лимб, он же бывшая фортификация, а ныне город, рос впереди мрачным серым менгиром, из которого торчала длинная колокольная башня одного из самых больших храмов посвящённых святым Борису и Глебу. В сумерках стены выглядели особенно мрачно, особенно сиротливо, а тусклый свет в оконцах барбаканов выглядел не живым. Все это приправлялось серым от дыма, горизонтом и отблесками костров, развалившихся вдоль военного лагеря под стенами.
Осаждающие успели устроить вокруг Лимба свой маленький военный городок. Еще в сентябрь, когда снегов не было и в помине, оградили себя земляным валом и вооружили его кольями. Проездов оставили четыре штуки, с каждой стороны света.
Напрашивается вопрос, а зачем? Город-то имперский и стоит на земле империи. Атаки с тыла бояться не приходится, однако граф де Клеман, что правил осадой, уже долго не воевал, а получив возможность поиграть в живых солдатиков, решил сделать все по правилам.
Сделать войну цивилизованной.
Стража на одном из четырёх подходов к военному городку, а именно на северной его части, увидели человека еще на далеких подходах. Сначала этот человек был блёклой точкой, затем мрачной чёрточкой, после и вовсе чертой на белом фоне.
– Стоять! Чьих будешь?! Зачем пришел?! – сказал стражник Син, кутаясь поглубже в заячий воротник.
Человек остановился. Чуть покачнулся, снимая отороченную мехом перчатку, достал из-за груди нечто, что заставило стражников напрячься и чуть сильнее сжать алебарды.
Но это оказалась бумага с подвязанной на сыромятную нить красной сургучной печатью.
– Мое имя Сиэль. Миссионер от духовной консистории. Вот документ, подписанный епископом Конрадом, о необходимости допустить меня в город и не чинить препятствий.
– Сними-ка, миссионерчик, капюшон и шапку, коль та есть, – продолжал стражник Син. – И передай энту бумагу стало быть, мне. Чтоб я ее как следует проверил. Потому как именно я, стало быть, Син, решаю, можно пущать тебя внутрь, ти нет.
Под капюшоном оказалось миловидное лицо хируфимчика. Казалось оно слегка истончает ангельский свет. Но Син мужской красоты не признавал и более того, ею гнушался, ибо мужик бабе подобен быть не должен.
Но настроение у Сина упало, и бумагу он буквально выдернул из рук миссионера. Повертел и так, и сяк, а потом снова так и этак. Наконец нашел нужную сторону, чтобы буквы правильно стояли.
– Во! И правда. Енпископом… э-э, Каларадом подписано. Все-как сказал. Угу. Но, миссионерчик, я за такие дела не отвечаю. Человек маленький, и свою работу знаю. И по своей работе, стало быть, должен отвести тебя к графу нашему, воеводе славному, что Клемана имя носит. И он уж рассудит, можно тебя в город пустить, ти нет.
– Был бы очень благодарен, – поклонился Сиэль, а во время поклона обратно накинул на голову капюшон.
На плече поправил авоську, подвешенную на конец длинной палки.
– А что это ты несешь? – обратился второй стражник, имя которого было Дет. – Хош в город мятежникам хавла притащить? А?!
Голос у детины был неприятный. Можно даже сказать… паскудный. Впрочем и рожа с тремя подбородками, носом-картошкой и гнилыми зубами, тоже не прельщала хорошими впечатлениями.
– Даже если и так, – голос Сиэля оброс угрозой. – Ты человек маленький и делаешь свою работу. Знаешь что это за работа такая?
– Знаю, падла, знаю! – заревел второй стражник берясь за алебарду. – Не пущать сюда всякую задрыпаную нечисть, что мнит себя лучше чем…
– Эй-эй-эй! Дет! Закрой пасть и шаг назад сделай! – Син вырос между распылившихся. – Давай тут не это самое. Хош монаха избить, пожалуйста. Ток тихо и чтоб никто не видел. И господин Сиэль правильно сказал. Твоя работа, Дет, стоять здесь и спрашивать, есть ли у господ бумага. И коль бумаги нет, иль господин этой бумагой подтирался, показать ему третье пекло. Усек?
– Мг… – хмыкнул Дет. Подбочинился. Сплюнул.
– Так-то. Стой давай и не рыпайся, тупая твоя башка. Сержанту скажу, он яйца твои на кулак намотает и оттянет так, чтоб по губам твоим дрянным поводить.
«Угу, ага, мг…» звучало со стороны Дета, который уже прятал глаза в сапогах. «За что ток наехал…» – совсем тихо.
Сиэля повели вглубь лагеря. Син двигался быстрым строевым шагом, каким обычно двигается солдат побывавший ни в одном марше. Под ногами снег был по большей части притоптан и заезжен, превращался в чёрную слякоть, на которой можно легко поскользнуться.
Около костров и утепленных шатров рубились в карты. Кое-где даже звучал смех. Полевая кухня расположилась чуть дальше и глубже, причём охранялась в два раза серьёзнее чем прочие объекты. Похоже со стен уже спускались люди, чтобы добыть еды, не смотря на то что им преграждали дороги мантелеты и рампы, патрули и стрелки на дозорных пунктах.
Голодный и не такое пойдет…
Впрочем, попытка прорваться до запасов противника это еще не отчаяние.
Сапёрные отряды отдыхали. Земля уже поледенела настолько, что работать было невозможно. Разве что кирками, но и это было бесполезно. Подкопы были прорыты со всех сторон, и каждой стороны обнаруживалось, что стены Лимба уходят настолько глубоко в землю, что не подкопаешься. Да и вверх они тянутся на дюжину человеческих ростов.
– Твою сцука мать! – крик от одного из костров.
– Ха! Вот с тебя, засранец, и еще одна марка причетается! Нельзя тебе карты в руки давать, ох нельзя… Уже который раз проигрываешься?
– Закрой хайло! Век бы тебя не видеть!.. Вот за что мне это, а?
– За то что придурок, Влас! Только за это!
Игроки обратили внимание на Сина и Сиэля. Кивнули первому, а второго проводили недобрыми взглядами. Они уже привыкли к распорядку внутри лагеря, а потому новые декорации привлекали особенно много внимания.
Шатры солдат утеплялись шкурами, но пройдя мимо одной из таких, Сиэль понял, почему солдаты предпочитают мерзнуть на улице. Запах пота, жира, химии и мочи… этот набор въедался в кожу и заставлял дышать ртом. Но даже в этом случае запах смешивался со слюной и оседал на языке, заставляя тоже самое испытывать на вкусовом уровне.
Представлять этот самый «вкусовой уровень» было чревато.
Послышалась толкотня. Тихие всхлипы, женский плач. Звучало все это из палатки, где горела буржуйка. Там же, судя по теням, было несколько человек. Син видимо тоже услышал звуки, и будучи в лагере не первый день, принялся рассказывать на повышенных тонах о солдатской жизни. Делал он это преувеличенно весело и громко.
Сиэль же в свою очередь преувеличенно молчаливо слушал. И думал. Ведь он тоже человек маленький. И его задача маленькая. А война… она всегда такая. Грязная, вонючая и жестокая. В ней нет места альтруизму, ведь война и ее способы абсолютный антипод гуманности.
Однако…
– Син, – услышал Сиэль свой голос.
– А? Чего?
– Подержи, – Сиэль протянул стражнику палку с авоськой.
– А…
– И это.
В руки Сина перекачевал теплый плащ.
Сиэль же несколько раз двинул плечами, развел и свел руки. Хмыкнул, в чем-то удостоверившись и пошел к палатке. Причем сделал это так быстро, что Син сумел догнать миссионера только когда тот уже вошел в палатку.
Пахло мускусом. Выедало глаза и нос. К тому же огонь в буржуйке разогревал эти миазмы до состояния невыносимого, пока не попривыкнешь.
А происходило в палатке следующее. Три амбала, спущенные портки, а на нарах девочонка. Совсем маленькая. Она уже не плакала и тихо хныкала, пока чужие руки заставляли ее бедра двигаться.
Маленький человек в голове Сиэля открыл было рот, чтобы что-то сказать, как второй, человек – побольше, принял решение снять еще и куртку.
Не хотелось бы вернуть ее в храм порванной.
Первому Сиэль ударил по почкам. Сильно, так что тот вытянулся и заскулил. Второй, что стоял около рта девочки, получил в висок зажатым в кулаке ключом. Он не простоял больше секунды и упал. Третий едва успел отойти от нар и развернуться в сторону противника, когда схватил резвый удар между ног. Почти сразу он упал на колени и получил тычок открытой ладонью по носу.
На пол тут же брызнула кровь.
– Дай сюда плащ, – сказал Сиэль, когда последний из солдат оказался на полу и стонал от боли.
– Нда… интересный ты святоша, парень, – запоздало ответил Син. – Но… Нахрена? Теперь ее прикончат. А могла живой отсюль выйти, полевой женой, иль еще кем. Мужики тут дичают, Сиэль. Им если волю не давать, пойдут соседние деревни грабить.
– Плащ…
Девочка плакала. Она пыталась прикрыться рваной одеждой, но получалось плохо. Черные волосы растрепались, у их корней показалась седина. Ей было не больше тринадцати…
– Сиэль! Приказ был. От графа, стало быть, – Син подошел и швырнул в сторону Сиэля плащ и палку. – Всех мятежников на плаху. Видал столбы за мантелетами? Вот. На каждом висит по мятежнику, от мала до велика. И дети, и бабы, всех в расход! И плащ твой ей не поможет.
Ответа не последовало. Сиэль накрыл девочку плащом, сложил пальцы особым образом. Син почувствовал как по его спине поползли крысы с холодными лапками. Увидел как блеснуло в пальцах миссионера золотым.
Это золотое осело поверх девочки. Медленно вобралось в ее кожу и она принялась дышать ровнее. Син слышал о таком. Клирикальная магия. Знамения. Некоторые монахи, паладины или клирики могли призывать к себе в помощь Силу Его, и иногда она была неотличима от магии. Но магией не явлалась. Во всяком случае, не один уважающий себя маг не назвал бы знамение таковой. Это аномалия, которая стала следствием выброса «сырой» магии.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.