Не держи улыбку

Правда в том, что ты трус. Ты боишься настоящего падения. Ты предпочитаешь это мелкое, ежедневное барахтанье в луже собственной тоски. Соль выжгла бы эту лужу дотла. Оставила бы только чистый, холодный пепел. И в нём — покой.

«Нет покоя», — подумал я, моя ложка звякнула о дно тарелки. «Там только шум. Другой шум».

А здесь какой шум? Шум твоего ничтожества. Шуршание мыслей о Ксюше. О её тепле под одеялом. Это не жизнь. Это суррогат. Ты променял химический рай на дешёвый суррогат человеческого тепла, которое ей, впрочем, на тебя наплевать. Она просто пригрела случайного пса. А ты виляешь хвостом.

Образ всплыл сам: её лицо в полумраке, прядь волос на подушке, тихое дыхание. И странно — ярость внутри на секунду схлынула, сменившись чем-то тягучим и тихим. Не счастьем. Не даже надеждой. Просто... паузой. Моментом, когда внутренний вой стих.

Вот видишь. Она — твой новый наркотик. Более слабый. Менее эффективный. Но ты уже на крючке.

Я вымыл тарелку. Весь день прошёл в этом раздрае. Я лежал, ходил по комнате, выходил на балкон — курить, хотя от сигарет тошнило. Свят куда-то пропал — то ли к Маше, то ли просто бродил. Я был один на один с этим ревом внутри и с этой новой, хрупкой тишиной, которая пробивалась сквозь него, стоило только вспомнить о ней.

День умер медленно, растворившись в серых сумерках. Ничего не произошло. Ничего не изменилось. Тухлое, как протухшая рыба, время.

Следующий день, смена в «Шёлковом пути», была такой же, как и все предыдущие. Тарелки, поклоны, безликие лица. Но к концу, когда гости разошлись и началась уборка, старшая по этажу — суровая женщина с лицом бухгалтера — подозвала меня.

— Ты сегодня останешься на подзакрытие. С Анной Викторовной, — сказала она, не глядя в глаза. — Проверишь кухню, свет, замки. Справишься?

Это была не просьба, а приказ. Наказание за что-то? Или просто очередь выпала. Я кивнул.

Так я и остался. После того как последние официантки, хихикая, сбежали в корпус, после того как повара, гремя посудой, ушли через чёрный ход. В огромном, теперь пустом и тёмном зале «Шёлковый путь» остались я, администратор Анна Викторовна (которая устроилась в своём кабинете с бумагами) и тишина. Тишина, нарушаемая лишь гулом холодильников на кухне и скрипом моей собственной формы, пока я обходил столы, проверял, не забыли ли где нож, не оставили ли включённой духовке.

Я уже почти закончил в главном зале, собираясь идти на кухню, когда услышал лёгкие, быстрые шаги. Не тяжёлые сапоги администратора. И не мои.

Из тёмного проёма служебного коридора, ведущего в женскую часть персонала, вышла она.

Ксюша.

Но не та, которую я видел последние дни — замкнутую, отстранённую, курящую на балконе. Она была... другой. Волосы, обычно аккуратно убранные, сейчас были слегка растрёпаны, на щеках играл румянец. Глаза — эти выразительные, светлые глаза — горели. Не химическим блеском, а живым, почти озорным огнём. Она шла быстро, почти бежала, и в руках у неё был не паспорт и не ключи, а... её маленькая сумочка, которую она сжимала так, будто в ней была добыча.

Она увидела меня, остановилась, и её лицо расплылось в широкой, открытой улыбке. Улыбке, которую я видел, кажется, впервые.

— О, ты как раз тут! — выдохнула она, подбегая ближе. От неё пахло морским ветром, духами и чем-то сладковатым, может, газировкой.

— Закрываюсь, — пробормотал я, ошеломлённый её энергией.

— Отлично! — она схватила меня за рукав формы. Её пальцы были тёплыми. — Слушай, у меня идея. Гениальная.

Она оглянулась на дверь кабинета администратора, приложила палец к губам и потянула меня в сторону, в тень между шкафом с посудой и стеной.

— Анна Викторовна там до ночи будет с отчётами, — прошептала она, и её шёпот был весёлым, сдавленным смехом. — А у меня... у меня сегодня настроение. Такое, понимаешь? Хочется... живого. Не этого затхлого воздуха. Не этой скуки.

Она приоткрыла сумочку. Там, среди обычных женских мелочей, лежала пачка денег — не толстая, но и не маленькая.

— Я продежурила у девочек из прачечной, — тараторила она, не выпуская мой рукав. — Они знают одного мужика в посёлке, у него можно взять хорошего вина. Не эту бормотуху. Настоящего. И закуски.

Я смотрел на неё, не понимая. Она была как с цепи сорвалась. Прежняя Ксюша — холодная, наблюдательная, ироничная — куда-то испарилась. Осталась вот эта девчонка с горящими глазами, предлагающая побег.

— Ты о чём? — спросил я тупя.

— О побеге, глупый! — она легонько толкнула меня в плечо. — Ну, на пару часов. Ты же закрываешь — ты можешь выйти, сказать, что пошёл проверять задний вход. А мы... мы сходим в посёлок. Купим всего. И вернёмся. Устроим... маленький праздник. У нас. В комнате. Только наши. Маша, Свят, может, ещё кто. Но без Макса, без этой всей... грязи. По-человечески. Ну как?

Она смотрела на меня, и в её взгляде была не только азартная искра. Была какая-то... просьба. Как будто ей было жизненно важно, чтобы я согласился. Чтобы не она одна несла этот взрыв энергии, а чтобы был кто-то рядом.

Внутри всё замерло. Вой стих. Мысли о соли, о Максе, о тухлой тоске дня — всё смялось и улетело куда-то. Осталось только её лицо, её рука на моем рукаве, её предложение, пахнущее не хлоркой и страхом, а вином, ночным воздухом и риском простого, почти детского нарушения правил.

Это было глупо. Безумно. Нас могли поймать. Могли выгнать. Анна Викторовна могла выйти в любой момент.

Но она смотрела на меня. И я не мог отказаться.

Не потому что был «рыцарем». Не потому что боялся. А потому что впервые за долгое время кто-то звал меня не в пропасть, а... на праздник. Пусть хрупкий, пусть опасный. Но на праздник.

— Ладно, — сказал я, и мои губы сами растянулись в ответную, неуверенную ухмылку. — Давай.

Её глаза вспыхнули ещё ярче. Она сжала мою руку.

— Через десять минут у заднего выхода со стороны котельной. Я знаю, где калитка не скрипит. Бери рюкзак.

И она, крадучись, как индеец, скользнула обратно в темноту коридора, оставив меня одного в огромном, тёмном зале, где пахло вчерашней едой и дорогим парфюмом.

Я стоял, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось не от страха. Оно билось ровно и сильно, как мотор, который наконец-то завёлся после долгого простоя.