Черновик вечности. Стихотворения

Это не сборник стихов. Ну, то есть формально, конечно, сборник. Но по сути — это просто записная книжка, которую я таскал с собой последние несколько лет. Писал на обрывках, в телефоне, иногда на салфетках, когда в голову вдруг что-то приходило. Писал утром, когда ещё не проснулся, и вечером, когда уже не мог уснуть. Писал в поездах, в чужих городах, на даче, где нет интернета, и в бетонных коробках, где его полно, но нет ничего другого.

Здесь нет великих мыслей. Или есть, но я не знаю, великие ли они. Просто мне хотелось запомнить, как пахнет осенняя изба, как скрипит старый вокзал, как кто-то, кого ты любишь, молчит в трубку. И как всё-таки странно устроена жизнь — она то хлещет тебя по лицу, то вдруг гладит по голове, и ты стоишь и не понимаешь: плакать или улыбаться.

Я не поэт. Я просто человек, который иногда пишет стихи. Если вам покажется, что где-то слишком громко или слишком темно — простите. Это не я, это погода за окном или настроение, которое пришло и не ушло до утра.

Читайте медленно. Можно пропускать, если не заходит. Можно перечитывать, если вдруг зацепило. Эти стихи не требуют внимания — они просят тишины.

А я просто рад, что вы их открыли. Спасибо, что заглянули.

Ваш автор.

Деревушка

За рекой, где ракиты склонились к воде,

Где тропинка бежит по росе к лебеде,

Притаилась деревня в двенадцать дворов

Под присмотром седых от дождей топоров.

Пахнет хлебом и дымом из низкой трубы,

Стережёт тишину частокол у избы.

Кот на лавке свернулся ленивым клубком,

Занавеска колышется под сквозняком.

Только утки галдят, перейдя на брод,

Только старая бабка полощет омёт,

Только яблоко глухо упало в траву —

Нарушая полей полевых синеву.

Ни застав, ни вокзалов, ни спешки людской —

Лишь колодец с поникшей от влаги рукой,

Да дорога, петляя меж ржи и жнивья,

Говорит: «Здесь начало, а дальше — края».

Здесь и время другое течёт, как река:

Словно кружится в банке парного молока.

И, присев на крылечке в вечернюю тьму,

Понимаешь: ты дома, и рад самому.

Деревенская дорога

Вьётся лента в поле далеко,

Вся в ольховых кустах и осинках.

Где ты, юность моя, где ты, око,

что глядело в рассветные льдинки?

По утрам, когда росы легли,

босиком я бежал по проулкам.

А теперь — лишь пыль да кони

вдаль везут мои думы-заулка.

Ни гармошки, ни девок в платках,

всё затихло, забылось, остыло.

Только ветер в берёзовых ветках

всё по-прежнему плачет уныло.

Я бы вышел на луг у реки,

где когда-то пасли мы телят.

А теперь там одни камыши

да туманы на зорьке висят.

Может, где-то за дальней межой

друг мой старый в соломе не спит?

Только годы прошли полосой,

и никто уж под вечер не пьёт,

не поёт, не зовёт, не грустит.

Эх, дорога, ты пылью зовёшь,

ты зовёшь в те края, где всё было.

Но не вымолвить мне теперь ложь —

там осталась лишь та, что любила.

Занесло её время, как снег,

замело все следы под оконцем.

Только плачет в избе тусклый свет

над моим одиноким оконцем.

И стою я, гляжу в полутьму,

и не знаю, что делать мне с болью.

Только ветер поёт: «Пойми, пойму —

всё пройдёт, даже горькое поле».

Вопреки

Вопреки ноябрю и осенней тоске,

Вопреки застарелой и вязкой молве,

Что твердит: «Всё проходит, и ты проходи»,

Я скажу: «Посмотри, как горят впереди

Золотые огни, и дымится листва.

Это время ещё не сказало слова,

Это мы не допели последний куплет».

Ничего, что в карманах осталось монет

Только-только на хлеб да на кружку тепла.

Посмотри, как земля этой ночью спала,

А теперь пробудилась в росе и лучах.

Это значит — надежда ещё на плечах,

Это значит — мы будем смеяться и жить,

Кофе чёрный варить, огород ворошить,

Целоваться взасос под апрельским дождём

И не думать о том, что случится потом.

Сколько дали небесной в размытом окне!

Сколько света в случайной лесной тишине!

Даже если судьба подставляет подножку,

Я пою не в миноре, а лишь понарошку.

Настоящая музыка — это прибой,

Это шёпот травы над моей головой,

Это сердца упрямый, нестихнувший стук.

Не сдаётся ни поле, ни лес, ни мой друг.

И покуда над крышами кружит звезда,

Я твержу, как молитву: «Ещё не беда.

Это просто пауза перед рассветом,

Это мы согреваем ладони при этом

И улыбку храним, как в копилке пятак».

Будет всё хорошо.

Это именно так.

С добрым утром

С добрым утром, веснушки на стёклах трамвая,

С добрым утром, ворона на мокром столбе!

Я сегодня иду, ничего не решая,

Просто радуюсь солнцу, себе и тебе.

Дворник листьям сухим подметает дорогу,

Пахнет кофе из форточки старой «Шестёрки».

Я шагаю легко и шепчу понемногу

Все смешные, родные вокруг поговорки.

Никуда не спешу. Можно просто вглядеться,

Как синица качает рябины пучок.

Можно верить, что хватит на завтра нам сердца,

Что не кончится в кране воды кипяток.

И пускай в новостях непогода и драмы,

И пускай чьи-то тучи грозят с высоты, —

Я смотрю на девчонку с цветами у храма,

На собаку, что луже так рада до теплоты.

В этом всё: в беготне малышни по газону,

В хрусте булки, что ешь по пути не спеша.

Жизнь не требует залпа и крика с балкона.

Жизнь тихонько поёт. И поёт, как душа.

Сельский храм

Белый храм на пригорке, как облачный парус,

В синем море июльских, бездонных небес.

Здесь молитва течёт, словно тихая старость,

Здесь колодезный сруб пахнет влагой и лес.

Пахнет воском, доской, позолотой неброской,

Даже ветер у входа смиряет свой пыл.

Смотрит Богородица с грустью нежёсткой,

Словно знает, что каждый уже позабыл,

Но пришёл поклониться без слов и без просьбы,

Просто сердцем припасть к тишине и огню.

И не надо ни денег, ни званий, ни злости —

Только «Господи, здравствуй, за всё я виню

Лишь себя, а не мир, что шумит за оградой».

А за окнами — поле, ромашка, шмели.

Ничего, кроме неба, для счастья не надо,

Лишь бы колокол тихо качался вдали.

Лишь бы ласточка в куполе видела гнёзда,

Лишь бы луч рисовал образа на стене.

Здесь не судят, не помнят, не вешают звёзды —

Просто любят тебя в этой вечной стране.

Выйдешь засветло в поле с душой обновлённой,

И покажется: кто-то погладил плечо.

Это Бог прошептал в тишине полусонной:

«Ты вернулся домой. И тебе хорошо».

Россия

Не глянец открыток, не золото башен,

Не гордый размах вековых городов —

Я знаю Россию по полю, что вспахано,

По скрипу телеги у старых мостов.

По тихим слезам матерей у калитки,

Чей сын не вернулся с какой-то войны,

По первой, несмелой и робкой улыбке,

Что прячут в морщинах сырые платки.

Здесь ветер гудит над бескрайним простором,

Здесь корни дубов вглубь земли проросли.

Не златом расшита, а болью, укором,

Печалью до самого края земли.

Мы помним, как падали, как поднимались,

Сквозь избы сгоревшие шли на восток.

Без хлеба сидели, но детям шептали:

«Терпи. Это Родина. Выдержим, Бог».

Великая? Спорят, хулят или славят,

Да только не мерят аршином живым.

Кто душу однажды на ней не оставил,

Тот вряд ли поймет, чем мы тут дорожим.

А я припаду к васильковому лугу,

Вдохну горьковатый полыни настой.

Моя ты надежда, подруга, супруга…

Я сын твой уставший, но всё еще твой.

И если наступит лихое столетье,

И небо затянет багровым огнем, —

Мы встанем плечом, мы за Родину встретим,

Мы просто молчания ей не простим.

Но если затихнет она, умирая,

Я сердцем услышу, как шепчет земля: «Сынок, я ведь с вами. Я ваша, родная.

Я — вечная Русь. И я болью твоя».

И нет мне награды превыше и слаще,

Чем видеть, как солнце встает надо ржой,

И знать, что с тобой мы — и в горе, и в счастье,

Россия — мой вздох и мой выдох большой.

Не выбирают и не судят

Была ль страница горькой иль великой,

Победный гром иль горестная ложь —

Истории российской многоликой

Не вымарать страницы, не сожжёшь.

Она не черновик, чтоб править смело,

Не пыльный том, задвинутый во тьму.

В ней наша плоть, душа, живое дело,

И нам ли стыдно кланяться ему?

Не нам судить с надменностью потомков

Сквозь толщу лет минувшие года.

Внимай, как глух, раскатам дальних, громких

Шагов Петра, что строил города.

Услышь, как плачет Ярославна в поле,

Как Пушкин жив, покуда жив язык.

Всё это — мы. И в радости, и в боли

Корнями врос в историю родник.

А дальше — блеск. Имперские парады,

Фрегатов стать и менуэта шаг.

Здесь строили дворцы не за награды,

А чтоб врагам внушить священный страх.

Здесь век Екатерины — просвещенье,

А век Александра — гроза и дым.

Здесь за Бородино просил прощенья

Весь мир, склоняясь пред штыком стальным.

Здесь бунт кипел — и Пугачёв в оковах,

И декабрист, в сибирской мгле седой.

Империя — в кровавых и суровых

Страницах, и в сиянии святой.

Здесь зрели зерна будущих падений,

И здесь же — взлёт науки и искусств.

Имперский дух — он выше треволнений,

Он соткан из противоречных чувств.

И вот он — век. Железный и бетонный,

Пропахший солидолом и золой.

Великий, сумасшедший, непокорный,

Где горе обживались со мечтой.

Где шли на фронт под стягом алым-красным,

Где тыл ковал победу у станка,

Где жили сердцем, яростным и страстным,

Хоть жизнь была порою нелегка.

Был первый спутник, первый крик Гагарин,

Был шёпот кухонь и стоянье в ряд,

Был тот Союз, что вдребезги ударил

И всё же дал нам космоса заря.

Была целина, были Магнитки,

Была надежда, равная беде.

Мы не сведём историю к попытке

Всё зачеркнуть в угрюмой суете.

В том времени не всё цвело парадом,

Но дед мой строил, бабка — хлеб пекла.

И нам сейчас другой судьбы не надо,

Чем та, что нас к сегодня привела.

Не выбросить из песни горькой ноты,

Не залатать провалы на бегу,

Ведь тот Союз — не чуждые широты,

А часть души на этом берегу.

Пусть спорят все, где тьма, а где святая,

Где правда горькая, где ложная вина.

Но родину, как мать, не выбирают.

У нас с тобой она всего одна.

И в том величие — не прятать взгляд смущённо

От трудных лет, от пройденных невзгод,

А помнить всех, кто в поле заснежённом

Ложился в землю, чтоб воскрес народ.

Цени её — не лакируй, не мучай,

Но и хулой пустой не оскорбляй.

Тот дом, где предки прожили свой случай,

Ломать — грешно. Его оберегай.

В ней наша стать, характер и основа,

Мороз и солнце, вера и гранит.

И чем суровей пройденное слово,

Тем крепче сердце память сохранит.

К Богу

О Ты, Кем движутся светила,

Кому безвестна смертных тень,

Чья длань Хаос преобразила

В торжественный и стройный день!

Не мрамор, не порфира тленна,

Но кротость Веры неизменна

Тебе воздвигли в нас олтарь.

Сквозь бездну звезд, сквозь мглу эфира

Внемли смиренный глас Псалтира,

Прими хвалу, Небесный Царь.

Се Иисус — Предвечно Слово,

Агнец, закланный за род.

Сняв бремя ига Ветха, злаго,

Он вводит смертных в Горний Свод.

Не громом средь Синайской бури,

Но в тихой Галилейской фуре,

Смиряя гордость и мечты,

Учил Он мытарей прощенью

И даровал нам во спасенье

Завет Любви и Чистоты.

Блюди же, Росс, ту веру свято,

Что греки древле принесли

В брега Днепровы от заката

Фаворским светом по земли.

Вот Православие — твердыня,

Вот наша честь и благостыня,

Вдовиц утеха, сирых щит.

Не лесть царей, не блеск короны,

Но тихий звон во время оно

В веках Отечество хранит.

А вы, хулители суровы,

Мнящие разумом объять

Сиянье Истины Христовой,

Тщитесь по-прежнему опять

Рассечь перстом морские хляби

Иль исчислять песчинки в злаке!

Безумно прю с Творцом ведет,

Кто в гордости слепой не внемлет,

Что токмо Вера мир объемлет

И к Горним Селам нас ведет.

Доколе солнце над полями

Российски нивы золотит,

Доколе храм златыми льдами

Над стогной северной блестит,

Хвала Тебе, Царю вселенны,

В молитве теплой вознесенной!

Тобой живет и град, и весь.

И в час, когда погаснут очи,

Да внидет дух мой в белы ночи,

Где Свет немеркнущий и днесь.

Русь (Опять в тиши ночной)

Опять в тиши ночной, над сонною рекой,

Горит звезда, как лампада у входа.

Стоишь ты, Русь моя, с поникшей головой,

Владычица и бедная народа.

Твои леса шумят, как встарь, до облаков,

Твои поля — раздолье ветру в чистом.

И нет числа твоим путям из-под веков —

Волоку, кочевью иль городищу с огнищем.

Бывало, кликнут вдруг полуденный набат,

И сыплются дружины из ворот,

И каждый твой поклон — земли небесный брат,

И каждый вздох — разбойник или чудотворец.

Но кто ж измерил, мать, твою глухую страсть?

Кто перечёл слёзы и думы?

Глядит, как ты должна и падать, и пропасть,

Да подыматься — всё в веригах шумных.

Не счесть твоих крестов, не вынуть из груди

Той боли, что поёт в тоске бескрылой.

Всё тот же путь: иди — в метели впереди,

За вожжи взявши Божью силу.

А по ночам — не то медведь, не то разбой —

Вздохнёт в глухом овраге, смолкнет в поле.

И ямщики поют про белый саван твой,

И тройка тонет в белом своеволье.

И нищему — здесь рай, здесь каждый камень — плоть,

Здесь изба-божница, где старость правит.

Ты учишь плакать и прощать, и не роптать,

И умирать… А камень не расплавишь.

Довольно! Не гневи летейского брега.

Пусть пусто вкруг — но звонарь не устал.

Земля моя — от Югорского снега

До тех степей, где Запорожец падал.

Звезда горит. И слышу в тишине:

«Готовь кафтан, седлай коня, детина:

Чу — стон в Кремле? Чу — голос на стене?

То будит Русь Мороз-воевода до полуночи. А завтра — Русь едина».

Тройка

Что ты ржёшь, моя хриплая тройка?

Что звенит твой разбитый колоколец?

Иль почудился в поле разбойник,

Иль явился нежданный скупец?

Нет, не воры, не черти с болота —

Мать-Россия, глухая страна:

Вместо золота — серая рвота,

Вместо счастья — кручина одна.

Ямщик, братец, не пой об удали,

Не трави мне наболевшую грудь.

Нас с тобою в глуши растасовали

И велели до смерти тонуть.

Вон в овраге деревня сгорела,

Бабы выли три ночи подряд.

А приехал начальник из дела —

Мол, во всём виноват лишь уряд.

Эх, дорога! Ни складу, ни ладу,

Ни столба, ни конца, ни гвоздя.

Я давно позабыл, как отраду

Мне шептала в люльке родня.

Позвоночник звенит от ухабов,

Кнут свистит, словно змей над землёй.

Хоть ты тресни, холопского раба,

Всё равно никто не назовёт свой.

Только месяц в дыму над просёлком —

Как обгрызенная кость.

А под полым, промёрзшим подолом

Кто-то шепчет: «Россия, не брось».

Россия

Чернь

Очнись, певец! Что дремлешь в сладкой лени.

Уж площадь ждёт, уже ревёт базар.

Сними с души измятые ступени

И поднеси толпе свой лживый дар.

Она кричит: «Мы голодны, мы наги!

Мы жаждем правды, хлеба и огня!

А ты твердишь про розовые влаги

И про луну, что светит для меня».

Зачем им стих? Им надобна не муза —

Им петля нужна да кусок казны.

Они сотрут святого союза

Следы с утоптанной плиты.