Цыгане из Парижа

Он взмахнул палочкой — и зазвучала музыка.

Николя играл как никогда. Пальцы его бежали по струнам легко и свободно, смычок пел, и казалось, что скрипка сама ведёт его за собой, подсказывая каждую ноту, каждое дыхание. Он видел перед собой не ноты — он видел лица людей.

Вон та женщина с ребёнком на руках — она закрыла глаза и тихо плачет. Ей, наверное, вспомнилось что-то довоенное, счастливое. Вон тот старик в лохмотьях — он сидит, выпрямив спину, и смотрит на сцену с таким вниманием, будто боится пропустить хоть одну ноту. А вон та девочка с косичками — она прижалась к матери и слушает, затаив дыхание.

Николя играл для них. Для всех.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что не чувствует войны. Не слышит взрывов, не видит разрушенных зданий, не боится завтрашнего дня. Есть только музыка. Есть только этот миг. Есть только он, его скрипка и люди, которые слушают.

Когда оркестр отыграл последнюю ноту, площадь взорвалась аплодисментами.

Люди кричали «браво!», свистели, хлопали так громко, что у Николя заложило уши. Кто-то кидал цветы — единственные, что нашли, полевые ромашки и васильки. Кто-то плакал и улыбался одновременно.

Николя опустил скрипку и выдохнул.

— Мы сделали это, — прошептал он.

Луи, стоявший рядом, положил руку ему на плечо.

— Мы сделали это, — повторил он.

Вечером, после концерта, оркестр снова собрался у костра.

Хозяева фермы достали домашнее вино для взрослых и яблочный сок для детей, нарезали хлеб, выложили сыр и вяленое мясо. Было шумно, весело, говорили все сразу, перебивая друг друга, вспоминая самые яркие моменты выступления.

— А ты видел, как тот старик плакал? — спросил Пьер, жуя бутерброд.

— Видел, — кивнул Николя. — Он, наверное, вспомнил что-то своё.

— Или кого-то, — добавил Марк задумчиво. — Война многих разлучила.

Люсьен Бернар поднял кружку.

— За Шартр! — сказал он. — За город, который будет восстановлен. За людей, которые не потеряли веру. И за нас — за то, что мы можем дарить им музыку.

— За музыку! — подхватили все.

Николя пил яблочный сок, смотрел на огонь и думал о том, как много он увидел за эти два дня. Разрушенный, израненный, но живой Шартр. Люди, которые улыбались, несмотря ни на что. Дети, которые смотрели на оркестр с таким восторгом, будто видели музыку в первый раз в жизни.

Он вспомнил слова Жерара о кофе и силе духа. О том, как вода проходит сквозь твёрдые зёрна и рождается новый вкус. Новый смысл. Новая жизнь.

Он сам был таким — мальчиком, который прошёл сквозь горечь войны и теперь мог дарить надежду другим.

— Луи, — позвал он друга.

— М?

— А ты заметил, что люди в Шартре не сдались? Город разрушен, а они — нет.

— Заметил, — ответил Луи, глядя на огонь. — Значит, есть города, которые можно восстановить. Есть люди, которые не теряют веру. Даже когда теряют всё.

Николя кивнул. Это была важная мысль. Важная и правильная.

— Ты когда-нибудь вернёшься сюда? — спросил Луи.

— Обязательно, — ответил Николя. — Я вернусь. И сыграю им ещё один концерт. Лучше, чем сегодня.

— Лучше? — усмехнулся Луи. — Сегодня было прекрасно. Лучше некуда.

— Некуда, — согласился Николя. — Потому что сегодня было первое. А первое всегда особенное.

Они замолчали. Костер догорал, угли светились тёплым, красным светом, и звёзды над головой казались особенно близкими — как будто можно было протянуть руку и дотронуться до них.

Николя достал из кармана бабушкину монетку, сжал в кулаке и загадал желание. Чтобы война кончилась. Чтобы все вернулись домой. Чтобы Шартр восстановили. Чтобы музыка никогда не умолкала.

Он не знал, сбудутся ли эти желания. Но верил — всем сердцем, всей душой, каждой нотой, которую сыграл сегодня. А вера, как известно, творит чудеса.

Поезд обратно шёл быстрее — то ли потому, что состав был легче, то ли потому, что на душе у каждого было светло и радостно, несмотря на увиденные разрушения.

Николя смотрел в окно на проплывающие поля, перелески, деревушки. Он думал о том, что когда-нибудь эти поля заколосятся хлебом, эти перелески наполнятся грибами и ягодами, а в этих деревушках снова зазвучит смех. Он думал о Шартре — о том, что его собор, который чудом уцелел, будет свидетелем возрождения. О том, что люди, которые сегодня слушали их музыку, расскажут своим детям и внукам об этом дне.

Война уходила. А они — оставались.

— Ты чего задумался? — спросил Луи, сидевший напротив.

— Думаю, что мы правильно сделали, что поехали, — ответил Николя. — Мы подарили им надежду. А они — нам.

— Надежду на что?

— На то, что всё можно восстановить, — сказал Николя. — Города, дома, жизни. Главное — не терять веру. А они не потеряли.

Луи помолчал, потом кивнул.

— Знаешь, — сказал он, — когда я стану моряком, я увижу много стран. Но, наверное, я никогда не забуду эти руины. И этих людей. И этот концерт.

— Я тоже не забуду, — ответил Николя. — Никогда.

Они замолчали. Поезд стучал колёсами, приближая их к дому. К маме, папе, бабушке Заре. К Жерару, который, наверное, уже ждёт их в доме культуры, чтобы выслушать рассказы и, скрывая улыбку, буркнуть что-то вроде: «Ну что, цыганёнок, хорошо съездили?».

Николя закрыл глаза и улыбнулся. Хорошо. Всё было правильно. И будет ещё лучше. Потому что впереди — жизнь. Настоящая, мирная, полная музыки и надежды.

А они были к ней готовы. Все вместе. Семья. Друзья. Оркестр.

29. Летние каникулы.

После концерта в Шартре оркестр отправили на летние каникулы. Люсьен Бернар объявил об этом в последний репетиционный день — и объявил так, словно извинялся.

— В доме культуры будет капитальный ремонт, — сказал он, разводя руками. — Крышу латают, стены штукатурят, полы перестилают. Работы на всё лето. Так что играть пока негде. Отдыхайте, набирайтесь сил. Осенью начнём с новыми силами.

Музыканты зашумели — кто-то огорчился, кто-то обрадовался, кто-то просто пожал плечами. Николя почувствовал, что ему будет не хватать репетиций. Но в то же время лето обещало быть свободным, и это тоже радовало.

— Что будем делать? — спросил Пьер, когда они вышли на крыльцо.

— Работать, — ответил Луи. — Мои родители сказали, что карманных денег летом не будет. Надо самим искать.

— Я слышал, у месье Бернара на ферме нужны помощники, — сказал Марк. — Сенокос. Платят едой и немного деньгами.

— А давайте все пойдём? — предложил Николя. — Вместе веселее.

Ребята переглянулись и закивали. Решение было принято единогласно.

Ферма месье Бернара находилась в часе ходьбы от города — большое хозяйство с просторными полями, старым амбаром и прудом, поросшим кувшинками. Сам Люсьен, хоть и был дирижёром, в свободное время любил возиться с землёй.

— Работы много, — сказал он, встречая ребят на пороге. — Косить придётся вручную, техники у нас нет. Но вы молодые, сильные, справитесь.

Николя взял в руки косу — первый раз в жизни. Инструмент оказался тяжёлым и неудобным, трава не поддавалась, а после первого часа работы у него заломило спину и руки покрылись мозолями.

— Ты неправильно держишь, — сказал Луи, подходя. — Смотри, как надо.

Он показал — широко, размашисто, с какой-то особенной, крестьянской лёгкостью. Трава падала ровными рядами, и Луи улыбался, блестя глазами.

— Откуда ты умеешь? — удивился Николя.

— В прошлом году помогал соседу, — ответил Луи. — Там и научился. Всё пригодится, как говорил отец. Жаль только, он не это имел в виду.

Они работали с утра до вечера, с перерывом на обед и купание.

Пруд оказался прохладным и чистым. Ребята ныряли с обрывистого берега, брызгались, плавали наперегонки, а потом вылезали на траву и лежали, глядя в небо, пока солнце не начинало припекать.

— А знаете, — сказал однажды Пьер, размазывая по лицу прудную тину, — это лучшие каникулы в моей жизни.

— Потому что мы вместе, — добавил Марк.

— Потому что нет войны, — поправил его Николя. — Пока нет. Но скоро и вовсе не будет.

Они замолчали, потому что говорить об этом было и радостно, и страшно. Радостно — потому что верили. Страшно — потому что боялись сглазить.

Вечера они проводили под старым дубом.

Трава под ним выросла по пояс, и они сидели на ней, поджав ноги, разговаривали, спорили, мечтали. Иногда кто-то приносил мяч, и они играли в футбол — в воротах стоял кто попало, судей не было, и голы забивались самые невероятные.

Николя бегал по полю, чувствуя, как ветер свистит в ушах, и смеялся. Смеялся от радости, от свободы, от того, что он просто жил. Не воевал, не выживал, не боялся. Просто жил.

Луи был лучшим игроком — быстрым, ловким, с точным ударом. Он забивал по три-четыре гола за вечер и никогда не хвастался, только улыбался своей привычной улыбкой.

— Из тебя вышел бы хороший футболист, — сказал ему однажды Пьер.

— Из меня выйдет хороший моряк, — ответил Луи. — А футбол — это так, для разминки.

Однажды вечером, когда Пьер и Марк ушли домой, а Николя и Луи остались под дубом вдвоём, Луи вдруг заговорил о другом.

Солнце уже село, небо над головой темнело, и первые звёзды зажигались на нём одна за другой. Луи сидел, обхватив колени руками, и смотрел куда-то вдаль, в ту сторону, где за горизонтом было море.

— Николя, — сказал он тихо, — ты можешь мне помочь?

— Конечно, — ответил Николя, не задумываясь. — А с чем?

Луи помолчал, собираясь с мыслями.

— С математикой и географией, — сказал он наконец.

Николя удивился. Он знал, что Луи не был отличником, но чтобы просить помощи — такого ещё не случалось.

— Для чего тебе это надо? — спросил он.

Луи посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было привычной весёлости — только серьёзность и что-то ещё, похожее на решимость.

— Для морского дела, — ответил он. — Я узнал, что для поступления в мореходку нужно сдать экзамены по математике и географии. Не абы как, а хорошо. Я хочу начать готовиться сейчас. Чтобы осенью уже попробовать.

Николя смотрел на друга и не узнавал его. Перед ним сидел не тот Луи, который любил шутить и валять дурака. Перед ним сидел человек, который знал, чего хочет, и был готов ради этого работать.

— Ты серьёзно? — спросил Николя.

— Как никогда, — ответил Луи. — Я не хочу больше ждать. Я не хочу быть тем, кем меня хотят видеть родители. Я хочу быть собой. А для этого нужно учиться.

Он замолчал, потом добавил тише:

— И ещё. Ты единственный, кому я могу это сказать. Не смейся.

— А с чего мне смеяться? — удивился Николя. — Я сам хочу быть учителем. Мы оба идём к своей мечте. Просто разными дорогами.

Луи облегчённо выдохнул, словно боялся отказа.

— Так поможешь? — спросил он.

— Помогу, — кивнул Николя. — Начнём завтра. Я принесу мамины учебники. Она хороший педагог, у неё есть всё, что нужно.

Луи протянул руку, и они пожали друг другу ладони — крепко, по-взрослому, как заключают важный договор.

— Спасибо, — сказал Луи. — Ты настоящий друг.

— А ты, — ответил Николя. — Тоже настоящий.

Звёзды над ними горели всё ярче, и старый дуб шумел листвой, словно одобрял их разговор. Где-то вдалеке ухал филин, и тишина была такой глубокой, что казалось — слышно, как растёт трава.

Николя лёг на спину, закинул руки за голову и уставился в небо.

— Луи, — сказал он, — а ты знаешь, как называются эти звёзды?

— Не знаю, — признался Луи. — Но моряки говорят, что по ним ориентируются. Наверное, выучу, когда придёт время.

— Я уверен, что выучишь, — сказал Николя. — Ты справишься.

Луи ничего не ответил. Только улыбнулся. И эта улыбка была светлее всех звёзд на небе.

Они сидели под дубом до самой темноты, разговаривали, мечтали, строили планы. А потом пошли домой — двумя разными тропинками, но в одном направлении.

К будущему, которое они строили сами.

Каждый день. Каждый час. Каждый миг.

Лето тянулось медленно, как тягучий мёд, наполненное солнцем, работой и редкими мгновениями покоя.

Дни были похожи один на другой: ранний подъём, долгая дорога на ферму, сенокос до обеда, купание в пруду, снова работа, а вечером — усталые, но счастливые, они расходились по домам. Николя нравилось это лето. Нравилась простая, тяжёлая работа, от которой к вечеру приятно ныли мышцы, нравился смех друзей, нравилось чувствовать себя нужным и полезным.

Но были у него и другие занятия – каждый вечер, после того как Пьер и Марк уходили домой, Николя и Луи оставались вдвоём. Они садились за стол в комнате Николя — мать уступила им кухню, а сама уходила к бабушке Заре, чтобы не мешать, — и начинались занятия.

— Давай ещё раз, — говорил Николя, водя пальцем по строчкам учебника. — Площадь треугольника — это половина произведения основания на высоту. Запомнил?

— Запомнил, — кивал Луи, но глаза его уже слипались.

— Проверим, — неумолимо продолжал Николя. — Вот треугольник. Основание — шесть сантиметров, высота — четыре. Какая площадь?

Луи честно пытался считать, но пальцы его были грубыми, привыкшими к косе и лопате, и цифры путались. Николя терпеливо объяснял снова, и снова, и снова, пока Луи не щёлкал наконец решение, как орех.

С географией было легче. Луи с детства любил карты, любил смотреть на очертания морей и континентов, запоминал названия городов и рек почти играючи.

— А здесь что за пролив? — спрашивал Николя, показывая на карте.

— Гибралтарский, — быстро отвечал Луи. — Соединяет Средиземное море с Атлантическим океаном.

— А это?

— Ла-Манш. Тридцать три километра в самом узком месте. На том берегу — Англия.

Николя улыбался. Луи знал географию лучше него самого. Значит, бояться было нечего — подготовка шла как надо.

А по утрам Луи начал бегать. Николя видел его иногда, когда сам шёл на ферму: Луи бежал по обочине дороги, в одних шортах, босиком, размахивая руками и тяжело дыша. Тело его постепенно преображалось — исчезала юношеская худоба, появлялись мышцы, плечи становились шире.

— Ты чего это? — спросил его однажды Пьер.

— Моряк должен быть сильным, — ответил Луи, вытирая пот с лица. — На кораблях некогда болеть и лениться.

Пьер хмыкнул, но спорить не стал. Все уже привыкли к новой, взрослой одержимости Луи.

А сам Луи становился всё более серьёзным. Он по-прежнему шутил и смеялся с друзьями, но в его глазах поселилась какая-то новая, глубокая сосредоточенность — человека, который знает, куда идёт.

30. Путь Луи.

Стоял жаркий июльский вечер. Николя сидел за столом с матерью — они пили чай с травами и листали старый семейный альбом, рассматривая довоенные фотографии. Мать показывала на снимки, рассказывала про родственников, которых Николя никогда не видел, про своего отца, погибшего в первую войну, про то, какой была их квартира до того, как в неё попала бомба.

Николя слушал, смотрел на пожелтевшие лица и думал о том, как быстро летит время. В дверь постучали. Коротко, отрывисто, несколько раз подряд — кто-то торопился и был очень взволнован.

Мать поднялась, пошла открывать – на пороге стоял Луи.

Николя вскочил со стула. Он никогда не видел друга таким. Луи был бледен, глаза его покраснели, щёки мокры от слёз, и даже плечи, которые он так гордо расправлял последние недели, сейчас были опущены.

— Луи! — воскликнул Николя, подбегая к нему. — Что случилось?

Луи не отвечал. Он стоял, судорожно сглатывая, и пытался справиться с дыханием. Руки его тряслись.

Мать Николя мягко взяла Луи за плечи, ввела в комнату, усадила на стул.

— Посиди, — сказала она спокойно, хотя в глазах её тоже была тревога. — Посиди, отдышись. Я сейчас чаю принесу.

Она вышла на кухню, оставив мальчиков одних.

Николя сел напротив, взял Луи за руку. Ладонь друга была холодной и влажной.

— Луи, — сказал он тихо, но твёрдо. — Говори. Что бы ни случилось, мы вместе. Говори.

Луи поднял на него глаза. В них было столько боли, что у Николя перехватило дыхание.

— Я поступил, — выдохнул Луи. — В морскую школу. Прошёл экзамены. Меня взяли.

Николя почувствовал, как внутри разливается тепло. Это же радость! Это же счастье!

— Луи! — воскликнул он, сжимая руку друга. — Это же замечательно! Ты добился! Ты сам, без помощи родителей, без денег — сам!

Но Луи покачал головой. Слёзы снова потекли по его щекам.