- -
- 100%
- +
Если на этом месте вам захотелось воскликнуть: «Поближе к делу, Склифосовский! При чем здесь золотое сечение, схожесть миров и женщина?» – спешу вас поздравить: вы только что ощутили на себе вышеописанное влечение к расщеплению предметов и упустили возможность открыть для себя полную картину. Памятуя о незавидной участи Аркадия Аполлоновича Семплеярова, воздержимся, однако, от требования сиюминутных разоблачений и попробуем приближаться к истине шаг за шагом, постепенно переставляя буквы в анаграмме нашего восприятия.
Тешу себя надеждой, что в один прекрасный момент нас посетит осознание того, что вопросительный знак не является такой уж невыразительной сущностью. И мнимое отсутствие однозначного ответа несет в себе прекрасную цветовую гамму, в которой скрывается гораздо больше ответов по сути вопроса, чем в голословном утверждении.
Так, вопрос «Кто есть я?» несет в себе несоизмеримо большее количество возможных вариантов ответов со всевозможными оттенками, сносками и правками, чем, к примеру, утверждение «Я – писатель» или «Я – Дормидонт». Мнимая однозначность такого рода утверждений и в подметки не годится той многоуровневой этажности смыслов, которая возникает перед нашим воображением под воздействием вопросительной интонации.
Многоэтажность смыслов возникает, конечно, только если вдуматься в вопрос, а не хвататься за первые попавшиеся ассоциации. Опять кивну на довлатовские измышления из разряда доморощенной философии, где он не очень умело фиксирует важную мысль: полезнее спрашивать «Не говно ли я?», чем кичиться своей принадлежностью к какой-либо профессии, национальности, конфессии и прочим названиям или группам.
Вдумавшись и поразмыслив, добавлю к этой идее пару штрихов. Полезнее вообще задаваться вопросами. Как вопросом «Кто я?», «Где я нахожусь и почему я нахожусь именно здесь и сейчас?», «Правильно ли я поступаю?», так и тысячей других, из них вытекающих и им сопутствующих.
Задаваться вопросом и не тешить себя сиюминутным ответом – это и есть высшая эквилибристика ума, гибкость мышления, и движение вперед. Вы спросите: «Куда вперед?», «Кто знает, что там впереди?» – и сделаете шаг в абсолютно верном направлении.
8. На пепелище
Где безответная любовь душу сожгла – там пепелище,
и ветер свищет над обугленной землей,
и волки исступленно рыщут,
но не найдут добычи там,
где донага степь вылизал огонь,
лишь одинокий почерневший храм
уныло возвышается над голою равниной.
Опустошение
и скорбный безнадежный вид
погибшей выжженной степи…
И только колокол над храмом,
медленно качаясь, низким тембром
заупокойный реквием гудит
и успокаивает боль, а там внутри
перед иконой Богородицы
незыблемо свеча горит, в лампадке
теплится надежда, и утверждающий
глас ангела-хранителя беду замаливает, говорит:
«Среди безмерных мук, стенаний и обид
не оставайся, не ищи в печали
обломков старой радости,
погибшее есть тлен,
не поклоняйся праху, счастлив будь
освобождением, как предки завещали,
и жизнь проснется
обязательно,
целительным дождем
омоет душу вечность, а затем
ее всевездесущая воскреснет сила,
и молодая поросль пробьется сквозь золу
в весенний пар, и тенью загуляют облака
над пестрой обновленной степью,
ты воспаришь как Феникс – ясный кречет,
а солнце станет ласковым – забудется пожар.
Знай, пепелище – это возрождения предтеча».
9. Люди-перекрестки
С Вадимом я познакомился в гостях у нашей общей приятельницы с жизнеутверждающим именем Виолетта, художницы по призванию, дизайнеру по способу добывания денежных средств. В описании их взаимоотношений Вадим однажды использовал метафору: человек-перекресток. Через знакомство с такой личностью знакомятся и другие люди. Другими словами, это то самое рукопожатие, через которое возникают многочисленные связи с окружающим миром.
Наверное, в этом наблюдении есть толика истины, Вадим вообще славится своим острым глазом и способностью примечать неприметное. К этому следует добавить, что каждый человек, пожалуй, является таким перекрестком в той или иной степени. И не только перекрестком, случайным местом пересечения двух дорог, но и своеобразным учителем, активным участником дорожного движения. Даже тот, кто причинил тебе боль, может в итоге сыграть позитивную роль в твоей судьбе. Все, что ни делается, – к лучшему, если условный Кандид (то есть я, то есть мы все), если «я, ты, он, она» делаем правильные выводы и идем в заданном направлении. Лично мне греет душу тот факт, что через знакомство со мной нашел свою вторую половину мой замечательный друг Виктор, и теперь, кажется, они живут душа в душу. Или мысль эта является острой формой апофении?
На нашем с Вадимом перекрестке мы довольно быстро увидели друг в друге родственные души. Или правильнее сказать – сошлись характерами? Или, если по-юнговски, сработала синхрония? Кто знает, откуда возникает искра симпатии. Отчего, к примеру, многие женщины любят только мерзавцев? Повторяю эти слова Довлатова без его чрезмерной категоричности и под знаком вопроса, так как считаю его утверждение не голословным, но лишь отчасти верным.
Мои наблюдения выявляют тот же самый парадокс, в котором видится параллель – закон физики о плюсе и минусе, проявляющийся в разных агрегатных состояниях человеческой психики. Категоричность Сергея Донатовича, несомненно, была вызвана необходимостью гротесковой перспективы.
Без преувеличения то же самое высказывание уже не тянет на сатиру в должном масштабе. Добавить к сатирическому замечанию следует тот факт, что, обжигаясь один-два-три раза, многие люди все-таки приобретают некоторый навык разбирать себе подобных на добропорядочных особей и сволочей. Тот, кто не учится, повторяет ошибки, страдает, снова имеет возможность разобраться, снова обжигается – и так по кругу, пока не затвердеет глина в руках гончара провидения и не истощатся душевные силы испытуемого.
Как и Довлатов, я всегда считал себя человеком хорошим, со всеми вытекающими. Одно из лучших проявлений этих вытекающих последствий – везение на хороших, позитивных людей. Или это доказывает знак минуса перед моим численным значением? В любом случае нашу дружбу с Вадимом считаю подарком судьбы. И то, что дружба прошла проверку расстояниями и временем, доказывает ее настоящую суть.
Со времени нашего знакомства мы неоднократно виделись сначала в Петербурге, а после его переезда – в Москве, встречались в Крыму и в Праге, в Лондоне и Берлине. Всякий раз наши встречи отличались особой душевностью – тот редкий случай, когда и помолчать вдвоем нескучно, хотя молчать, как правило, не приходилось. Наши интересы во многом совпадают: музыка, индийская философия, история русского языка и русского народа.
Кроме того, как настоящий представитель династии военных, Вадим интересуется мировой историей, оружием, армейскими тонкостями, историей междоусобиц и милитаристских разборок с самых древних времен и до нашего времени. Порой кажется, что из него вышел бы отличный ученый в духе Льва Гумилева, не решись он заняться более прибыльным делом – маркетингом.
Вадим невысок, крепко сложен, в то же время неширок, голубоглаз, улыбчив, с легкой горбинкой на носу из-за перелома в детстве, легко сходится с людьми, так как искренне интересуется миром. К тому же он чрезвычайно словоохотлив.
10. Прага
За Пражским градом следят зорко,
выпячивая морды из стены, гаргульи —
оскалились, отпугивают страсти да напасти,
прищурившись, смотрят на ульи,
что у подножья косогора
натыканы рядами. Ну а люди-пчелы
среди старинных груд из камня
снуют, как муравьи бегут по тропам,
торопятся скорей захлопнуть ставни.
И ночь опустится над Влтавой,
прирученые лампы загорятся в окнах,
по черепице разбегутся блики,
как светлячки, что ищут солнце —
огни домов кричащих улиц
и важных фонарей,
пронзающих ночное покрывало
лучами незабудок, и они ликуют,
подставив темноте бездонные глазницы.
На Карловом мосту притихли звуки,
и статных воинов размыты очертания,
готических разрезов, башен
и чудны́х амфитеатров не видно более,
притихла жизнь, и только черный камень
покоится в туманных испарениях воды
непокоренной,
что чрез столетия течет и точит скалы
у Карлова моста, опоры Кафки-града —
изгиб неукротимой Влтавы.
11. Берлинская зима
Один из приездов Вадима врезался мне в память особенно отчетливо. Берлинская зима чем-то напоминает петербургскую. Снежный покров почти не держится. Выпавший снег либо самоуничтожается, как примерный бюргер, привыкший к порядку, либо приходит в полную негодность под воздействием усиленно разбрасываемых соли и гравия. В итоге остается мерзкая слякоть и неприятное ощущение, которое довольно точно отобразил один престарелый немец: «ферфлюхте швайнерай» – в дословном переводе «проклятое свинство». Вот такой лозунг на визитной карточке столицы Германии и встретил моих друзей в ту зиму.
Температура пляшет вокруг нуля. Сильный ветер, высокая влажность, серое небо – что еще необходимо человеку для ощущения пронизывающей тоски и непокидающего чувства холода? Думается, что Вадим и его жена Оля чувствовали себя как дома и, возможно, неоднократно пожалели, что не поехали в южном направлении. С другой стороны, если задаться целью и обложить себя теплым насыщенным общением, и в таких нетепличных условиях можно прилично развеяться. Чем они, собственно, и занимались.
После осмотра туристических достопримечательностей для галочки перешли к внедрению в берлинскую субкультуру – посещению клубов, пивнушек, стихийных концертов и выставок. Себя показали, других посмотрели – многочисленные впечатления от андеграундной жизни немецкой столицы обильно сдобрились задушевным разговором, пивом и нехитрыми закусками.
Вспомнив о перекрестке нашего знакомства, позвонили Виолетте, которая тут же принялась увлеченно рассказывать о своем последнем посещении Берлина. Среди прочего она настоятельно порекомендовала побывать в лабиринте андеграундной забегаловки под названием «У дикой Ренаты», которая, как всякое «эксклюзивное» заведение, открывается только по четвергам вечером, и то лишь на несколько часов.
Мы переглянулись. Вадим дежурным жестом посмотрел на часы. Сегодня как раз четверг. Ну что ж, если до сих пор вечер шептал: «Налей и выпей!» – теперь он настойчиво подталкивал нас в спины и приговаривал: «Это знак! Не упускайте шанса познать неизведанное». И, конечно, мы не заставили себя уговаривать.
О клубе «У дикой Ренаты» я, безусловно, много раз слышал. Этот клуб наряду с другим культовым заведением – «Бергхайн» – известен всем поклонникам электронной музыки, многодневных тусовок, однополой любви, бесконечных вечеринок и попросту любителям ярко прожечь молодость под грохочущие танцевальные ритмы. Абсолютной новостью оказалось то, что «У дикой Ренаты» имелся и некий потайной лабиринт в соседствующем с клубом баре.
Вообще, берлинское понятие бара или кафе на изломе веков – тема, требующая отдельной диссертации, если задаться целью подробно изучить это явление культуры. Любое мало-мальски подходящее помещение может быть переоборудовано в нехитрую пивнушку, причем выглядеть она чаще всего будет как стихийное нагромождение первых попавшихся под руку вещей, завалявшихся на чердаке у бабушки. Такой новоиспеченный бар обычно располагается в переоборудованной комнате с широким окном и дверью на первом этаже старого дома, построенного в начале двадцатого столетия. Мебель и прочие предметы интерьера привозят прямо с барахолки или блошиного рынка, добывают из подвала ремонтируемого дома или берут из квартиры умерших родственников. При всей невзрачности в такой обстановке есть и свой шарм, некая одомашненность пространства, неофициальная атмосфера, заявка на художественную мысль, особенно если таковая изначально присутствует в голове владельцев.
Именно в таком виде и предстал перед нами бар-забегаловка с непривычным для германоязычной среды именем «Рената». Аляповатая, сколоченная из досок барная стойка с отшлифованной столешницей, видавшие лучшие времена кресла и столики родом из ГДР, такого же происхождения шторки на окнах и лампы с потертыми абажурами красного цвета по углам. В довершение уютной атмосферы жилой комнаты 80-х годов рядом с барной стойкой красовался сваренный из листового железа камин, напоминающий большую печку-буржуйку. За открытой ажурной решеткой камина призывно мелькал огонь. Судя по обломкам дров, топили мелко напиленным горбылем. Если в тусклом свете промозглых зимних вечеров существовал рай, то мы в него определенно попали.
После долгих прогулок по неприветливым, ветреным, холодным улицам Берлина теперь можно было посидеть перед импровизированным камином в обстановке советского реализма незадолго до его трагического крушения, то есть вдобавок к уютному времяпровождению у огня получить еще и погружение в историю города или даже целой эпохи. Из контекста экскурсии во времена ГДР вырывал только лихой вид «бармена» и его приятельницы, которые являли собой типичных представителей альтернативного движения левых панков и сквоттеров, густо заселивших центральные районы Восточного Берлина после падения Стены.
Бармен – крепкий парень с пирсингом на лице и нечесаной копной волос на верхушке коротко стриженой головы. Густую поросль на его скальпе при должном усилии наверняка можно было сформировать в ирокез. Смятая кепка, заложенная в бутафорскую имитацию погона на джинсовой куртке-безрукавке поверх рваной толстовки, на шее видна часть цветной татуировки, двухдневная щетина и задоринка в глазах – отличительные черты берлинского неформала-полупанка. Называю его полупанком потому, что при всех соответствующих атрибутах и левых политических убеждениях все-таки отрицание и противопоставление себя социуму у такого человека отсутствует. За чрезвычайно редким исключением, это милейшие ребята со своим псевдокоммунистическим заскоком. Опять же приставка «псевдо-» здесь необходима лишь по причине отсутствия у этих левых «автономов» отчетливого представления о коммунизме как идее. В голове их, как правило, только несколько лозунгов вроде «Алес фюр але, бис алес але ист», которые и составляют основу их существования. В переводе это звучит примерно так: всё для всех, пока всё не всёкнется, то есть не закончится. Получается обрубленный постулат марксизма-ленинизма, одним словом. Каждому по потребностям… Без всяких встречных требований. Впрочем, кто в наше время живет без тараканов в голове? Пусть первый бросит в них камень и, без сомненья, получит хороший люмпеновский булыжник в ответ.
Для посещения лабиринта необходимо было обменять с десяток евро на специальные жетоны в виде старинной монеты. Коммунизм коммунизмом, а капиталистический настрой с денежными знаками никто не отменял. В ожидании приглашения в лабиринт мы скоротали время у открытой печки-камина за прохладительными напитками и теплой беседой, так что и идти уже никуда не хотелось.
12. Гадание по руке
Протяни мне свою ладошку,
посмотри на игру линий,
долгой дорогой или немножко
плыть на поверхности многоликой
осталось средь холмиков и бугорочков,
трещин, рытвин, развилочек, точек,
берегов рек, ручейков и прочих
неровностей в виде строчек?
На руках разливаются реки,
где-то русла их вместе сольются.
Две реки – ни одной прорехи,
обнимаются впадины, горы сойдутся.
Есть ли смысл в оврагах, расщелинах,
если линии в числа слагаются
и судьба (бороздами испещрена),
как на карте дорог, отражается?
Здесь ли мук и страстей вплетения?
Каждый шаг, как резцом, прописанный,
свод имен отпечатан вкраплением
в сеть сосудов подкожных тропинок страны,
чьи структуры в ткань встроены, и сюжет
в свод законов впечатан какой-то рукой,
поминутно сверяет, как сыграна роль
в каждой части трагедии «Сто лет в обед»,
повторяющейся много раз исподволь.
Что ж ходы нашей жизни, как в книге, расписаны,
картой жилок, морщинок и родинок в нас прорисованы?
Где механик, настроивший тот часовой механизм?
Ум трепещет желанием тайну раскрыть,
чтоб решение найти, варианты под/та/совывает:
это хаос,
природы кузница,
инстинкты, эволюция —
демагогией смыслы полнятся,
только линии сами рисуются,
складки в пальцы на пяльцах руки
без иголки вшиваются,
нитью тянутся, не беспокоятся.
Вам не надо искать – жизнь уже отпечатана,
линии на руке в слова сложатся,
ваша память произошла от отчаянной
попытки не ску/чн/кожиться.
* * *
Вариация на заданную тему
Не отношусь ни к одному из двух столетий,
принадлежу ни к одному из двух полов,
лишь музыке обязан, а иначе не ходил бы по планете,
и рифмам благодарен – верности доверчивых стихов.
Пою навзрыд, пишу в рассрочку еле-еле,
живу, чем бог подаст, и за пороки поднимаю тост —
жизнь в полусне. Что мир есть в самом деле?
Рождение, игра в страдание, люболь и смех, погост.
13. Тайны подземелья
Надо сказать, что за увлекательной беседой мы совершенно забыли причину нашего посещения «Дикой Ренаты» и потому взглянули на подошедшего к нам человека с некоторым недоумением. Небольшого роста коренастый «проводник» чем-то напоминал Паспарту из французской телеигры «Форт Боярд», хоть и был повыше ростом. Слегка сгорбленный, чисто выбритая голова, крупные черты лица и выразительный взгляд, – его внешность притягивала внимание в еще большей степени, чем старомодное облачение с намеком на Средневековье.
Правила посещения лабиринта были следующие: проходить его следует поодиночке, с пустыми карманами, незамутненной головой и чистым сердцем. Именно так он и выразился. После того как один из любопытствующих выходил обратно, в лабиринт мог идти следующий. Наш проводник попросил оставить кошелек, ключи и телефон на столике у друзей, а перед входом в лабиринт, проникновенно глядя в глаза и пожимая обе руки, еще раз наставлял: не пугаться, не задумываться и идти с чистым сердцем к выходу.
Дверь в лабиринт представляла собой безыскусно сколоченный из горбыля прямоугольник. Через щели в неровно приколоченных досках легко угадывался вход в подвальное помещение. Для того чтобы дверь открылась, надлежало опустить диковинную монету в специальную щель в стене, куда, видимо, было встроено специальное отмыкающее устройство. Сказано – сделано. С легкой душой и слегка затуманенным мозгом (что, кстати, помогало в борьбе с боязливостью и излишней задумчивостью) испытуемый спускался в неизвестность.
Всякое путешествие с пустыми руками неизбежно заставляет задуматься над своей ничтожностью. Так, например, потеряв портмоне с документами и банковскими картами, понимаешь, насколько каждый из нас зависим от этих кусочков бумаги и пластика. Неизвестность пугает в не меньшей степени, чем привлекает; чувство дискомфорта в такой ситуации обеспечено на сто процентов, так что расчет устроителей этой хитросплетенной забавы оправдался полностью.
На чувство дискомфорта накладывается ощущение легкой тревоги, поскольку обшарпанные ходы лабиринта освещены тусклым мерцающим светом, а отдельные комнаты наполнены арт-объектами в стиле сюрреализма вроде кукол в стеклянных емкостях, символизирующих уродцев из Кунсткамеры.
Впрочем, первые двадцать минут любопытство и интерес к новому, неизведанному пространству уверенно побеждает любые сомнения и тревожные отголоски неугомонных мыслей. Однако вскоре внутреннее беспокойство начинает нарастать, и уже невольно ловишь себя на мысли, подгоняющей тебя к выходу из замкнутой, одинокой атмосферы холодного подвала. Так что испытуемый уже усилием воли заставляет себя не торопиться, чтобы не пропустить главное.
Главной изюминкой аттракциона я видел посещение «черной комнаты», о которой вскользь упомянула Виолетта, когда вкратце описывала свои впечатления от «Дикой Ренаты». Никакой черной комнаты я, однако, в сюрреализме окружающего меня лабиринта не обнаружил. Разбитые телевизоры, размалеванные абстракционистские полотна, нелепо сваренные скульптуры-металлоконструкции, лестница для перехода из одного помещения в другое, похожая на декорацию к фантастическому фильму про космолет – в общем и целом забавные инсталляции, достойные музея современного искусства. И ничего, напоминающего замкнутое пространство «черной комнаты».
Подойдя наконец к выходу – точно такой же небрежно сколоченной двери, как и на входе, – остановился в замешательстве. А как же тайна Синей бороды? Когда и где я пропустил эту заманчивую тайну? На каком повороте? Устройство потайного лабиринта оказалось вполне предсказуемым: запутаться в коридорах и комнатах, по большому счету, было невозможно. Значит, что-то я недосмотрел, где-то проявил невнимательность. Решив во что бы то ни стало найти черную комнату, я развернулся и принялся обыскивать лабиринт в обратном порядке. Через некоторое время замкнутое пространство подвала начало действовать на меня гнетуще, и, плюнув на свой изначальный план, я выбрался обратно в бар, так и не обнаружив искомого.
Следующей ушла в полумрак неизвестности подполья Оля, но, к нашему удивлению, очень скоро вернулась к столику. Пожала плечами – ничего особенного: сюр он и есть сюр, можно было и не тратиться на баловство.
Вадим заходил в катакомбы в приподнятом настроении. Видимо, он рассчитывал задержаться на «экскурсии» не дольше своей жены, а в итоге пробыл там дольше всех. Надо ли говорить, что его долгое отсутствие меня и в первую очередь Олю не на шутку обеспокоило. «Не случилось ли чего» – недоуменно переглядывались мы с ней, задавая друг другу немой вопрос. «Нет же, – успокаивал я ее, хотя сам был не вполне уверен в своих словах, – наверняка засмотрелся на какой-нибудь арт-объект. К тому же у них здесь везде камеры. Видела, как наш Паспарту ловко возникает каждый раз, как только кто-то выходит из лабиринта?»
Через сорок минут после исчезновения Вадима мы все же решили порасспросить аборигенов о тайнах подземелья и подозвали бармена к столику. Тот заверил, что опасения наши беспочвенны. «Не обман ли это, не ловушка ли для доверчивых туристов, – переглянулись мы с Олей, – не пора ли устроить переполох?» Однако бить тревогу не пришлось. Вадим все-таки объявился – бледный, взъерошенный, с кривой улыбкой на лице. Он с облегчением плюхнулся в свое кресло и жадно выпил полбутылки пива.
– Друзья мои, вы не представляете, что я сейчас испытал. Это было самое настоящее испытание!
– Что случилось? Неужели…
– …в самом деле все качели погорели? – с какой-то горечью ухмыльнулся он. – Дайте передохнуть. Короче, шел я по лабиринту, рассматривал себе объекты, веселился, пока не попал в черную комнату. Где-то в самом конце, знаете, когда уже хочется поскорее выбраться наружу, попадаешь в абсолютное темное помещение. То есть вообще нет ни малейшего намека на свет. И просто на автомате начинаешь паниковать, потому что дальше можно двигаться только на ощупь. Обратного хода нет, дверь не открывается. Вытягиваешь руки, медленно идешь вперед и… упираешься в стену. Думаешь: что за черт?! Караул, замуровали!!! Пытаешься успокоить дыхание, собрать мысли. Выдыхаю, начинаю двигаться вдоль стены в поисках проема. И вдруг чувствую под рукой на стене чье-то лицо…
– …И тут я обосрался, – нашел уместным пошутить я, чтобы отогнать налипающую на воображение жуть. Оля сидела с каменным лицом и в ужасе смотрела на мужа. Вадим криво улыбнулся и сделал еще один большой глоток пива:
– Да вроде бы я даже не испугался. Не знаю, состояние было такое крайне напряженное. Мозг лихорадочно работает, ищет решения. Говорю сам себе вслух: «Так, зашибись, приехали!» Короче, жутко было и тоскливо. Блин, хрен знает сколько я там пробыл. По ощущению – вечность. Уже и паниковать не хочется, думаешь, скорей бы это закончилось. И когда мозг сдался, как сквозь туман слышу внутренний голос: «Нагнись». И точно! Нашел проем в нижней части стены и вырвался на свет. Офигеть, вы не представляете, какое чувство облегчения я испытал. Это просто невыразимо. Я сейчас себя чувствую абсолютно счастливым.
Мы не могли удержаться от смеха, глядя на искреннее лицо Вадима, на котором отражалось неподдельное чувство облегчения после долгой изнурительной дороги. Сюрреализм его описаний вызвал во мне воспоминания о мучительных блужданиях главного героя в рассказе Грина «Крысолов». Я признался, что и сам искал черную комнату, поскольку о ней вскользь упомянула Виолетта, но так и не нашел. Удивительно, что и Оля не попала в нее, а очень быстро преодолела закоулки подземелья без видимых затруднений. Вот уж действительно поразительная разница в восприятии окружающего чужеродного мира. В этом виделась какая-то закономерность…