- -
- 100%
- +
Пролог
Вы когда-нибудь чувствовали, как рвётся душа? Не метафорически, по-настоящему, на физическом уровне, когда предательство пронзает вас раньше, чем пуля? Холодное лезвие ножа в спине - это почти милосердие по сравнению с осознанием, что этот нож вонзил тот, кому ты доверял свою жизнь. Яд предательства растекается по венам гораздо медленнее крови, он отравляет каждую клетку, каждое воспоминание, каждый совместно прожитый день. Если вы никогда не испытывали этого, то молитесь, чтобы и не испытывать. Хотя, в этом мире молитвы давно никто не слышит.
Десять лет назад планета Земля стала почти непригодной для жизни. Не из-за стихийных бедствий или каприза природы, а из-за амбиций горстки людей, возомнивших себя богами. Правители разных стран развязали войну, которая за три недели уничтожила 97% населения. Ядерные грибы расцвели над мегаполисами, словно чудовищные цветы смерти, а радиоактивный пепел засыпал поля, реки и надежды выживших. Те, кто уцелел, быстро поняли: главный враг теперь не радиация и не голод, а другие выжившие.
Я смог выжить. Мне повезло - или не повезло, это как посмотреть. Четыре года я скитался по выжженным пустошам, питаясь консервами из разграбленных бункеров и фильтруя воду через самодельные угольные установки. А потом я решил собрать на руинах старого мира команду, считай семью
Три года мы жили как семья. Делили последнюю банку тушёнки на семерых, укрывали друг друга от радиоактивных ливней, вытаскивали из передряг, из которых поодиночке не выбрался бы никто.
Я знал их страхи, их мечты, их шрамы на теле и душе.
Я верил каждому из них.
Я ошибался.
Задание от поселения выживших в Иркутске звучало просто: разведать активность банды, обосновавшейся в руинах Ангарска, и по возможности ликвидировать их главаря. За это нам обещали годовой запас медикаментов и доступ к подземному источнику чистой воды - неслыханное богатство по нынешним временам. Мы готовились неделю: проверяли оружие, распределяли припасы, отрабатывали пути отхода. Я помню тот вечер перед выходом, мы сидели у костра в заброшенном депо, и команда все время говорила о том, как мы заживём, когда получим награду. Кто-то смеялся, кто-то ворчал о беспечности, а я смотрел на них и чувствовал то, что, наверное, называют счастьем.
Вылазка пошла не по плану с самого начала. Данные разведки оказались катастрофически неверными: вместо небольшой группы мародёров мы столкнулись с хорошо организованным отрядом из тридцати человек. У них были пулемёты, гранаты и даже армейский бронетранспортёр, приспособленный для передвижения по руинам. Они ждали нас.
Бой начался внезапно, первая же очередь прошила воздух там, где секунду назад стоял я. Мы рассредоточились за бетонными обломками, отвечая короткими очередями. Визг рикошетов, грохот взрывов, крики раненых - всё это смешалось в оглушительную какофонию. Я прикрывал отход товарища, когда первая пуля ударила в живот. Тупая, невыносимая боль, заставившая согнуться пополам. Вторая вошла ниже рёбер, разрывая внутренности. Третья раздробила бедренную кость, и я рухнул лицом в радиоактивную пыль, захлёбываясь кровью и болью.
Я видел, как они переглянулись. Видел этот взгляд - быстрый, почти неуловимый обмен пониманием между теми, кого считал братьями и сёстрами. Один из них что-то коротко бросил остальным, и они начали отходить. Сначала они забрали мой автомат - просто выдернули из ослабевших пальцев, даже не взглянув в глаза. Потом сняли с моего пояса подсумок с патронами. Через две минуты меня оставили истекать кровью на грязном бетоне, без оружия, без надежды, без единого шанса.
Я кричал им вслед проклятия. Такие грязные, чёрные слова, которые, наверное, не произносили даже те, кто начал ядерную войну. Я желал им смерти, мучительной, долгой, такой же, какой умирал сам. Они уходили, не оборачиваясь, а мой голос слабел с каждым словом. Боль начала отступать, а это плохой признак. Организм сдавался. В глазах мутнело, краски мира тускнели, звуки становились глуше. Я слышал, как бандиты переругиваются неподалёку, спорят, добить меня сейчас или оставить подыхать. Сознание ускользало, и последняя мысль была почти умиротворённой: «Ну вот и всё. Мама, Папа, я иду к вам».
Глава 1. Новое начало
Я умер? Странно, но боль никуда не делась - тупая, пульсирующая, напоминающая о себе при каждом вдохе. Медленно, преодолевая сопротивление налитых свинцом век, я открыл глаза. Мир расплывался мутными пятнами, постепенно обретая очертания. Небольшая комната, освещённая лишь тусклым огоньком керосиновой лампы. Письменный стол, заваленный какими-то бумагами. Стул с потрескавшейся деревянной спинкой. Платяной шкаф, старый и рассохшийся. Стены из грубого камня, покрытые пятнами влаги и мха. Я в подвале? В пещере? В могиле?
За дверью раздались шаги - размеренные, уверенные, неторопливые. Кто-то приближался. Инстинкт, выработанный годами выживания, сработал быстрее разума: я сомкнул веки и замер, восстанавливая картину по звукам. Скрип дверных петель. Шаги уже в комнате. Остановились прямо надо мной. Запах - странная смесь металла, старой ткани и каких-то трав.
- Можешь не притворяться, - произнёс голос. Спокойный, с лёгким акцентом. - Я видел, как ты очнулся. Сознание возвращается к тебе уже несколько минут.
Я открыл глаза и встретился взглядом с человеком, которого меньше всего ожидал увидеть в радиоактивных пустошах Сибири. Передо мной стоял японец. Настоящий. Не метис, не потомок эмигрантов - в его чертах читалась чистая, древняя кровь страны, которую, по слухам, стёрли с лица земли в первые дни войны. На него было сброшено больше боеголовок, чем на любую другую нацию - месть за старые обиды, помноженная на страх перед технологическим превосходством. Я был уверен, что японцев не осталось в мире. Но вот он стоит, в тёмно-синем кимоно с серебряной вышивкой, с катаной на поясе, с собранными в хвост седыми волосами и длинной, ухоженной бородой. Его глаза смотрели на меня с внимательным, изучающим спокойствием.
- Кто... кто вы? - слова давались с трудом, горло саднило от сухости. - Где я нахожусь? Что произошло?
- Не перенапрягайся, - он придвинул стул к моей кровати и сел, сложив руки на коленях. - Меня зовут Фудо Такахаси. Ты в моём убежище, примерно в двадцати километрах к востоку от Ангарска. Я нашёл тебя среди трупов на том заводе. Бандиты спорили, добить тебя или оставить на потеху радиоактивным мутантам. Их спор я разрешил быстро. Семерых убил сразу, восьмого допросил. Твоих товарищей среди них не было, они успели уйти.
Я молчал, переваривая информацию. Незнакомец спас меня, перебив целую группу вооружённых мародёров, и теперь сидит передо мной так, будто обсуждает погоду.
- У меня к тебе вопрос, - продолжил Такахаси, и его тон стал жёстче. - Почему ты пошёл без оружия, в одиночку, против двадцати вооружённых бандитов? Самоубийство? Глупость? Или тебя кто-то заставил?
- Не в одиночку, - выдавил я, чувствуя, как вместе со словами поднимается из глубины души горькая желчь. - Я был с командой. Задание - ликвидация главаря банды. Но по прибытии мы попали в засаду. Данные разведки оказались ложными. В ходе перестрелки я получил три пулевых ранения. Два в живот, одно в бедро. И тогда мои товарищи, мои «друзья», моя «семья» - забрали моё оружие, мои припасы, мои медикаменты и ушли. Просто развернулись и исчезли, оставив меня истекать кровью на грязном бетоне.
Я замолчал, чувствуя, как ненависть сжимает горло сильнее, чем любая физическая боль.
- Эти твари не заслуживают жизни, - произнёс я тихо, почти шёпотом. - Я найду их. Я убью их всех. Медленно. Чтобы они чувствовали то же, что чувствовал я. Чтобы они молили о смерти так же, как молил я. Я не хочу обременять вас своим присутствием. Как только смогу стоять на ногах, то покину ваше убежище.
Такахаси выслушал меня молча, ни разу не перебив. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то похожее на понимание.
- Тебя предали, - сказал он наконец. - Я читаю это в твоих глазах, в твоём голосе, в дрожи твоих пальцев. Я видел такой взгляд раньше. Много раз. В зеркале. Я знаю, что ты собираешься делать. И я предлагаю тебе помощь.
- Помощь? - я усмехнулся, и усмешка вышла горькой. - С чего бы вам помогать мне? Вы меня не знаете. Я для вас никто. Или вы хотите что-то взамен?
- Ничего, - ответил он просто. - Совершенно ничего. Я помогаю, потому что могу. За десять лет, что я странствую по этим мёртвым землям, я спас множество людей. Но лишь немногих я звал в ученики. У тебя есть то, что встречается редко - воля. Я вижу её. Она горит в тебе, несмотря на боль, несмотря на предательство, несмотря ни на что. Оставайся здесь. Учись у меня. Я обучу тебя боевым искусствам, владению холодным оружием, тактике скрытного боя. Всему, что поможет тебе осуществить задуманное.
Я долго смотрел на него, пытаясь найти подвох. В мире, который пережил ядерную войну, никто ничего не делает просто так. Альтруизм вымер вместе с цивилизацией. Но в глазах старика не было лжи. Или он был настолько хорошим актёром, что распознать обман не смог бы никто.
- Хорошо, - сказал я наконец. - Я согласен.
Такахаси приподнял бровь, явно удивлённый столь быстрой капитуляцией.
- Я ожидал большего сопротивления или хотя бы вопросов.
- Вопросов у меня много. Но ответы могут подождать. Я хочу одного, мести. Если вы можете научить меня делать это эффективно, то я готов учиться.
- Тогда слушай моё первое правило, ученик, - старик поднялся со стула и направился к двери. - Месть - это не цель. Это побочный эффект дисциплины. Запомни это. Через неделю, когда твои раны затянутся, мы начнём тренировки. А пока отдыхай и набирайся сил, они тебе понадобятся.
Он вышел, оставив меня наедине с мыслями и тусклым светом керосиновой лампы. Незнакомец - нет, теперь уже учитель, спас меня, предложил кров и обучение. Зачем? Какова его настоящая цель? И почему японец, переживший уничтожение своей страны, так свободно говорит на русском? Ответов пока не было. Но я знал одно: когда мои раны заживут, я начну путь к своей мести. И я знал, где искать предателей, они шли на Сахалин, к побережью, где, по слухам, существовало крупное поселение выживших. Долгий путь. У меня будет время подготовиться.
НЕДЕЛЮ СПУСТЯ
Утро началось с привычной боли - тупой, фоновой, ставшей за последние дни почти родной. Раны затянулись на удивление быстро; то ли у старика были хорошие медикаменты, то ли мой организм цеплялся за жизнь с отчаянием обречённого. Я стоял на небольшой поляне, окружённой мёртвым лесом. Деревья здесь были не зелёными, а серыми, мутировавшими, искорёженными радиацией, но всё ещё живыми в своём уродливом существовании. Небо над головой было затянуто вечной свинцовой пеленой, сквозь которую даже в полдень пробивался лишь призрачный, болезненный свет.
Одели меня в то, что Такахаси смог найти в своих запасах: свободные серые штаны из плотной ткани, чёрную футболку с длинным рукавом и лёгкие кеды. Странно, обувь была почти новой, моего размера. То ли у старика был настоящий склад трофейного имущества, то ли... впрочем, я решил не задавать лишних вопросов.
Сенсей стоял напротив меня и что-то записывал в небольшой кожаный блокнот. Он был одет в то же кимоно, что и при нашей первой встрече, но теперь я замечал детали: потёртости на рукавах, аккуратно заштопанные разрезы, выцветшие участки ткани. Одежда была старой. Очень старой. Как и её владелец.
Через пять минут ожидания он убрал блокнот во внутренний карман и поднял на меня взгляд.
- Сегодня у нас большой план, - произнёс он. Голос звучал буднично, словно мы обсуждали список покупок, а не тренировку, которая изменит всю мою жизнь. - Я оценю твои текущие физические кондиции, выносливость, скорость реакции и болевой порог. К концу дня составлю индивидуальный график тренировок. Ты готов?
- Готов, - кивнул я, хотя внутри шевельнулось смутное беспокойство.
- Тогда не будем терять время. Разминка: сто отжиманий, сто приседаний и три километра бега. Вперёд.
То, что последовало за этими словами, я не могу назвать иначе как адом. Но адом целенаправленным, продуманным, методичным. Такахаси гонял меня до состояния, когда лёгкие горели огнём, а мышцы отказывались подчиняться. Он не кричал и не угрожал, он просто спокойно говорил «продолжай», и в этом спокойствии было больше власти, чем в любых угрозах. Когда я падал без сил, он давал мне ровно тридцать секунд на восстановление и снова командовал начинать. На второй час тренировки я возненавидел его. На третий, возненавидел себя. На четвёртый, перестал чувствовать вообще что-либо, превратившись в механизм, выполняющий приказы.
Особенно тяжело давались спарринги. Если физические упражнения просто изнуряли, то учебные бои были откровенным избиением. Сенсей двигался с грацией, которую я раньше видел только в фильмах о боевых искусствах. тех фильмах, что крутили до войны, когда ещё работало электричество и существовали кинотеатры. Его удары были точны и безжалостны. Он не калечил меня всерьёз, но каждое попадание оставляло синяк размером с кулак. Через неделю моё тело превратилось в сплошной сине-фиолетовый узор. Через месяц синяки начали появляться реже, я учился уклоняться. Через три, я уже мог продержаться против него целых тридцать секунд, и это казалось огромной победой.
Были и другие уроки. Такахаси учил меня японским традициям , не просто формальностям, а глубинному смыслу, стоящему за каждым жестом и ритуалом. Я учился есть палочками, правильно сидеть в сэйдза, складывать одежду и оружие. Учился медитировать перед тренировкой и после неё, очищая разум от лишних мыслей. За каждую ошибку следовало наказание, удар бамбуковой тростью по плечам или спине. Не больно в физическом смысле, а больно в смысле унижения, которое я, как выяснилось, переносил гораздо хуже.
- Твоя гордость - твой главный враг, - говорил сенсей после очередного такого наказания. - Гордость заставляет недооценивать противника. Гордость ослепляет. Гордость убивает. Запомни это, ученик.
Я запоминал. Я впитывал каждое слово, каждое движение, каждый урок, потому что знал, это единственный путь к моей цели. Месть стала для меня не просто желанием, а религией. Я представлял лица предателей каждую ночь перед сном и каждое утро после пробуждения. Я прокручивал в голове их смерть десятками разных способов, и это давало мне силы подниматься с кровати и идти на очередную изнурительную тренировку.
Через полгода Такахаси объявил, что мне предстоит испытание.
- Ты неплохо освоил базовые техники, - сказал он, стоя у стола с разложенным на нём оружием. - Но тренировка отличается от реального боя, как детский рисунок от картины мастера. Сегодня ты вернёшься туда, где чуть не умер. В лагерь бандитов. И покажешь, чему научился.
Я молча кивнул и начал собираться. Учитель разрешил мне выбрать оружие, но поставил условие: никакого огнестрела. Только катана, только армейский нож, только мои навыки. Я надел тёмную, не отражающую свет одежду, которую сшил сам под его руководством, проверил крепление клинка и выдвинулся в путь.
Дорога до алюминиевого завода заняла всего двадцать минут. Полгода назад этот же путь я преодолел бы за час с лишним, постоянно останавливаясь, чтобы перевести дух. Теперь же мои ноги, привыкшие к двадцатикилограммовым утяжелителям, которые сенсей запрещал снимать даже во время сна, несли меня с лёгкостью, почти невесомостью. Лес мелькал мимо серыми стволами, и я чувствовал себя хищником на охоте.
Лагерь предстал передо мной во всей своей уродливой функциональности. Алюминиевый завод, огромное трёхэтажное здание с выбитыми окнами и закопчёнными стенами, был окружён бетонным забором, укреплённым мешками с песком и самодельными сторожевыми вышками. Шесть вышек. На каждой по двое часовых. Значит, двенадцать целей по периметру. Плюс неизвестное количество внутри. Минимум тридцать человек - это если верить разведданным, которые в прошлый раз чуть не стоили мне жизни.
Я спрятался за толстым стволом мутировавшего дерева и оценил ситуацию. Время работало на меня: начинало смеркаться, и тени удлинялись, создавая естественное укрытие. Я достал нож из ножен, прикинул расстояние до ближайшей вышки. Метров пятнадцать. Ветер северный, слабый, поправка минимальная. Сенсей учил меня метать ножи сотни раз, пока я не начал попадать в монету с двадцати шагов. Пора проверить этот навык в реальном бою.
Бросок, первый часовой оседает без звука, нож торчит точно из глазницы. Я перемахнул через забор в три движения, используя выступы бетона, и приземлился с той стороны бесшумно. Тело второго часового ещё не начало падать, когда я перерезал ему горло. Всё заняло меньше пяти секунд. Двое готовы. Осталось как минимум двадцать восемь.
Тревогу подняли только через десять минут, когда я уже проник в главное здание и успел снять ещё пятерых. Сирена, ручная, с динамомашиной, взвыла над заводом, заставив меня усмехнуться. Хорошо. Пусть бегут, пусть суетятся. Страх делает людей глупыми, а глупых людей убивать легче.
То, что последовало дальше, сложно назвать боем. Это была бойня. Бандиты, привыкшие полагаться на численное превосходство и грубую силу, оказались совершенно не готовы к противнику моего уровня. Они бросались на меня толпами, мешая друг другу, размахивая ножами и дубинками, в то время как я двигался среди них словно тень. Катана пела в моих руках, оставляя за собой кровавые дуги. Отрубленные конечности, распоротые животы, раскроенные черепа, всё смешалось в один непрерывный поток движения и смерти. Я не чувствовал ни страха, ни ярости, ни удовлетворения. Только холодную концентрацию, которую так долго вбивал в меня сенсей.
Через полчаса всё было кончено. Я стоял посреди главного цеха, окружённый тем, что раньше было людьми, а теперь стало просто биологической массой. Запах крови и внутренностей стоял такой густой, что его, казалось, можно было потрогать руками. Где-то капала вода из проржавевшей трубы, и этот размеренный звук был единственным, что нарушало мёртвую тишину.
Почти единственным. Потому что один противник ещё оставался жив.
Он стоял спиной к стене в дальнем конце цеха, судорожно сжимая в руках охотничий нож. Совсем молодой парень, лет двадцати, не больше. Его лицо было белым как мел, а глаза безумно метались по помещению, пытаясь осознать масштаб произошедшего. Он видел, как я расправился с его товарищами. Видел каждую смерть и теперь ждал своей очереди.
Я медленно подошёл к нему, остановился в трёх шагах. Посмотрел на катану, клинок был покрыт кровью до самой рукояти. Затем, не торопясь, аккуратно положил оружие на бетонный пол. Встал в боевую стойку и сказал спокойным голосом, тем самым, которым сенсей обычно отдавал мне приказы:
- Нападай.
Парень колебался несколько секунд, которые, наверное, показались ему вечностью. Затем, издав какой-то отчаянный, полузадушенный крик, рванулся вперёд с ножом. Я уклонился легко, почти лениво. Колено вонзилось ему в солнечное сплетение, заставив согнуться пополам. Противник рухнул на колени, хватая ртом воздух, а я сделал короткий шаг вперёд и обрушил ногу сверху. Хруст черепа прозвучал в тишине как выстрел. Тело завалилось набок, дёрнулось пару раз в конвульсиях и затихло.
Я подобрал катану, тщательно вытер клинок об одежду одного из трупов и пошёл к выходу. Испытание закончилось. Я выжил. Я победил. Но, как ни странно, никакого ликования не было. Только усталость. Только голод. И только мысли о том, что предатели, укравшие мою жизнь, всё ещё дышат где-то там, на пути к Сахалину.
ЧАС СПУСТЯ
- Ты справился, - Такахаси сидел за своим столом, подперев подбородок рукой. Керосиновая лампа освещала его морщинистое лицо, отбрасывая причудливые тени на каменные стены. - Я наблюдал издалека. Твоя техника всё ещё несовершенна, но в целом достойно.
Я стоял перед ним, всё ещё в пропитанной чужой кровью одежде, чувствуя, как адреналин медленно покидает тело, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах.
- Было одно замечание, - продолжил старик, и его голос стал строже. - Ты использовал нож, метнув его в часового. Мы договаривались - никакого метательного оружия. Только катана и рукопашный бой.
- Прошу прощения, сенсей, - я склонил голову. - По-другому было нельзя. Если бы я атаковал людей на вышках в лоб, тревогу подняли бы раньше, и вся операция пошла бы иначе.
- Я знаю, - неожиданно усмехнулся Такахаси. - Именно поэтому я и не наказываю тебя. Ты использовал не огнестрельное оруже, а метательный нож, инструмент, который тоже требует мастерства. И ты применил его эффективно. В реальном бою, в отличие от тренировки, важна победа, а не чистота стиля. Ты меня понял?
- Да, сенсей.
- Отдыхай. Завтра продолжим тренировки. Твои настоящие враги ещё далеко и у тебя есть время стать сильнее.
Я поклонился и вышел. Через несколько минут я был уже в своей комнате, той самой, где очнулся после ранения. Дрожащими от усталости руками достал из ящика стола старую, потрёпанную фотографию. Ту самую, которую носил с собой досамого Иркутска. Снимок был сделан несколько лет назад, после одной из особенно удачных вылазок. На нём стояла вся группа, а в центре — голубоглазый брюнет с широкой улыбкой на лице. Тот, кем я был. Тот, кого они оставили умирать.
Я долго смотрел на фотографию. Потом перевернул её. На обороте химическим карандашом было выведено: «Лучшая команда. Вылазка №23. Мы справились».
Справились. Да, они справились. Справились без меня. Бросили истекать кровью и пошли дальше своей дорогой, как будто меня никогда и не было в их жизни.
Пламя лампы дрогнуло от сквозняка, и тени на стенах затанцевали быстрее. Я аккуратно положил фотографию обратно в ящик, закрыл его и погасил свет.
Месть - это блюдо, которое подают холодным. Но я не собирался ждать, пока оно остынет само. Я собирался заморозить его собственными руками. И когда мои бывшие товарищи увидят меня на пороге своего нового дома, там, на далёком Сахалине, они поймут, что ошиблись. Они поймут, что предательство не прощается. И они заплатят за свою ошибку самой страшной ценой, какую только можно вообразить.
Я заснул без сновидений, а наутро снова стоял на поляне, сжимая в руках катану, и слушал спокойный голос сенсея, отсчитывающего очередные сто ударов. До Сахалина было ещё далеко. Но я уже вышел на тропу войны.
Глава 2. Рыбный остров
Два года. Семьсот тридцать дней с того момента, как я, истекая кровью на грязном бетоне, впервые услышал спокойный голос Фудо-сенсея. Семьсот тридцать дней боли, пота и дисциплины, превратившей сломленного предательством человека в нечто иное, в нечто опасное. Я впитал каждую каплю знаний, которыми обладал старый мастер. Он научил меня не просто убивать, он научил меня быть невидимым, чувствовать опасность затылком, читать людей по движениям зрачков и микромимике. Он выковал из меня оружие. И теперь этому оружию предстояло настигнуть свои цели.
«Команда» наверняка уже забыла меня. Похоронила в своей памяти под слоем новых забот, новых сделок, новых предательств. Два года достаточный срок, чтобы стереть из памяти лицо того, кого оставил подыхать. Тем лучше. Тем слаще будет их удивление, когда прошлое материализуется перед ними в виде клинка, вспарывающего горло.
Прощание с сенсеем вышло коротким, под стать всей нашей жизни последних двух лет. Мы стояли на той же поляне, где начались тренировки, только теперь серые деревья были припорошены радиоактивным пеплом, а ветер доносил с востока слабый запах гари. Такахаси выглядел постаревшим или мне просто казалось, потому что я впервые за долгое время посмотрел на него не как на непогрешимого мастера, а как на обычного человека.
- Ты готов, - произнёс он. Не вопрос, а утверждение. - Всё, чему я мог научить, ты усвоил. Остальное придёт с опытом, ну а если не придёт - тогда ты умрёшь.
- Я не умру, сенсей. Пока нет.
Он слабо усмехнулся в бороду и неожиданно отвесил мне два лёгких подзатыльника, совсем как в первые месяцы тренировок, когда я путал стойки или неправильно держал клинок.
- Это чтобы не зазнавался, - пояснил он. Затем, помедлив, отстегнул от пояса катану в потемневших от времени ножнах и протянул мне обеими руками. - Возьми. Это фамильный клинок рода Такахаси. Ему больше трёхсот лет. Он прошёл со мной через войну, через радиацию, через смерть моей семьи и моей страны. Теперь он послужит тебе.
Я принял оружие с поклоном, чувствуя тяжесть не только металла, но и истории, вложенной в этот клинок. Слова благодарности застряли в горле — да они и не требовались. Мы оба понимали, что этот момент значит.
- Иди, - сказал старик. - И помни: месть это блюдо, которое подают холодным, но повар не должен замёрзнуть насмерть. Останься человеком. Хотя бы попытайся.