- -
- 100%
- +
— Не война, — покачал головой Жерар. — Ты. Твоё сердце. Твоя доброта. Война ломает. А ты — ты строишь.
Он поднял свою кружку.
— За тебя, учитель. Чтобы твои ученики играли так же хорошо, как ты.
Николя поднял свою. Кофе почти остыл, стал ещё горче, но пить его было почему-то приятно. Он чувствовал, как тепло разливается по телу — не от напитка, а от слов. От веры, которую вложил в него этот старый, хмурый человек.
— За вас, Жерар, — ответил он. — За то, что вы научили меня не только музыке.
Они чокнулись кружками. Звук получился глухим, незвонким — но для Николя он звучал как музыка. Музыка новой жизни, которая начиналась прямо здесь и сейчас.
За окном заливались птицы, и солнце, опускаясь к закату, окрасило чайную комнату в розовые тона. Николя допил кофе, поставил кружку на стол и улыбнулся. Завтра он расскажет маме. Завтра он расскажет друзьям. Завтра начнётся что-то новое.
А сегодня — сегодня он просто сидел в весенней тишине со старым пианистом, который стал ему почти дедушкой, и чувствовал, как сбывается мечта. По чуть-чуть, по глотку — горькая, терпкая, но такая настоящая. Как кофе, как жизнь, как сама судьба.
Вечером Николя не сдержался.
Он вернулся домой, сел за стол, где уже собралась вся семья — мать вытирала тарелки, отец читал газету, бабушка Зара перебирала крупу, — и выпалил всё, не дожидаясь вопросов:
— Жерар предложил мне стать учителем музыки для детей. Маленькой группы. При доме культуры. Я буду заниматься с ними после репетиций, учить их играть на скрипке.
Мать замерла с полотенцем в руках. Бабушка подняла голову. Отец отложил газету.
— Когда? — спросила мать.
— Скоро. Как только наберут группу, — ответил Николя, чувствуя, как щёки его горят от волнения. — Жерар сказал, что я справлюсь. Что я терпеливый и добрый.
Он смотрел на родителей, боясь прочитать в их глазах сомнение. Но мать улыбалась, бабушка кивала, а отец… отец смотрел серьёзно, но в глазах его светилась гордость.
— Это правильно, сынок, — сказал Клод после паузы. — Детям нужны хорошие учителя. Такие, как ты. Всё обязательно получится.
Николя выдохнул. Он и не заметил, как задержал дыхание, ожидая ответа отца.
— Спасибо, папа, — прошептал он.
Отец кивнул, взял газету, но не стал её разворачивать — задумался, глядя куда-то в окно, на вечернее небо, которое всё ещё хранило отблески заката. Пальцы его, грубые, пропахшие металлом, лежали на столе неподвижно.
— Николя, — сказал он вдруг, — а что ты будешь делать после войны?
Николя удивился вопросу. После войны… он как-то не думал об этом в практическом смысле. Мечтал, представлял, фантазировал — но не планировал.
— Пойду в консерваторию, — ответил он уверенно. — Научусь играть ещё лучше, выучу нотную грамоту, теорию музыки, историю. А потом… потом буду работать учителем. Как мама. Только по музыке.
Отец молчал, рассматривая сына. Потом задал следующий вопрос:
— А не хочешь ли ты попасть в большую группу? Настоящий оркестр, большие концерты, поездки по стране? Там и возможностей больше, и денег. Ты же талантлив, тебя заметят.
Николя задумался. Это был тот самый путь, о котором говорил Луи — карьера, успех, слава. О нём мечтали многие. Но Николя вдруг понял, что эта мечта — не его.
— Нет, папа, — сказал он твёрдо. — Не хочу.
— Почему? — спросил отец, и в голосе его не было осуждения — только искреннее любопытство.
Николя помолчал, собираясь с мыслями. Он вдруг вспомнил тот день, когда играл для раненых солдат у санитарного поезда. Их глаза, благодарные, светящиеся, полные слёз и надежды. Вспомнил маленькую девочку с косичками, которая слушала его игру на концерте с открытым ртом. Вспомнил, как сам впервые взял в руки скрипку — без учителя, без поддержки, просто потому, что хотел играть.
— Я хочу приносить пользу, — сказал он. — Не зарабатывать. Я хочу, чтобы дети, у которых нет ничего, которые потеряли дома, родителей, детство, — чтобы они могли прийти ко мне и научиться играть. Бесплатно. Просто потому, что музыка лечит. Просто потому, что я могу им помочь.
Он посмотрел на отца.
— Деньги — это хорошо, папа. Но когда я вижу, как светятся глаза ребёнка, который впервые извлёк чистую ноту… это дороже любых денег.
В комнате стало очень тихо. Мать вытирала слёзы, даже не скрывая их. Бабушка Зара смотрела на внука с такой любовью, что, казалось, воздух вокруг неё стал теплее.
А отец… отец встал, подошёл к сыну, положил ему на плечо свою тяжёлую руку и сказал:
— Ты правильно выбрал, сынок. Я в тебе не сомневался.
Николя поднял голову и посмотрел отцу в глаза. В них не было ни тени сомнения — только гордость. Спокойная, глубокая, настоящая.
— Я просто хочу делать то, что люблю, — сказал Николя. — И чтобы от этого было хорошо другим.
— Это и есть настоящее призвание, — ответил отец. — Не карьера, не деньги, не слава. А желание быть полезным. Ты это понял раньше, чем я в твои годы. Спасибо тебе за это.
Он обнял сына — крепко, по-мужски, — и, чуть смутившись собственной нежности, вернулся на своё место, взял газету и сделал вид, что читает.
Николя сидел за столом, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Вечернее солнце светило в окно, золотя стены их маленькой, уютной квартиры. Где-то на кухне тихо напевала бабушка Зара — старую, добрую песню, которую Николя знал с детства.
Он посмотрел на свои руки, которые завтра снова будут играть на скрипке, а потом — через несколько дней, может быть, через неделю — будут держать маленькие, неумелые пальчики его будущих учеников. И улыбнулся.
Всё было правильно. Всё было на своих местах. А война тем временем отступала. Ещё немного — и наступит мир. Мир, в котором он будет учить детей музыке. И это было лучшим, что он мог себе представить.
26. Жди, Николя.
На следующий день после репетиции Жерар подозвал Николя к себе.
— Есть разговор, — сказал он, когда они остались вдвоём в пустом актовом зале.
Николя подошёл, встал напротив пианиста, стараясь угадать по его лицу, хорошие новости или плохие. Жерар сегодня выглядел задумчивым — не хмурым, не недовольным, а именно задумчивым, словно решал что-то важное.
— Группа, о которой мы говорили, — начал он, — появится только в конце лета. Не раньше. Сейчас детей распределяют по другим кружкам, помещение готовят, инвентарь закупают. Так что у тебя есть время.
— Время на что? — спросил Николя.
— Составить пробную схему занятий, — ответил Жерар. — Подумать, с чего ты начнёшь, как будешь объяснять самые первые, самые трудные вещи. Как посадишь ребёнка, как поставишь руку, как научишь держать смычок, чтобы он не боялся. Это не так просто, как кажется.
Николя задумался. Он никогда не составлял никаких схем. Он просто играл — легко, свободно, как дышал. А теперь нужно было придумать, как объяснить это другим.
— Я попробую, — сказал он. — У меня есть несколько идей.
— Запиши их, — посоветовал Жерар. — Возьми тетрадь и запиши. А потом покажешь мне. Я скажу, что годится, а что нет.
Николя кивнул. В голове уже роились мысли: как объяснить ребёнку, что скрипка — не враг, а друг, как не бояться фальшивых нот, как получать удовольствие даже от самых неудачных звуков.
— Спасибо, Жерар, — сказал он.
— Не благодари, — буркнул пианист, отворачиваясь. — Лучше подготовься хорошо. Чтобы потом не было стыдно ни за тебя, ни за меня.
Николя улыбнулся. Он уже привык к этой манере Жерара — прятать доброту за колючими словами. И знал, что на самом деле старый пианист верит в него. Очень верит.
После репетиции друзья собрались под старым дубом.
Место это стало для них священным. Здесь они прощались с Тома, здесь клялись в вечной дружбе, здесь делились самыми сокровенными мыслями. Дуб стоял, покрытый молодой, ярко-зелёной листвой, шумел на ветру и, казалось, слушал их разговоры так же внимательно, как они сами.
Луи прилёг на траву, закинув руки за голову. Пьер сидел, обхватив колени. Марк прислонился к стволу и смотрел в небо, где медленно плыли белые, пушистые облака.
Весна набирала силу. Пахло молодой травой, цветущими деревьями и чем-то ещё — тем особенным запахом свободы, который появляется только тогда, когда заканчивается долгая, холодная зима.
Николя сидел на своём любимом месте, у корней дуба, и вдруг его осенило. Мысль пришла неожиданно, как солнечный луч, прорвавшийся сквозь облака.
— Ребята, — сказал он, — а давайте соберём цветы?
— Цветы? — переспросил Пьер, приподнимая бровь. — Зачем?
— Для наших мам, бабушек, сестёр, — ответил Николя, чувствуя, как его собственная идея согревает его изнутри. — Весна же. Пусть у них тоже будет праздник. Они столько пережили, столько работали, столько боялись за нас. А мы принесём им полевые цветы. Просто так. Потому что любим их.
Луи сел на траве. Его лицо, обычно весёлое или насмешливое, стало серьёзным — даже каким-то взрослым.
— Хорошая мысль, — сказал он тихо. — Моя мать… она, конечно, не оценит. Скажет, что это деревенщина. Но я всё равно принесу. Ей тоже нужно знать, что её любят. Даже если она не умеет это принимать.
Пьер кивнул.
— Моя мама будет плакать от счастья, — сказал он. — Она любит цветы. А в последний раз ей дарили их… я даже не помню когда. До войны, наверное.
— Моя сестра обрадуется, — добавил Марк, отрываясь от созерцания облаков. — Она всегда просила принести ей одуванчики, когда мы ходили гулять. А я всё забывал. Сегодня не забуду.
Они поднялись и разбрелись по полянке — каждый собирал свой букет. Полевых цветов было много: ромашки, колокольчики, лютики, первые, ещё робкие васильки. Николя выбирал самые яркие, самые нежные. Он знал, что мама любит белые и жёлтые, а бабушка Зара — синие и лиловые.
Они собирали цветы молча, погружённые в свои мысли, но молчание это было тёплым, дружеским, полным понимания. Через полчаса у каждого в руках был небольшой, но красивый букет — разноцветный, пахнущий весной и полем.
— Встретимся завтра? — спросил Пьер.
— Завтра, — кивнул Луи. — На репетиции.
Они разошлись, и Николя пошёл домой, прижимая букет к груди. Цветы пахли горьковато-сладко, и этот запах напоминал ему детство — то, раннее, довоенное, когда мир был большим и добрым, а мама часто ставила в вазу полевые ромашки.
Дома Николя сразу прошёл в комнату, где сидели мать и бабушка.
— Это вам, — сказал он, протягивая букет.
Мать подняла голову от шитья, и её лицо осветилось такой улыбкой, какой Николя не видел, кажется, уже несколько лет. Она взяла цветы, поднесла к лицу, вдохнула их запах и выдохнула — глубоко, со слезами на глазах.
— Сынок… — прошептала она. — Спасибо. Это так неожиданно. Так трогательно.
Она отложила шитьё, встала, обняла Николя и поцеловала в макушку.
Бабушка Зара тоже получила свою долю цветов — несколько синих колокольчиков, которые она взяла дрожащими руками и прижала к груди.
— Как хорошо-то, — сказала она по-цыгански, растроганно. — Как в молодости. Спасибо тебе, цыганёнок.
Мать поставила цветы в старую керамическую вазу — единственную, которая у них осталась. Ваза была с трещиной, но цветы скрыли её своей красотой. Комната сразу стала светлее, радостнее, будто в ней поселилась сама весна.
Мать села за стол, взяла руки сына в свои и посмотрела на него долгим, умилённым взглядом.
— Николя, — сказала она, — у меня к тебе будет просьба. Большая просьба.
— Какая? — спросил он, чувствуя, что мать говорит о чём-то важном.
— Послезавтра я проведу своим ученикам последнее занятие перед летними каникулами, — сказала она. — Мы договорились, что устроим небольшое представление. Кто-то сыграет маленькую сценку, кто-то расскажет стихи, кто-то споёт песенку. Я тоже приготовила кое-что — хочу прочитать им свои стихи. Я написала их давно, ещё до войны, но всё не решалась показать кому-то. А теперь… теперь мне кажется, что пришло время.
Николя смотрел на мать, не веря своим ушам. Стихи? Мама никогда не рассказывала ему о своих стихах.
— И я очень хочу, — продолжала мать, — чтобы ты тоже выступил. Сыграл для детей на скрипке. Ты так красиво играешь, сынок. Я хочу, чтобы мои ученики услышали тебя. Чтобы они запомнили этот день надолго. Чтобы музыка осталась в их сердцах.
Николя почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Выступать перед мамиными учениками — это была честь. Это было важно.
— Конечно, — сказал он, не раздумывая. — Конечно, я согласен.
— А как же репетиция? — спросила мать, чуть нахмурившись. — Ты сможешь отпроситься у дирижёра?
— Отпрошусь, — твёрдо ответил Николя. — Люсьен меня поймёт. Это же для детей. Он сам всегда говорит, что музыка для детей — это самое важное.
Мать облегчённо выдохнула и снова обняла сына.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — Ты делаешь меня счастливой. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
Николя сидел в её объятиях, чувствовал запах её духов — дешёвых, военных, но таких маминых — и думал о том, как удивительно устроена жизнь. Ещё недавно они боялись, что не переживут эту зиму. А сегодня — цветы на столе, стихи мамы, его скрипка, детский концерт, мир, который возвращается по кусочкам, как разбитая ваза, которую склеивают заботливые руки.
Он закроет глаза ненадолго. А когда откроет — наступит послезавтра. И он будет играть для маленьких детей, глядя на маму, которая читает свои стихи. И это будет лучшим днём в её жизни. А значит, и в его — тоже.
— Я люблю тебя, мама, — сказал он.
— И я тебя, сынок, — ответила она. — И я тебя.
За окном смеркалось, и первые звёзды зажигались на вечернем небе. А в маленькой квартире, пахнущей цветами и надеждой, было тепло. Тепло, как бывает только дома.
27. Маленькие большие слушатели.
На следующей репетиции Николя всё время искал подходящий момент, чтобы подойти к дирижёру. Люсьен Бернар был сегодня особенно сосредоточен — правил партитуру, делал пометки, переговаривался с концертмейстером. Николя не хотел мешать, но и откладывать разговор было нельзя.
Когда репетиция закончилась, он набрался смелости и подошёл.
— Месье Люсьен, можно вас на минуту?
Дирижёр поднял голову, отложил карандаш и внимательно посмотрел на мальчика.
— Конечно, Николя. Что случилось?
— Понимаете, — начал Николя, чувствуя, как слова сами собой выстраиваются в нужном порядке, — моя мама проводит последнее занятие в школе перед летними каникулами. Они устроили небольшой концерт — дети читают стихи, поют, показывают сценки. И мама очень хочет, чтобы я там сыграл на скрипке. Её ученики меня ещё не слышали, а ей хочется, чтобы музыка осталась у них в памяти.
Люсьен слушал, не перебивая.
— Выступление в тот же день, что и наша репетиция, — продолжил Николя. — Я хотел спросить… можно ли мне отпроситься? Я очень постараюсь догнать потом всё, что пропущу.
Дирижёр молчал несколько секунд, потом улыбнулся — редко, тепло, как улыбаются, когда слышат что-то важное и правильное.
— Конечно, Николя, — сказал он. — Играй. Дети должны слышать хорошую музыку. Тем более такая возможность — выступать перед мамиными учениками. Это особенный день. Я не буду его отнимать.
— Спасибо, — выдохнул Николя, чувствуя, как с плеч свалилась тяжёлая гора. — Я очень благодарен.
Он уже хотел отойти, но Люсьен остановил его жестом.
— Подожди, — сказал дирижёр. — У меня к тебе тоже есть вопрос.
Николя замер.
— Ты уже думал, что будешь делать после войны? — спросил Люсьен. — Не завтра, не через месяц, а когда всё закончится по-настоящему. Когда мы все вернёмся к нормальной жизни.
Николя кивнул. Этот вопрос он слышал уже не раз — от мамы, от отца, от самого себя в долгие бессонные ночи.
— Я хочу закончить консерваторию, — сказал он твёрдо. — Выучиться на скрипача профессионально. А потом… потом я хочу быть учителем. Как моя мама. Учить детей музыке.
Люсьен смотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом протянул руку и положил ему на плечо.
— Это хороший выбор, Николя, — сказал он. — Достойный. Не каждый талантливый музыкант готов отдавать себя другим. Многие хотят славы, денег, признания. А ты хочешь быть полезным. Это дорогого стоит.
— Я просто люблю детей, — смущённо сказал Николя. — И люблю музыку. А когда эти две вещи соединяются, получается что-то очень правильное.
— Что ж, — кивнул Люсьен, — тогда слушай меня. Я помогу тебе с поступлением в консерваторию. У меня есть связи, знакомые педагоги. Я напишу рекомендательное письмо, поговорю с нужными людьми. А работать ты сможешь у нас, в доме культуры. Я поговорю с заведующей. Детям нужен такой учитель, как ты.
Николя стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он не ожидал такого. Он думал, что всё придётся пробивать самому, с боем, с трудом. А тут — Люсьен сам предлагает помощь. Сам открывает двери.
— Месье Люсьен… я даже не знаю, как благодарить… — начал он.
— Не благодари, — перебил его дирижёр, убирая руку с плеча. — Ты это заслужил. Своим талантом, своим трудом, своим сердцем. Иди, готовься к выступлению. А мы потом обсудим детали.
Николя кивнул, развернулся и почти выбежал из зала. На душе у него было светло, как в весенний день, когда снег уже растаял, а солнце греет так, что хочется снять пальто и бежать босиком по траве.
Он бежал домой, сжимая в руках скрипку, и чувствовал, что мечта становится реальностью. Ещё немного — и она войдёт в его жизнь. Тихо, уверенно, навсегда.
Долгожданный день наступил быстрее, чем Николя ожидал.
Он проснулся рано — за окном только начинало светать, птицы уже заливались на все голоса, и в воздухе пахло чем-то праздничным, необычным. Он надел свою новую рубашку — ту самую, что подарила бабушка, — причесался, почистил ботинки. Скрипку протёр мягкой тряпочкой, проверил струны, подтянул смычок.
— Волнуешься? — спросила мать, заглядывая в комнату. Она сама выглядела непривычно нарядной — в длинной юбке и белой блузке, с волосами, уложенными в пучок.
— Немного, — признался Николя. — А ты?
— Тоже немного, — улыбнулась она. — Но это хорошее волнение. Такое, которое даёт силы.
Они вышли из дома вместе. Улицы были залиты солнцем, и весенний ветер играл с полами пальто, поднимал лёгкую пыль и гнал по тротуарам бумажные обёртки от конфет. Город просыпался, и в этом пробуждении чувствовалось что-то новое, обнадёживающее.
В школе уже было многолюдно. Кто-то из детей привёл в класс своих родственников — мам, бабушек, маленьких братьев и сестёр, которые сидели на стульях вдоль стен и с любопытством оглядывались по сторонам.
Учительский стол сдвинули в сторону, освободив место для «сцены» — небольшого пространства у доски, где висели детские рисунки: цветы, солнце, смешные человечки с большими ушами.
Мать заняла место в первом ряду, рядом с маленькой Жанной, которая держала в руках листок бумаги и шептала что-то себе под нос — видимо, повторяла стихи.
Николя стоял в углу класса, держа скрипку наготове, и смотрел на детей. Их было человек пятнадцать — разного возраста, разного роста, с разными лицами, но всех их объединяло одно: они смотрели на свою учительницу с такой любовью и доверием, что у Николя перехватывало дыхание. Мама действительно была хорошим педагогом – лучшим.
Выступление началось с маленькой сценки.
Двое мальчиков — Пьер и Анри, оба в клетчатых рубашках и с серьёзными лицами, — разыграли смешную историю о том, как они искали клад, а нашли старый башмак. Класс хохотал, и даже строгие бабушки улыбались.
Потом девочки читали стихи. Жанна, та самая, с косичками, прочитала стихотворение о весне — с таким выражением, с такой радостью в голосе, что у многих на глаза навернулись слёзы.
Кто-то пел песенку. Кто-то показал танец. Кто-то просто вышел, поклонился и сказал: «Спасибо, мадам Мари, за то, что вы у нас есть». И зал взорвался аплодисментами.
Николя смотрел на маму. Она сидела, прижимая руки к груди, и улыбалась. В её глазах блестели слёзы — не горечи, а счастья. Того самого, ради которого стоило жить, работать, учить.
Всё выступление проходило в очень уютной и прекрасной обстановке. Дети не боялись. Они выходили уверенно, без зажимов, без страха ошибиться. Даже когда кто-то забыл слова, он просто останавливался, улыбался и начинал заново. И никто не смеялся. Никто не осуждал.
Николя понял, что это — заслуга мамы. Она смогла объяснить им главное: ошибаться не страшно. Страшно — бояться пробовать. И дети запомнили это. Они выросли за эти месяцы не только в знаниях, но и в вере в себя.
— А теперь, — сказала мать, поднимаясь со своего места, — я хочу пригласить на эту маленькую сцену своего сына. Он немного старше вас, он учится играть на скрипке. И сегодня он сыграет для вас. Вы готовы слушать?
— Да! — хором ответили дети.
Николя вышел в центр класса, поднял скрипку, прижал её к плечу. Руки его слегка дрожали — не от страха, а от волнения. Он хотел, чтобы эти дети запомнили сегодняшний день. Хотел, чтобы музыка осталась в их сердцах.
Он закрыл глаза и заиграл.
Не какую-то сложную, виртуозную пьесу. Не концертный номер. Он сыграл ту самую мелодию, которую когда-то играл для раненых солдат у санитарного поезда. Мелодию о надежде. О том, что за самой тёмной ночью всегда наступает рассвет. О том, что всё будет хорошо — непременно, обязательно, назло всем войнам и невзгодам.
Струны пели, и класс замер. Дети смотрели на него, раскрыв рты. Их глаза — десятки удивлённых, радостных, восторженных глаз — были устремлены на него. Он видел, как в них загорается огонёк. Тот самый, который зажгла когда-то в нём бабушка Зара.
Музыка закончилась. Тишина длилась несколько секунд — а потом класс взорвался аплодисментами. Хлопали дети, хлопали мамы, хлопала бабушка, которая сидела в последнем ряду и вытирала слёзы.
Николя опустил скрипку и поклонился. На душе у него было тепло и светло. Он знал, что сегодня сыграл не зря.
— Браво! — закричал кто-то из детей. — Ещё!
Но мать поднялась и подняла руку.
— Спасибо, — сказала она. — Теперь — моя очередь.
Она вышла в центр класса, встала рядом с Николя, взяла его за руку и посмотрела на детей. В её глазах была такая нежность, что даже стены, казалось, смягчились.
— Я написала эти стихи давно, — начала она. — Ещё до войны. И всё не решалась их прочитать вслух. Но сегодня, глядя на вас, на моих любимых учеников, я поняла — пришло время. Стихи называются «Маленький свет».
Она начала читать.
Голос её звучал негромко, но каждое слово было слышно — потому что в классе стояла полная, абсолютная тишина. Мать читала о детстве, о первой любви, о том, как важно сохранять доброту в сердце, даже когда мир вокруг рушится. Она читала так нежно, так проникновенно, с таким актёрским мастерством, что Николя не узнавал её.
Он видел перед собой не свою маму, уставшую кухарку, которая мыла полы и стояла у плиты. Он видел поэтессу. Видел женщину с большим, чутким сердцем. Видел ту, кем она была на самом деле — до войны, до потерь, до всей этой горечи.
Когда она закончила, в классе было тихо. Потом маленькая Жанна встала, подошла к матери, обняла её и сказала:
— Мадам Мари, это самые красивые стихи, которые я слышала в своей жизни.
И весь класс захлопал — стоя, с криками «браво», со слезами на глазах.
Мать плакала. Не скрываясь. Она плакала и улыбалась, и эти слёзы были самыми светлыми в её жизни.
После выступления детей отпустили не сразу.
Они окружили Николя плотным кольцом, разглядывая его скрипку с таким любопытством, будто перед ними был космический корабль.
— А можно потрогать? — спросила одна девочка, протягивая руку.
— Конечно, — улыбнулся Николя, осторожно передавая инструмент.
— А как она называется? Скрипка? А почему у неё четыре струны? А можно мне на ней сыграть? А как вы научились? А долго учиться? А я смогу?
Вопросы сыпались один за другим. Николя отвечал терпеливо, обстоятельно, стараясь ничего не упустить. Он показывал, как держать смычок, как нажимать на струны, как извлекать звук. Дети слушали, затаив дыхание.