Большого Сердца путь

Мне все это кажется, или я действительно сплю?

– И давно он так сидит? – спросил Белый Халат, прищурив глаза.

– Несколько дней точно, – ответил другой Белый Халат, будто в этом нет ничего необычного.

Они смотрят на меня сквозь стекла своих очков и придумывают объяснение моему поведению. Ведь им кажется странным, что десятилетний мальчик просто сидит посреди детской комнаты, в которой резвятся дети. Но при этом они совершенно равнодушны к моим редким разноцветным волоскам, которые растут посреди лысой головы, и их ничуть не смущает непрерывно вращающаяся гипнотическая спираль вокруг правого глаза.

Время от времени Белые Халаты подходят ко мне и о чем-то спрашивают. Их что-то беспокоит, поэтому они беспокоят меня. Они волнуются из-за моего присутствия. А может быть из-за моего отсутствия. Но я молчу. Мне не хочется им отвечать. Мне очень нравится говорить, но не о том, о чем говорят они. Их разговоры мне неинтересны.

– Где его родители? – спросил Белый Халат.

– Там же, где и все, наверное. Строят пирамиды, – ответил другой Белый Халат. – Я точно не знаю. Он словно появился из ниоткуда.

Возможно, скоро кто-то из Белых Халатов сядет напротив меня и начнет стучаться в закрытую дверь, изображая заботу. Но правда в том, что ко мне не надо стучаться. Я открыт. Стучаться некуда. Они видят дверь, которой нет.

– Другие дети как-то на него реагируют? – спросил Белый Халат.

– Сначала они смеялись, потом стали задирать, но не видя реакции, оставили в покое. Время от времени к нему подходит кто-нибудь и что-нибудь спрашивает. Иногда он отвечает, – равнодушно сказал другой Белый Халат.

– И что он отвечает? – спросил первый. В его словах появился интерес.

– Ничего особенного. Они как будто заново знакомятся каждый раз. И при этом говорят так, будто знают друг друга много лет, – все также невозмутимо ответил другой Белый Халат.

– Приведите его в мой кабинет, – распорядился первый.

Мы одни в кабинете главного Белого Халата. Он выглядит очень серьезным и озабоченным. Он словно окружен дымкой. Если присмотреться, на стенах можно разглядеть персонажей из мультфильмов: Халаты почему-то думают, что детям от этого лучше. Справа от меня, в углу, яркие игрушки, цветные карандаши и детские рисунки. Белый Халат не видит, как все это шевелится, но я чувствую, что в комнате, кроме нас, присутствуют невидимые, неслышные дети. Они рисуют миры других Белых Халатов, которые находятся тут же, но в других слоях этого сна. Я мысленно улыбнулся детям и почувствовал, как мне улыбаются в ответ. Сколько же миров они создают прямо здесь и сейчас! И сколько же их разрушают.

Я снова разглядываю грузную фигуру Белого Халата и начинаю заливисто хохотать от контраста его серости, серьезности и царящего вокруг многообразия. БХ недоумевает, но молчит. Не знаю, понял бы он причину моего смеха, увидев себя со стороны. А пока что он выглядит как погода за окном – пасмурно. Как хилые растения на подоконнике. Как его скучный стол с кипами пыльных бумаг.

А я сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, и болтаю ногами. В мире Белых Халатов я был уже много раз, но почему-то всегда искренне смеюсь от вездесущей серьезности.

Обычно меня пытаются разговорить, если я молчу. Так было со всеми Белыми Халатами. Но не с этим. В глазах этого БХ мерцает едва заметный огонек, что я вижу в глазах тех детей, с которыми иногда заговариваю. Мы были знакомы еще до этой встречи, но об этом помню только я. А он все никак не задаст вопрос, на который я хотел бы ответить. Сегодня снова не тот день, когда я хочу говорить сам.

– Над чем ты смеялся? – строго спросил Белый Халат.

Молчу. Болтаю ногами.

– Ты знаешь, почему ты здесь? – продолжил он.

Пустой вопрос. Молчу. Болтаю ногами.

Кажется, в своей голове Белый Халат перебрал уже много вопросов и изрядно позлился. Но что-то его зацепило. Он боится меня спугнуть. Боится обрезать тонкую нить между мной и собой, которую, как ему кажется, он нашёл. Он и правда ее нашел. Только не со мной, а с собой. Что-то незримое, едва уловимое… То, что можно только почувствовать, но не объяснить. То, что в его мире называют фантазией, но для меня – вполне осязаемая реальность.

– Хочешь я расскажу тебе свой сон? – наконец, мягче спросил Белый Халат.

А вот это уже становится интересным. Я люблю сны – в них многое сокрыто.

«Да» – спокойно сказал мой внутренний голос. «Да» – услышал я свой собственный голосок мгновение спустя. Сновидец слегка дернулся, словно получил легкий удар током. Он уже не ожидал, что я отвечу. Честно говоря, я и сам не ожидал. Обычно Белые Халаты хотят открыть меня, а сейчас один из них приоткрылся сам. Сновидец сделал вид, что ничего не произошло.

– Это был очень долгий сон, хотя спал я, кажется, часа три, не больше. Но по ощущениям будто прожил целую жизнь, – сказал Сновидец. – Мне приснилось, что я родился в тюрьме. Я не знал, что это тюрьма, и потому долгое время не замечал ее. Думал, что это мой дом, и жил так, как было принято у заключенных. Говорил на их языке, ел их еду, жил по их распорядку и правилам. Я совершенно не задумывался о том, что за пределами тюрьмы есть и другой мир. Точнее сказать, огромное количество других миров, о которых я узнал позднее.

В какой-то момент я увидел решетки на окнах. Привычный мир рухнул, и я понял, что нахожусь в заточении. Причем в заточении добровольном: насильно в тюрьме никого не держали. Но и выбраться из нее было чертовски сложно. Какие-то невидимые нити связывали меня по рукам и ногам, закрывали глаза и уши, тянулись со всех сторон, создавая кокон, едва пропускавший свет.

Во сне я отчетливо понимал: жизнь, которой я живу, не стоит того, чтобы жить. Я все больше осознавал себя запрограммированным существом, лишенным воли. Кем-то, кто думает, что живет, а на деле просто существует, отдавая свою жизненную энергию неизвестно куда и зачем. Но где-то глубоко внутри я все же чувствовал другого себя, рвущегося на свободу. И это казалось мне настоящим! Внезапно мое желание жить вырвалось наружу. Мне захотелось своего, а не навязанного кем-то. Я хотел играть в свою игру, а не исполнять чужие роли. Но сомнения съедали меня, и я уже не понимал, что такое «мое» и «чье-то», где «моя игра», а где «чужая», что такое «свобода», «жизнь». Желание жить угасло до тлеющего уголька в считанные секунды, и я остался один на один с пониманием того, что ничего о себе не знаю.

Слова лились из Сновидца сплошным потоком, как будто он, наконец, смог высказать всё то, что его давно терзало. Я люблю такие беседы. Люблю, когда человек выходит за рамки своего образа и искренне делится переживаниями, вкладывая в них не только смысл, но и чувства. Тогда и я вступаю в диалог. Правда, настоящего смысла в его словах было немного – Сновидцу предстоял очень долгий путь, где все его мировоззрение еще не раз кардинально изменится, пока не разрушится окончательно, и он хоть что-то да начнет понимать. А, точнее, окончательно смирится со своим непониманием.

– А как там в твоей тюрьме? – с интересом спросил я. – Где она была?

– Она была… повсюду. Там было полным-полно лагерей, где в тесноте и обиде жили миллионы заключенных. Лагеря состояли из связанных друг с другом башен и пирамид, чьи верхушки терялись в каком-то чаде. Оттуда день и ночь доносились нескончаемые крики, плач и нервный хохот. А из-под стен в бескрайние поля текли зловонные реки. Все чистое, что попадало в лагеря, очень быстро превращалось в отраву – словно горный ручей, протекавший через мусорную свалку. А то прекрасное, что иногда можно было услышать или увидеть, мгновенно терялось в очередном всплеске нескончаемой агонии.

Но почему-то все это не казалось таким страшным. Наверное, потому что внешне все выглядело совсем иначе. А еще люди… многие люди в этом сне невинно улыбались, стараясь ничего не замечать. Даже своих слез.

Сновидец замолчал. Он взял со своего стола карандаш и начал вертеть его между пальцами.

– Как тебе там было? – спросил я. Мне было действительно интересно. – Тебе было плохо или хорошо?

– Не знаю, – сказал Сновидец и запнулся. Карандаш упал и куда-то закатился. Пальцы нервно забарабанили по столу. – В этом месте не было плохо или хорошо. По-разному бывало. Но чаще всего там просто безнадежно было. И каждый был сам за себя. Несмотря на то, что был связан с другими крепкими оковами…

А на плечах мы несли один Груз на всех, – как будто только что вспомнил Сновидец.

– Груз? – переспросил я.

– Да, Груз. – произнес Сновидец и поморщился. – Не могу вспомнить, как он выглядит. Помню лишь то, что мы несли его неизвестно куда и непонятно зачем много лет. Мы считали, что без этого Груза вообще невозможно жить: как только мы скинем его с себя, то очень скоро умрем. Груз был нашей защитой. Груз был нашим прикрытием. Груз был нашей силой и нашей слабостью. И… нашим оправданием. Чтобы не делать ничего другого.

– Тебе было тяжело нести этот груз? – спросил я с некоторым сочувствием.

– Очень тяжело. – Сновидец вздохнул. – Я хотел, чтобы Груз был легким, а дорога – простой. Но это были только мечты. На самом деле Груз становился тяжелее с каждым шагом. Мы постоянно месили ногами грязь, увязая в ней всё глубже. И очень многие из нас, сгибаясь от непосильной тяжести, пытались водрузить свою ношу на плечи кого-то другого. Но если одному становилось легче, то другому – тяжелее. И на фоне чьей-то легкости мы еще больше ощущали собственную тяжесть. А если видели, что кому-то было тяжелее, чем нам, то чувствовали себя легче. И даже порой улыбались от этого.

Кажется, Сновидец не заметил, как начал превращать свое «я» в «мы». Но я заметил, как перестал болтать ногами, полностью погрузившись в его сон.

– И все-таки что ты видишь, когда говоришь «груз»? – поинтересовался я.

– Я не вижу Груз. Он какой-то неуловимый. Но вижу, как сверху Груза стоят черные фигуры. Они похожи на людей, – сказал Сновидец.

– Какие они?

Сновидец прищурился и стал говорить в настоящем времени.

– Чем-то похожи на надзирателей в тюрьмах. Но при этом такие важные, строгие, уверенные в себе. Руки держат за спиной, лица постоянно меняются. Но в глазах всегда блестит нескрываемая хитринка. Они все время что-то обсуждают между собой. Делают расчеты и прогнозы. И постоянно говорят нам, что нести Груз осталось совсем недолго. Еще чуть-чуть терпения, и все мы придем туда, где сможем расправить плечи и взглянуть на Небо. А чтобы это наступило как можно скорее, надзиратели постоянно указывают нам, как правильно нести свою ношу, кидают нам подачки и время от времени погоняют кнутами.

– Они тебя бьют, – констатировал я.

– Чаще всего за то, что мы сомневаемся в их правоте, – с обидой и злостью ответил Сновидец. – За то, что не позволяем относиться к себе иначе, чем нам бы того хотелось. За то, что мы считаем, что Груз нужно нести совершенно в другую сторону. Что по-другому нужно строить пирамиды, башни, стены!

В воздухе повисло напряжение. Сновидец продолжал говорить, а я закрыл глаза и полностью погрузился в его чувства. Зависть, злость, обида, несправедливость, беспомощность, одиночество, уныние, ненависть, месть, злорадство, высокомерие, покинутость, запутанность, ненужность, страх, сомнение, надежда – вот те чувства, что терзают его. Веревки, которыми его связал собственный ум. Сновидец не мог с ними совладать, и они построили вокруг него тот мир, о котором он говорит мне сейчас. Мир, который ему предстоит разрушить.

– Вот я вижу, что кто-то поднимается к надзирателям по Лестнице и пытается донести свое мнение, считая его очень важным, – слова Сновидца снова проявились в моей реальности. – А следом другой кто-то вступает с надзирателями в жесткие споры, пытаясь сбросить их с Груза и силой занять их место. Иногда Груз падает на землю, но заключенные тут же поднимают его на свои плечи и несут дальше. И, кажется, все это происходит одновременно. Но…

Сновидец резко прервал свой рассказ. Его глаза расширились от удивления, а вся агрессия внезапно исчезла.

– …никто не хочет избавляться от Груза, – сказал он и запнулся. – Ник… никто даже не думает об этом – настолько мы к нему привыкли! И чем дальше мы шли, тем чаще будут случаться эти споры и драки…

В речи Сновидца смешались все времена. Но он сам, одетый в белый халат, по-прежнему сидит за скучным столом с кипами пыльных бумаг. А напротив него я – мальчике – сижу в розовом кресле, похожем на яйцо, и снова болтаю ногами.

– Ну и как тебе живется среди этого?

– Хочется исчезнуть, сбежать куда-нибудь, – с болью ответил Сновидец.

– Почему? – спросил я.

– Мне здесь не нравится, – отрезал он.

Я наклонил голову немного в бок.

– А кем ты себя чувствуешь в этом сне?

Сновидец задумался на минуту, словно разглядывал себя изнутри.

– Чувствую себя маленьким ребенком. Я будто сижу на дне пустого колодца, где кишат змеи, и с надеждой смотрю наверх – туда, где иногда брезжит свет. – Сновидец поднял голову и уставился в потолок. Его глаза пусты. – Я всю жизнь надеялся, что однажды кто-то спустит оттуда веревку, и я смогу выбраться в новый мир. Туда, где нет всего того, что есть здесь. Но время идет, и ничего не меняется. Я все также сижу на месте. Трясусь от холода одиночества и вездесущих угроз.

Сновидец замолчал, понурив голову. На его глазах навернулись слезы, подбородок задрожал.

И вот мы уже не в его кабинете. Мы сидим в темной бетонной коробке на голом полу в свете единственной лампочки, свисающей с потолка. Ничто не может сюда проникнуть извне. И даже невидимые дети остались где-то там. Мы внутри – друг в друге – пожилой грузный мужчина в белом халате и очках и десятилетний мальчик в мятой пижаме, на чьей лысой голове растут редкие разноцветные волоски, а вокруг правого глаза вращается спираль, уводящая в вечность.

– Ты ходишь по кругу, как осел, привязанный к мельничным жерновам, – спокойно сказал мальчик. – Ты скрываешься в мире иллюзий, пытаясь уйти от реальности, но она находит тебя и там. А когда прятаться уже негде, ты начинаешь искать способ сбежать из своей тюрьмы.

– А ты откуда знаешь?

Бетонная коробка едва заметно задрожала.

– Я видел этот сон, – бесстрастно ответил мальчик.

– Как такое может быть? – спросил Сновидец настороженно.

– Мы все видим одни и те же сны. Хочешь вспомнить начало своего сна? – сказал мальчик и закрыл глаза, заранее зная ответ.

– Что там? – откуда-то издалека спросил Сновидец. В его голосе звучало любопытство.

– Я вижу себя. Чувствую, как отделяюсь от чего-то в бесконечное множество раз большего, чем я сам, и очень скоро мою цельность, невинность и безвременье начинает разрывать изнутри и снаружи. Я пролетаю сквозь многие жизни, и с каждой из них я становлюсь все меньше и беспомощнее. Бесконечно меняя формы, я раз за разом вижу смерть, и вместе с этим вижу неизбежность потерь и чувствую, что мне не нравится терять. Я не могу смириться с тем, что все является таким, как есть. В моем представлении все должно быть иначе – не так, как в реальности. Мне страшно. Страшно жить. Ежесекундная неизвестность за каждым поворотом сводит меня с ума. И желание все контролировать и властвовать ради ощущения безопасности становится только сильнее.

Я сделал вдох, погружаясь еще глубже в воспоминания.

– Все, чему я придаю хоть какое-то значение, порождает привязанность. Привязанность приводит к страданиям. Я понимаю это, но не принимаю. Я учусь контролю и становлюсь заложником этого контроля. Стараюсь облегчить свою жизнь, и становлюсь заложником облегчения. Ищу спасения в наслаждениях, превращаясь и в их пленника тоже. И тогда я придумываю Груз, водружаю его на плечи и говорю себе: «Неси. Только так ты спасешься от страданий».

Я встаю на путь избавления, в который искренне верю. Меня ведут исключительно благие намерения, произрастающие из страха и невежества. Но чем дальше я иду и крепче становлюсь, тем сильнее боюсь и все меньше замечаю это. Меня становится все больше и больше, и вот уже не только я, но и множество моих копий несут этот Груз. Мы не видим, куда идем. В нас нет доверия. Там, в глубине, нам постоянно страшно. Но нам надо идти, и тогда часть из нас забирается на Груз: одни должны нести, а другие – контролировать. Я чувствую, что разделяюсь.

Сновидец закрыл глаза. Теперь мы видим один сон. С этого момента он не только слышит меня, но и чувствует. И вспоминает этот сон вместе со мной.

– Нас много. Мы идем сквозь времена и пространства. Кто-то останавливается, смотрит на Небо и говорит: «Пришли!». Мы опускаем Груз на землю, расправляем плечи и тоже смотрим на Небо. Оно такое голубое. Нас греет Солнце. Мы вдыхаем свежий воздух, не думая больше ни о чем. Мы растворились, перестали существовать, утонули в океане безвременья.

Сновидец сделал глубокий вдох и его дыхание остановилось. Я не стал его беспокоить, позволив ему на мгновение раствориться в вечности.

– Но один из нас зацепился за мысль, и мы тут же возвращаемся обратно, – продолжил я.

Сновидец протяжно выдохнул.

– Мы вспоминаем о страхе, который взрастили. Об опасности, которая царит вокруг. О счастье, к которому должны стремиться. Мы снова сгибаем спины, водружаем Груз на плечи и начинаем возводить вокруг себя стены, чтобы защититься от угроз.

Ладони Сновидца непроизвольно сжались в кулаки.

– Страх все сильнее. Стены все выше и крепче. Мы настолько привыкли к ним, что уже не замечаем, что вообще что-то строим. И не видим, что страх с самого начала поселился вместе с нами – внутри нас. И именно он строит эти стены нашими руками.

Моя речь постепенно замедляется и кажется, будто время вот-вот остановится. Если бы в нашей изоляции были часы, каждая секунда казалась бы вечностью.

– Меня становится все больше и больше. С одними я объединяюсь. Других подчиняю. Третьих истребляю, желая вновь обрести целостность. С каждым шагом я пытаюсь создать другую реальность. Ту, где все под моим контролем. А для этого мне нужно постоянно расти. Таких как я должно стать больше – тогда и я буду сильнее.

У Сновидца выступили желваки на щеках – слышно, как скрипят его зубы.

– Я чувствую, как во мне растет ненасытный, вечно голодный монстр. Вижу, как он выходит из меня, и я преклоняю перед ним колени. Теперь есть я и он, и я не могу никуда от него деться. Отныне вся моя жизнь зависит от него. Теперь я кормлю не себя самого. Я кормлю монстра, а он дает мне все, что посчитает нужным дать. Но с каждым шагом ему нужно все больше и больше. И чем больше он становится, тем меньше ценит то, что его создает. Теперь мы все обязаны ему. Нам приходится следовать за ним, и я больше не знаю другой реальности, кроме той, что создает он. Мое творение живет собственной жизнью, и я окончательно потерялся в его мирах.

Сновидец вспоминает, я чувствую это. Мы парим в невесомости, погруженные в транс, и пропускаем в суть себя каждое слово, чтобы ощутить их смысл.

– Монстр все время голоден, и я остро чувствую его голод как свой собственный. Мне приходится постоянно думать о том, как его накормить.