Смерть и Быт

Смерть и Быт.

Дорогой читатель!

Спасибо, что решил прочесть мою книгу. Я очень признателен тебе за это и надеюсь, что ты получишь удовольствие от этого путешествия.

"Смерть и Быт" — это первая законченная история, вышедшая из-под моего пера, написанная по многим причинам: для развлечения, для самоопределения и, что важнее всего, как предостережение для всех творцов и художников по всему миру и во все времена.

Я бы хотел оставить здесь имена многих друзей и членов семьи, чтобы ты мог их прочесть, но правда в том, что нет никого, кого я мог бы упомянуть. Конечно, были те, кто прочел некоторые главы и дал свою критику и комментарии касательно этой истории, и я поблагодарил каждого из них лично. Причина, по которой я вообще упоминаю об этом — не желание вызвать жалость или выразить какую-то внутреннюю боль, а напомнить каждому, что очень часто нам приходится учиться преодолевать испытания в одиночку или сталкиваться с пренебрежением и предательством тех, кто нам дорог. Важно никогда не сдаваться и перенаправлять свое внимание на другие вещи и других людей, потому что, несмотря ни на что, в мире вокруг нас много хорошего.

Сказав это, желаю тебе удачи и приятного времяпрепровождения с этой книгой и за ее пределами!

С наилучшими пожеланиями, Данил Гришко.

Одержимость.

Контроль через Хаос,

Умиротворение через боль,

Устремление вместо уступок,

Жизнь вместо существования,

Одержимость… мечтой.

Глава 1: Бессонная ночь

***

Сквозь запотевшее окно виднелись огни, мелькающие один за другим. Пустой автобус мчится сквозь ночной город, завершая свой последний рейс. Я едва могу держать глаза открытыми, ноги кажутся ватными, а руки и вовсе отказываются повиноваться.

— Держись, девочка, — шепчу я себе. — Не отключайся. Не смей засыпать…

По вечерам всегда так. Вдобавок ко всему начинается слепота — последствие тяжелого рабочего дня. Сегодняшняя смена затянулась дольше обычного; к счастью, мой наниматель дал мне денег на автобус и пакет с едой, чтобы не пришлось готовить, когда доберусь домой. Милый жест, но сомневаюсь, что успею поесть, прежде чем рухнуть на кровать. Самое главное сейчас — не уснуть. Обратно никто не подбросит, а ковылять домой пешком — означает явиться глубокой ночью, не выспаться, проснуться утром с дикой усталостью и тем самым обеспечить себе ужасный рабочий день.

Наконец в протертом окошке виднеется остановка. Я смотрю на водителя: он лениво косится в салон через зеркало заднего вида и, увидев, что последняя пассажирка собирается выходить, начинает тормозить, постепенно съезжая с дороги. Выпрыгивая из дверей, я чуть не приземляюсь в грязную лужу, но, к счастью, пролетаю мимо — мокрые ботинки не добавятся к списку завтрашних проблем. Эта ночь кажется особенно холодной, усугубляя усталость и голод.

Я иду по улице, едва переставляя ноги. Морось бьет в лицо. Но это не беда — я уже приближаюсь к дому, к моим любимым соседям: либо молчаливым и апатичным, либо шумным и буйным. Единственный друг, который у меня тут есть — дядя Вася. Должно быть, напился — его кресло на улице пустует, а по вечерам он либо пьет в квартире, либо сидит в любимом кресле, глядя на ночное небо. Понятно, что он выбрал сегодня. Это одна из многих причин, почему я ненавижу холода. Люди запираются в своих норах, наедине с собой, со своими мыслями, неудачами и болью. А это только последние дни осени. Через неделю наступит зима, и станет гораздо холоднее…

Зайдя в подъезд, я чувствую прилив бессильной злости — лифт не работает. Я поднимаюсь пешком на восьмой этаж. Гнев толкает мои ноги вперед. Подъем длится вечность. Наконец добравшись до двери квартиры, я отпираю ее и захожу внутрь. Закрыв дверь, я оставляю ключи в замке, чтобы утром не искать. Бросив пакет с едой и рабочую одежду на пол, я снимаю обувь и медленно тащусь в спальню, где меня ждет не застеленная кровать. Прохладная и скомканная, она сулит блаженный сон без сновидений. Последние силы я трачу на поход в душ. Горячая вода смывает промышленный запах, слои пыли, смешанной с маслом, и чешуйки омертвевшей кожи. Вся эта грязь утекает в слив, но завтра она снова окажется на моем теле.

Глядя в зеркало, я вижу заплывшее тело. А ведь было время — когда я выглядела совсем иначе: тонкое лицо, аккуратная грудь, плоский живот. Организм слишком быстро приспосабливается к тяжелому труду, и в результате появляются складки жира. Ах, еще не так давно можно было смотреться в зеркало и испытывать гордость за себя и за время, потраченное в спортивном зале. Но то было другое время, время студенческих лет, время ожиданий и надежд. Я давно остригла волосы, чтобы соблюсти технику безопасности — умереть на заводе никогда не было пределом моих мечтаний. Но я скучаю по волосам, длинным, черным как вороново крыло. Они были красивы и так шли к моим голубым глазам. Теперь же в волосах седина, а под глазами мешки.

Я накидываю старый халат в цветочек и выхожу из ванной. Спина у меня, как всегда, мокрая — когда мышцы болят, мне трудно как следует вытереться. Сегодняшняя смена была по-настоящему тяжелой, оставив после себя эту ужасную усталость, которая пугает меня. Наивные юнцы часто верят, что усталость ведет ко сну, не подозревая о тяготах взрослой жизни, когда переутомление может помешать сну или вовсе лишить его. Входя в спальню, мой взгляд сразу падает на холст, стоящий в темном углу. «Шедевр» стоит в безнадежном забытьи, и его спячка напоминает кому. Я даже не помню, когда в последний раз работала над ним. Кисть и палитра давно покрыты пылью.

«Мечты, покрытые пылью», — шепчет голос в моей голове.

Я ложусь, думая обо всем, что произошло. Я начала работать, когда ушла из семьи, при этом желая посвятить себя чему-то великому, чему-то, что позволило бы мне выкарабкаться из этой бездны нищеты и осуществить свою мечту. Но со временем работа начала сказываться, и мои наброски больше не приносили никакого удовольствия. Я не могла представить миру несовершенные творения, созданные без должного труда и вдохновения. И вот так родилась идея Шедевра. Он должен был стать моей первой итоговой работой, той, что заставит замолчать критиков и поразит всех, кто на нее взглянет. Тем, что принесет мне деньги, славу и признание. Тем, что придаст моей жизни смысл, превратив простое существование во что-то большее. Тем, что превратит жизнь в удовольствие и праздник, а не в то, за что приходится цепляться. Однако со временем даже этой идеи оказалось недостаточно, чтобы бороться с усталостью плоти и духа. И, как и многие другие, я втянулась в каторжный труд, работая до изнеможения, отдаляясь от своей мечты в угоду «реальности»…

Прямо как и хотели мои родители.

Если бы в этом теле осталась хоть капля сил, меня бы захлестнула волна смеха. Времена были трудные, и идти мне было некуда. Не было других мест, где деньги, пусть и небольшие, приходили бы в том же объеме — если вообще приходили. Многих простых рабочих обманывали, их зарплаты воровали, а их труд и время были невозвратны. Я пыталась убежать от такой жизни, и я никогда не хотела заниматься спортом или быть чьей-то секретаршей. Я хотела быть чем-то большим. Но если бы я вернулась к живописи, мне пришлось бы бросить работу на заводе — мысль, которая приходила мне в голову много раз, но я так на это и не решилась. Потому что невозможно творить, когда разум затуманен долгим рабочим днем, а тело дрожит даже при простых движениях. И все же, куда сложнее рисовать, когда тебе нечего есть. Я остаюсь на этом разваливающемся производстве, которое когда-то приносило деньги всем, кто был с ним связан. Теперь зарплаты задерживают, мастера и начальники цехов увольняются, а все бывшие директора постоянно ищут способы быстро заработать и исчезнуть на горизонте.

Сон не приходит. Это одна из тех ночей, когда ворочаешься с боку на бок, чувствуя жар от сбитой подушки, пока не удастся поспать час-другой. Завтра последний день перед выходными. Может, притворюсь, что занята какой-то срочной работой. Степаныч — мастер цеха — с утра пораньше будет точно пьян. Главное — подойти к нему первой, достать вопросами, и он сам перестанет доставать меня своими бесполезными заданиями. В своем воображении я вижу его жирное небритое лицо, морщины, свойственные всем, кому стукнул полтинник, запах чеснока и перегара, его похотливую улыбку. О, сколько раз он пытался затащить меня в постель, обещаниями того, какой он хороший любовник, и как это может отразиться на моей зарплате. Я помню гнев и разочарование на его лице, когда я сказала ему…

— Если бы я хотела спать с мужчинами за деньги, то выбрала бы кого-то побогаче и покрасивее.

Старый козел так и не смог этого пережить — гнев и похоть по-прежнему разъедали его изнутри. Даже после двух лет каторжного труда, после того, как мое тело стало таким, какое оно есть, он все еще жаждет его.

«Он презирает тебя, потому что он несчастен и потому что не знает цены труду».

Голос тих. Он похож на мой собственный, но это не так. Я должна молчать. Иначе соседи услышат.

«Они успели нажраться до того, как ты появилась, и уже ничего не слышат. Эта страшная баба с ее пропитым рылом храпит так, что слышно во всем подъезде».

Громкий храп действительно доносится из соседней квартиры. И это именно она, потому что ее последний «хахаль» — тощий мужичонка — вряд ли обладает такими легкими.

«А тихая старушка внизу спит как младенец. Она никогда не шумит. Даже телевизор не смотрит. Интересно, чем она занимается дома целыми днями? Смотрит в окно? Наблюдает за чужим счастьем, пытаясь ощутить хотя бы частичку их радости?»

— Мне нужно спать, — тихо говорю я, чтобы никто случайно не услышал этот разговор.

«Нет, — резко отвечает голос. — Тебе нужно думать. Ты устала, и сон не придет. Почему ОНстоит там заброшенный?»

— О чем ты?

«Ты знаешь, О ЧЕМя. Мечта. Выход. Обещание Рая. Шедевр. Ты думаешь о нем каждый день, но не действуешь. Сколько страданий должно доставить тебе это существование, прежде чем ты поймешь: только через труд, через эмоции ты сможешь разорвать эти ржавые цепи рабства?»

— Я устала. Мне нужно спать. Пожалуйста, дай мне уснуть.

«Ты хочешь отдохнуть перед работой, где ты никто, где тебе платят крохи от того, что они зарабатывают, где ты терпишь деспотичного алкоголика, который представляет тебя голой в своей грязной потной голове. Тебе нужно вытереть холст и кисти, купить новые краски и показать всем, на что ты способна. Но самое главное — тебе нужно освободиться от оков нищеты, которые сковывают недостойных! Взгляни на него! Взгляни на свою работу!»

Я вздыхаю и опускаю ноги на холодный деревянный пол, делаю несколько шагов к картине. Здесь так многого не хватает. Она лишь начата. Но здесь есть страсть, идея, красные тона, отражающиеся в лунном свете, который льется из окна у меня за спиной. Эта картина прекрасна.

«В ней так много потенциала. Как и в тебе».

— Да. Но нужно еще много работы. Очень много… И я не готова. Мой разум затуплен и распух от злости.

«ОТГОВОРКИ. Ты все бежишь, но разве смерть в нищете лучше, чем падение с небес?...»

— Нет, — тихо признаю я. — Но что я могу поделать?

«Эти выходные. Твой шанс начать снова».

— Я хотела отдохнуть от всего этого. Я так устала. В конце концов, это мое…

«Разве это важнее Шедевра? Разве отдых и празднование в одиночестве важнее, чем ДЕЛО ТВОЕЙ ЖИЗНИ?»

Я возвращаюсь в кровать и заваливаюсь на нее.

— … Мне нужно отдохнуть.

Это были мои последние мысли перед тем, как я наконец провалилась во тьму своего уставшего и израненного разума.

Глава 2: Очередной день

***

Проснувшись, первое, что видят мои глаза — это Шедевр. В тусклом утреннем свете он кажется каким-то загадочным, подобно пейзажу, окутанному туманом, или древним зверем в глубокой спячке. Мне хочется развеять туман, хочется разбудить зверя. Голос начинает хихикать в моей голове, словно насмехаясь над моим бездействием. Злость заполняет меня, прогоняя последние остатки сна.

Будильник еще не прозвенел, но этот момент уже не за горами, и неприятное предвкушение висит в воздухе, мешая по-настоящему расслабиться. В голове вспыхивают картинки из прошлого: чаепития с друзьями, просмотр фильмов, пикник у реки с мясом и гитарой… Как же хорошо было тогда, был смех и простота. Люди заботились друг о друге, когда у них не было обязательств и семей. Мы мечтали вместе.

Больше нет.

Звенит будильник. Рабочий день ждет. Я встаю, надеваю рабочие штаны, усеянные черными маслянистыми пятнами, мятую футболку и свитер, все еще влажный после стирки — но в такой холод это все же лучше, чем ничего. Заваривая себе горячий дешевый кофе, я слышу что-то. Невнятный шепот. Возможно, пора подумать о том, чтобы снова начать пить таблетки, иначе я сойду с ума. Я не хочу их принимать. Они дорогие, и помимо ожидаемого эффекта — успокоения мыслей — они искажают мои творческие способности, мысли и воспоминания. Но они принесли бы мне некоторую долю спокойствия. И смыли бы то постоянное чувство, что все потеряно.

Я выхожу из квартиры и ступаю на холодную улицу. Добраться утром до работы — целое приключение. Путь лежит через заброшенный парк и железнодорожные пути, где часто бегают бездомные собаки. Глядя на них, я каждый раз вспоминаю Бублика — собаку, с которой я выросла. Он всегда вилял хвостом и бежал мне навстречу, даже когда сильно состарился, когда его слух притупился, а больные лапы не давали ему бежать. Даже сквозь пелену старческой немощи каждая собака остается любопытным и добрым щенком. На глазах наворачиваются слезы, и я начинаю бормотать себе под нос.

— Друг мой. Мой единственный верный друг…

Поднявшись на холм, я наконец добираюсь до дороги, где находится предприятие. Находящаяся рядом с ним аптека открыта. Убедившись, что никого нет рядом, я бегу вперед, буквально врываясь внутрь. Думаю, меня никто не видел. Молодая девушка за прилавком смотрит на меня вытаращенными глазами. Я улыбаюсь, чтобы унять ее страх, что я какая-то наркоманская шваль. Ее расположение меняется, как только она видит мою улыбку. Я желаю ей доброго утра и прошу нужное мне лекарство.

— Да, они у нас есть, — вежливо отвечает она с той же улыбкой. — Не могли бы вы показать рецепт?

Я киваю и достаю из кармана рецепт. Бумажка немного порвана от предыдущего использования. Она смотрит на него, затем кивает и дает мне таблетки. Я также прошу воды, затем плачу и сразу же принимаю таблетки — те, что должны подавить все темные мысли. Пройдет пара дней, прежде чем благословенная тишина вернется в мою голову.

«А что потом? Головные боли, отсутствие мыслей, неспособность закончить Шедевр. Стоит ли оно того? Эта жизнь, которая не приносит тебе ни радости, ни счастья?»

Я захожу в серое здание производства, и пройдя сквозь него, добираюсь до раздевалки. В процессе переодевания, я снова смотрю на свое тело и чувствую отвращение. Злость начинает нарастать во мне. Когда я выхожу, снаружи меня ждет Степаныч, чтобы с утра пораньше начать капать мне на мозги.

— Давай, давай, иди работай. Ты чего пришла и ждешь, пока восемь пробьет? Если б сейчас начала, больше б сделала. А потом ты еще о зарплате что-то там говоришь… Учти, если будешь бездельничать, я смену не закрою.

Злость переполняет меня, и Голос в голове насмехается.

«Он идет домой вдоль лесополосы. Там нет камер. Нет свидетелей. Сотри подошвы, надень обувь на размер больше… А ПОТОМ ПЫРНИ ЕГО НОЖОМ! СНОВА, И СНОВА! ЗАСТАВЬ ЕГО ПЛАКАТЬ, ЗАСТАВЬ ЕГО КРИЧАТЬ!.. Потом забери его вещи и иди домой через ночь. Никто не узнает, что это была ты. Еще одно ограбление во времена отчаяния и нужды».

У Степаныча не хватает пары зубов, а те, что остались, покрыты налетом от сигарет и дешевого кофе. Он отчаянно хочет считать себя мужчиной, но в моих глазах он жалкий клоун и алкоголик, который бьет жену и детей, подлый ублюдок, готовый совокупиться с любой, кто раздвинет перед ним ноги.

Я молча ухожу от него и от того, что началось у меня в голове. Выпью воды и пойду работать. Сварка — совсем не то, чем я хотела заниматься в жизни. У многих сварщиков проблемы со зрением, и это пугает меня достаточно, чтобы всегда пользоваться сварочной маской, каким бы быстрым ни был процесс. Я не могу рисковать своим зрением — зрением, которое позволяет мне рисовать. И все же здесь всегда есть риск. Так почему я выбрала это? Почему я рискую своей мечтой ради этого? Стоит ли оно того?

«Это лучшие мысли, что были у тебя сегодня. Возможно, ты даже увидишь ошибочность своего пути».

В сварочной маске я могу свободно разговаривать сама с собой.

— Мне нужна работа. Чтобы есть. Чтобы жить.

«Это не жизнь, а существование. Ты умираешь. Медленной и довольно мучительной смертью. Ты этого хотела, когда бросала тех, кто в тебя не верил? И поэтому ТЕБЯ бросили те, кто в тебя не верил?»

Во время перерыва я болтаю с мужиками с производства. На собрании поднимается вопрос о повышении зарплаты. Звучат классические фразы: «времена тяжелые», «отгрузок нет», «клиентов нет», «в следующем году обязательно поднимем». Потом просят большей лояльности, в ответ на что Валентин Викторович, работающий здесь механиком, потрясает кулаком и скандирует:

— Хотите преданности — наймите собаку!

— Ага, ага, — поддерживают его шлифовщики. — Лояльность не съешь, твою мать! Мы годами ждем. Сколько нам еще ждать? Мне семью кормить надо! Детям новые ботинки и джинсы нужны!

Самое страшное, что в этом городе предприятия можно пересчитать по пальцам одной руки, и условия здесь далеко не худшие… Начальство это знает, но также знает, что коллективный бунт вполне вероятен, потому что здесь — настоящее братство рабочих, которое, несмотря на множество попыток, никому не удалось разрушить. Найти замену было бы проблематично, потому что Степаныч уже пробовал, и тех, кого он находил, избивали ночью. Жестоко. Рабочие здесь — сильные и отчаянные мужчины. Они тащат завод на своих плечах и не позволят никому другому занять их место. Итак, у начальства нет выбора, кроме как идти на уступки: оплачиваемые отгулы и прочие радости. Пролетариат возвращается к станкам, а буржуазия отступает в тень, в свои высокие кабинеты, наверняка думая, как сэкономить еще больше денег.

Будучи помощницей у слесарного станка, мне пришлось мало-помалу научиться тому, что делает дядя Леша. Седой мужчина на закате своих лет сверлит, режет и придает форму металлу, создавая множество деталей для машин. Хотя его руки и лицо покрыты техническим маслом, он не чувствует дискомфорта. Наоборот, он смеется, шутит, рассказывает анекдоты, которые неизменно вызывают улыбку. Уважение к нему и другим мужикам появилось почти с первого дня моей работы здесь. Чувство братства и тот факт, что каждый обладает набором уникальных навыков, придает хоть какой-то смысл моему пребыванию здесь.

«Здесь — где? В том месте, где тебя не ценят? Или на этой Земле, где тебя тоже не ценят?»

Это продолжается уже полгода. Разочарование растет, и Голос становится громче. И все эти шесть месяцев я отказываюсь идти к врачу. Пациент редко признает, что у него проблема, но я боюсь другого — определенный диагноз может стоить мне работы и жизни. Оказаться запертой в медицинском учреждении, где из меня сделают овощ и игрушку для персонала. Или, если диагноз не так плох — стать бездомной, скитаться по улицам, потому что никто не захочет видеть «сумасшедшую» на своем рабочем месте.

«Ты права. Люди не прощают. Они не стремятся понять ближних. А „исправительная“ система наказывает и пытает. У них нет пациентов. У них есть жертвы. Хочешь знать, что еще смешно? Они даже не обещают исцеления».

— Это уж точно.

— Ты чего-то сказала? — спрашивает дядя Леша.

Возьми себя в руки, дура! Эти люди тебе не друзья. Они предадут тебя при первой же возможности! Соберись, Настя! Вдох, выдох. Это всего лишь твои мысли. Другие их не слышат.

— Нет, дядь Леш. Просто мысли вслух.

— А. Ну давай, заканчивай, я уже почти все сделал. Можешь прибраться и переодеваться.

— А вы уверены, что помощь не нужна?

— Я в порядке, милая. Иди домой, поспи хорошенько, ладно?

Дядя Леша — хороший мужик, и прибраться действительно нужно. Рабочее место — отражение человека и работника. Но почему тогда я чувствую злость? Не на него, а… На что?

«Тебя обманули обещаниями лучшей жизни. Обманули необходимостью учиться. Но даже пройдя этот путь, ты оказалась в том же месте, что и эти бедолаги. Вы похожи, с одним исключением: ты не можешь это принять. Ты не можешь спрятаться или убежать. Это понимание всегда с тобой. Оно пожирает тебя вместе с твоей яростью».

Проходит час, наступает время очередного перерыва. Я никогда не любила курить, никогда не пробовала, но стою здесь, вдыхая воздух, пропитанный сигаретным дымом. Я чувствую взгляд Степаныча на себе, он думает, что бы сказать. Почему дураки всегда рвутся к смерти и конфликтам?

«Он видит в тебе одинокую девушку. Его жена пассивна. Он потерял всякий интерес избивать ее или спариваться с ней. Ты для него — разнообразие. Новое тело, которое можно оттрахать. Новый дух, который можно сломать. Он не знает, как сильно промахнулся…»

— Так что, Настя, когда увольняться будешь? Ты же художница, да? Иди, рисуй что-нибудь.

Я помню тот день, когда рассказала им об этом, и до сих пор жалею. Большинству было все равно, они никогда не пытались расспросить меня — как будто рисование — это то, что может каждый. А Степаныч…

— Отвали от нее, мудило, — резко обрывает его дядя Леша. — А то как дам по голове гаечным ключом.

— Да? Тебе нравится с ней работать? Я знаю кучу парней, которые все бы отдали, чтобы быть на ее месте.

Сердце сжимается, мышцы напрягаются. И все же я смотрю на него и улыбаюсь.

— А твоя жена знает об этих мальчиках, Степушка?

Мужики смеются, лицо мастера краснеет.

— Я б тебе язык-то мылом вымыл, корова ленивая.

— Может, лучше себя помоешь? Тогда этих твоих любимых мальчиков еще больше будет.

Мужики снова смеются. Степаныч становится невменяемым. Он не может скрыть свою злость так, как я. Может, он и мужик, но он слабак. Пьяница, получивший свою работу только благодаря дружбе с хозяином завода.

Он не унимается.

— Вон посмотри на Васю. У него такая же зарплата, как у тебя, а он за весь завод отвечает!

— Это его проблемы, не мои. И откуда ты знаешь наши зарплаты?

— Не хочешь работать — вали отсюда! Ты все равно бесполезна! Никудышная художница.

Я дергаюсь непроизвольно, а затем бросаюсь вперед. Мой кулак сжат до белых костяшек и врезается в его красный, в венах, нос. Он отшатывается, спотыкается о ведро с водой и падает на него. Я чувствую желание выцарапать ему глаза, но внезапно вспоминаю, что мы здесь не одни.

«Скоро…»

Он трогает свой нос и, увидев кровь, устремляет на меня свои безумные глаза.

— Ну всё, сука, кранты тебе! Слышишь?! Кранты!

Он встает, подгоняемый той же злостью, и двигается ко мне. Страх сжимает мне горло, и я делаю шаг назад. Но прежде чем что-то происходит, другие мужчины встают между нами. Дядя Леша кричит на него.

— Ты с ума сошел?! Девчонку собрался бить?

— Она первая ударила!

— Надо было рот свой поганый закрыть, — говорит самый старший из них, сплевывая на пол.

Степаныч смотрит мне в глаза.

— Это не конец.

Он вылетает вон и направляется в офисы. Дядя Леша поворачивается и смотрит на мои руки. На его чумазом лице видно беспокойство.

— Видать к директору пошел. Помой руки холодной водой и держи кулак под струей как можно дольше. Может, синяков не будет.

Я киваю, но знаю, что удар был хороший, и последствия моих действий несутся на меня, приближаясь все ближе с каждой секундой. Так почему же вместо страха, я чувствую… облегчение? Помог ли мне этот выплеск почувствовать то, что нужно, или это потому, что я только что обеспечила себе скорое увольнение отсюда?

Я иду в туалет и начинаю смывать кровь с руки, надеясь, что холоднаявода — которая почему-то обжигаеткожу — предотвратит появление синяка. Почему так много людей в моей жизни ненавидели меня? Я умею работать, всегда прихожу вовремя. Никогда не пью в рабочее время, делаю то, что от меня требуют. Так почему? Почему царит зло? Из-за бездействия? Надо было ударить его раньше? Я смотрю в зеркало. Шум воды заглушает всякие мысли. И это прекрасно. Внезапно я слышу голос, зовущий меня. Это дядя Леша.