- -
- 100%
- +
– Нет! – вздохнула Мария Эдуардовна и горестно добавила. – Но деваться некуда. Придётся в спальне повесить – больше негде,
И поскольку в квартире не нашлось другого подходящего места для шедевра, картину с тучной балериной повесили в спальне.
Иногда по вечерам Мария Эдуардовна, нехотя бросив взгляд на висящее полотно, принималась вдумываться в идею и пыталась объяснить:
– Она, Паш, просто вызов обществу бросает. «Вот вы все хотите идеала и красоты на сцене, а для меня это тяжкий труд. И мне всё это надоело. И идите вы все лесом. Захотела – и растолстела. И улыбаться больше не могу. Делаю, что хочу и выгляжу, как хочу. И работа эта мне давно не в кайф».
– Ну-ну, – отвечал ей муж, стараясь не смотреть на картину.
Через месяц пригласили Лильку в гости и продемонстрировали балерину, с необъяснимой тоской взирающую на хозяйское семейное ложе.
Художница оценивающе окинула глазами дело рук своих и осталась довольна.
Спустя пару недель, пробудившись поутру и увидев висящую напротив него картину на стене, Павел Сергеевич простонал: – Я больше так не могу! Только проснёшься, глаза откроешь, а тут это чудище! Давай, Маш, решать. Лилька твоя свою мясистую балерину у нас уже видела, должна успокоиться. Сейчас встану и вышвырну её без разговоров!
Марии Эдуардовне тоже вконец надоели неопределённые мрачные пятна фона, землистое унылое лицо, вычурные складки жира на талии и синие ноги с чётко прорисованной тёмно-фиолетовой сеткой вен.
– У меня тоже настроение от неё портится, – согласилась она. – Сними, Павлик! Сколько можно! Я её куда-нибудь дену.
– И куда ты её денешь? – иронично поинтересовался Павлик, с наслаждением снимая картину и прислоняя её изображением к стене, изнанкой наружу. – Давай сразу в мусорник!
– А когда Лилька опять в гости придёт? – затуманилась Марина Эдуардовна. – Как ей объяснить? Неудобно!
– Что, мне снова повесить её сюда? – возмутился супруг.
– Ну а куда деваться! – ответила Мария Эдуардовна.
– Так и будем всю жизнь с этой балериной мучиться! – в сердцах предрёк Павел Сергеевич, оставил танцовщицу прислонённой к стене и уехал на работу.
Мария Эдуардовна обвела глазами комнату, посмотрела на картину, прикинула, куда бы её пристроить, и не нашла лучшего выхода, кроме того, чтобы просто засунуть балерину под кровать.
Вернувшийся вечером домой Павел Сергеевич быстро взглянул на освободившуюся от огромного угрюмого пятна стену, с облегчением вздохнул и сразу успокоился. В целом его не очень интересовал интерьер. После ужина он улёгся на кровать, водрузил ноутбук на живот и с увлечением уткнулся в него.
Так он впоследствии ничего и не замечал, и вопросов не задавал, тихо радуясь исчезновению опостылевшей художественной обузы.
Эйфория от освобождения продолжалась довольно долго и неожиданно закончилась скандалом.
Как-то утром, собираясь на работу и застёгивая рукав рубашки, Павел Сергеевич уронил запонку. Та с лёгким стуком шлёпнулась на пол и отскочила куда-то под кровать.
Павел Сергеевич нагнулся и заглянул по неё в поисках закатившейся золочёной вещицы.
Первое, что он увидел под кроватью, была совсем не вожделенная запонка, а уже изрядно подзабытая мрачная картина с пресловутой корпулентной дамой на пуантах. Запонка лежала на раме и озорно, даже как-то ехидно посверкивала.
Павел Сергеевич взял запонку двумя пальцами, положил на прикроватную тумбочку, а потом с негодованием извлёк шедевр за свет.
– Маша! – неприлично громко завопил он на весь дом. – Что это?
Причём он вложил в интонации столько страсти, возмущения и гнева, что бедная Маша, не на шутку перепуганная, прибежала в комнату с кухни – прямо с кофейной туркой наперевес.
– Это что такое? – вопил Павел Сергеевич, держа в руках покрытый пылью извлечённый из-под кровати шедевр.
– Тьфу! – сказала предполагавшая было всё самое нехорошее и вмиг успокоенная Маша. – Что ты так кричишь?
– А что она здесь делает? – разоблачительно вопрошал Павел Сергеевич.
– Лежит, – просто объяснила Маша и пожала плечами.
– Почему здесь? – продолжал неистовствовать супруг.
– Ну, здесь лежит, – никак не могла вразумительно объяснить местоположение артефакта Маша.
Но Павел Сергеевич чувствовал себя оскорблённым до глубины души.
– Во-первых, почему ты мне ничего не сказала? – продолжал он на повышенных нотах.
– Ну, не сказала, – в том же своём тоне флегматично отвечала ему супруга. – Ты, Павлик, так орёшь, как будто невесть что там под кроватью нашёл, прямо как минимум любовника.
– Это получается, что я на ней почти два месяца спал?! – пропустил мимо ушей замечание Маши о любовнике Павлик.
– Ни на чём ты не спал. Она просто там лежала. И никаких не два месяца, а полтора, – зачем-то уточняя срок, пыталась оправдываться Маша.
Пререкания супругов закончились тем, что Павел Сергеевич в разгар споров взглянул на настенные часы и со словами «У меня же встреча!» с горем пополам вставил запонки на место, надел пиджак и, не выпив утреннего кофе и не съев бутерброда, убежал.
Мария же Эдуардовна быстро нашла выход. Она тоже уехала на ту же работу, поскольку супруги владели одной фирмой. Но уехала не одна, а вместе с ненавистной балериной.
Выбросить картину давней подруги она не могла. Держать её дома тоже стало «опасным». Поэтому она решила повесить её где-нибудь в офисе. Причём подальше от собственных и Павла Сергеевича глаз. Но чтобы в любой момент картина оказалась под рукой. И перед автором в случае чего можно было легко оправдаться, и предъявить арт-объект.
На работе Мария Эдуардовна повесила картину в бухгалтерии, куда обычно Павел Сергеевич не заходил.
Главный бухгалтер Дина Марковна в восторг от редкостного полотна не пришла, но тихо смирилась с соседством и старалась на него не смотреть.
Вечером Павел Сергеевич с опаской и нехорошими предчувствиями заглянул под кровать и мгновенно утихомирился. Балерина исчезла, и всё встало на свои места.
Прошёл месяц, о картине не вспоминали. Но в один прекрасный момент рабочие дела занесли-таки Павла Сергеевича в бухгалтерию.
Он открыл дверь, вошёл в кабинет и со словами «А что у нас с аудитом?» уселся напротив Дины Марковны. Та, нацепив очки на нос, открыла на экране необходимые документы и с готовностью и энтузиазмом рассказала боссу о делах с благополучно завершившейся проверкой. Через некоторое время довольный Павел Сергеевич поднялся и пошёл к двери. И тут… И тут глаз его наткнулся на сине-зелёно-коричневую грузную балерину с сорок пятым размером ноги.
Надо ли говорить о реакции?
Нет, крика не было. Павел Сергеевич сдержался. Но он почувствовал себя чуть ли не загнанным зверем. Рок в лице массивной обиженной на целый свет балерины упорно преследовал его. Призванная на место событий Мария Эдуардовна, не стесняясь, хохотала. По ходу дела она думала о том, что хорошо, что муж никогда не заглядывает к ней в телефон – в нём она сохранила изображение, сфотографировав его, – так, на память. Она представила себе, что вдруг как-нибудь эта виртуальная балерина «всплывёт» пред светлые очи Павла Сергеевича, и начала вздрагивать плечами не в силах унять смех и остановиться.
Для Дины Марковны пришлось в общих тонах обрисовать ситуацию.
Павел Сергеевич, не обращая внимания на реакцию супруги, лично снял картину.
– Пойду на помойку отнесу, – пообещал он ей и покинул офис.
Во дворе стояли переполненные контейнеры для сортировки мусора. Ни в один из них массивная балерина формата 100,00 х 100,00 см не влезла бы.
И тут взгляд Павла Сергеевича наткнулся на двух бомжей, направлявшихся к контейнерам.
– Мужики! – пошёл им наперерез Павел Сергеевич и настойчиво предложил. – Возьмите картину!
Два немолодых маргинала в довольно приличной одежде с чужого плеча остановились и посмотрели на шедевр, от которого хотел избавиться человек из офиса.
– Не-е, не нужно, – отказался один. – Куда мы её денем?
– Жирная какая! – безжалостно и прямолинейно оценил бедную Лилькину a-ля кустодиевскую по формам героиню другой.
Павел Сергеевич не знал, куда можно пристроить артефакт.
– Может, продадите кому, – неопределённо предположил он.
– Да кому она нужна! – сказал один.
И в этот миг Павел Сергеевич явственно осознал всю бренность бытия, а заодно и искусства.
Он минуту постоял у жёлтого прямоугольного контейнера, под завязку забитого бумагой и картоном, думая, что в руках у него отнюдь не бумага, а холст в деревянной раме. Потом он взглянул на синий контейнер для бытовых отходов. В душе у него шевельнулись гуманистические настроения, и он не решился опустить в него Лилькино творение-откровение. В конце концов, Павел Сергеевич прислонил не укладывающуюся ни к в какие рамки балерину к стоявшему рядом похожему на зелёный колокольчик контейнеру для стекла и с чувством выполненного долга быстро пошёл к офису.
На следующий день картина исчезла.
ПОЛИГЛОТ
Даце Стежкиной (Столяровой) – с благодарностью за сюжет
Люди, занимающиеся одним и тем же видом деятельности, считают нужным время от времени собираться вместе на деловые встречи. Когда-то такие мероприятия оптимистично называли слётами, теперь чинно и представительно – конференциями.
После обсуждения важных вопросов и обмена опытом сплотившиеся единомышленники любят устраивать посиделки, именуемые банкетами. Обстановка на них располагает к тому, чтобы отдохнуть, избавиться от официального тона, поболтать на отвлечённые темы, пообщаться в неформальной обстановке и повеселиться.
Вот и сейчас организаторы мероприятия бизнес-леди Вероника и её помощник Никита устроили такую встречу. Люди из разных европейских стран, обговорив в течение дня все насущные вопросы, расслаблялись в ресторане.
Языком общения был английский. Помня об интернациональной наполненности собрания, постановили, что каждый произносящий какие-то слова на международном английском, будет заканчивать их тостом на родном языке.
За большим круглым столом витали и английское cheers ([чиэз]), и французское a votre sante ([а вотр санте]), и немецкое prosit ([прозит]). Прозвучали и итальянские salute ([салют]) и cin cin! ([чин-чин]), и испанское salud ([салюд]), и скандинавское skoal ([сколь]), и греческое eviva ([эвива]), и польское nazdrowie ([наздрове]), и чешское na zdrav ([на здрав]), и болгарское «наздраве», и украинское «будьмо», и латышские рriekā ([приека]), sveiks ([свейкс]) и vesels ([веселс]), и l’chayim ([лэхаим]) на иврите.
Будучи ответственным начинающим сотрудником, Никита внимательно выслушивал понятные ему речи и автоматически мысленно пытался переводить для себя тосты с немного знакомых языков на русский.
Очередь дошла до представительной дамы-эстонки, сделавшей на конференции обстоятельный доклад. Седовласая женщина по имени Ингрид вызывала общее уважение своей компетентностью, возрастом и внешними данными. Одетая в довольно строгий костюм, в очках, с хорошо уложенными волосами, она выглядела очень серьёзной и энергичной.
Ингрид встала и сказала несколько слов по-английски. В заключение она приподняла бокал с белым вином и, ослепительно улыбаясь, призывно произнесла: Tervisex!
Сидевший рядом с ней Никита на автомате машинально тотчас перевёл для себя: «За первый секс!» и от неожиданности опешил. Он умел в минимальных рамках изъясняться на разных языках и почитал себя полиглотом. Потому сразу понял слово sex, а дальше подсознание коварно подсказало молодому человеку первый пришедший на ум вариант.
Однако образ почтенной матроны плохо сочетался в его сознании с фривольностью текста.
«Какая странная женщина!» – подумал Никита, глядя на её держащие бокал пальцы с вычурным кольцом.
Пока полиглот созерцал большой прозрачно-зелёный камень в обрамлении маленьких искрящихся бриллиантиков и пил свой бокал вина, он пытался сопоставить облик строгой и требовательной «классной дамы» с игривостью прозвучавшей фразы. Почему-то Ингрид слегка напоминала Никите его школьную учительницу математики Эльзу Францевну, которая всегда оценивала его знания на унизительную тройку, стыдила и выговаривала за нерадение. Никита пристальнее вгляделся в лицо Ингрид и понял, что причиной ассоциаций были узкие крепко сомкнутые губы и вертикальные морщинки, идущие от верхней губы к носу.
Застолье между тем продолжалось. Тема тостов захватила собравшихся, и они принялись вспоминать тосты не только на родных, но и на других языках – каждый говорил то, что приходило на ум.
Прозвучало уже и китайское «кан пей».
– Это пожелание здоровья? – поинтересовался полиглот Никита у произносившего короткий спич коллеги.
– Нет, – ответил «тостующий», – в переводе это значит: «Чтобы река обмелела».
По аналогии кто-то припомнил созвучное японское «кампай».
Но все аналитически сошлись на том, что обычно в тостах звучит пожелание здоровья.
Веселье продолжалось, люди раскрепостились, рассказывали забавные истории и анекдоты, смеялись.
Внешне суровая Ингрид тоже достаточно непринуждённо поведала комичную историю, вызвав взрыв громогласного хохота, и завершила свою речь картинно поднятым бокалом и всё тем же призывом: Tervisex!
Спрашивать её о переводе полиглот Никита не стал – ему и так всё было понятно. Дама по аналогии с Эльзой Францевной, а, соответственно, с ненавистными с детства алгеброй и геометрией, изначально вызывала у него опасливый холодок где-то между лопатками. Никите так и казалось, что сейчас респектабельная коллега, оставив весёлый тон, вызовет его к доске, заставит решать сложную задачу, доказывать теорему или спросит о том, чему в его голове не найдётся никаких объяснений. Все версии резко контрастировали со словами Ингрид.
«Наверное, это было незабываемо», – прокомментировал про себя остроумный Никита необычный текст, повторявшийся женщиной в немалых лета́х, и оживлённо посмотрел на Ингрид, которая так настойчиво твердила слова, которые не принято произносить публично.
Когда после чьей-то очередной тирады то же самое выражение снова прозвучало из уст замечательной дамы, он пришёл в недоумение.
«Как-то её заклинило! – думал Никита, осушая бокал и отчасти испытывая некую неловкость за годившуюся ему в бабушки Ингрид. – С виду такая приличная женщина!»
Мысленно он даже попытался её оправдывать. «Может быть, выпила лишнее», – сердобольно и сочувственно думал Никита, глядя на красивые зелёные камешки с бриллиантовой россыпью в серьгах разошедшейся Ингрид. Посверкивающие украшения словно ёрнически поддерживали общую легкомысленность слов, вылетавших из тонких губ.
Никита поддался нахлынувшему адвокатскому настрою и стал объяснять такую сосредоточенность на определённой тематике иначе. «Видимо, это менталитет, – сказал себе полиглот, – и у них так принято. Или это тост такой? Хотя вряд ли – обычно на всех языках желают здоровья».
Он настолько проникся идеей, что и сам стал, поднимая бокал, полушёпотом приговаривать вслед за соседкой начавший изрядно забавлять его тост – Tervisex!
Вечер закончился.
На следующий день Никита, заглянувший на утреннюю пятиминутку к начальнице Веронике в кабинет, подвёл итог:
– Всё прошло замечательно! Но какая странная эта Ингрид!
– Что же в ней странного, Никитушка? – недоумённо поинтересовалась Вероника, осторожно попробовала дымящийся кофе из стоявшей перед ней чашки и отставила её в сторону, потому что напиток показался ей обжигающим.
– Обаятельная солидная дама. В возрасте. Умная, знающая. Само очарование! – стала перечислять она достоинства Ингрид.
Вероника была старше своего подчинённого на добрый десяток лет, а потому относилась к нему покровительственно, снисходительно, с материнской иронией к его неожиданным ребячествам и умилявшим её полудетским взбрыкам.
– Да она весь вечер говорила один и тот же тост – «За первый секс да за первый секс!» – объяснил свою оценку впечатлённый Никита. – Странная какая-то!
– Что-что она говорила? Я такого не помню, – с округлившимися глазами и изменившейся интонацией спросила Вероника. – С чего ты взял? Какой секс?
– Так вчера в ресторане эта очаровательная и обаятельная дама только и твердила: Tervisex-tervisex! – весело отозвался Никита.
Вероника подозрительно взглянула на хихикающего юношу-полиглота, быстро набрала на экране стоявшего сбоку компьютера слово в поисковике, прочитала, прыснула, от души расхохоталась и повернулась на крутящемся стуле к подчинённому.
– Ники-ит! Солнце моё! А ты знаешь, как это переводится? – поинтересовалась она.
Полиглот почувствовал что-то неладное и чуть насмешливо, однако с плохо скрываемой опаской повторил за начальницей:
– Как?
– На здоровье! – шумно обрадовала его Вероника.
– Так «за первый секс» же! – никак не смог успокоиться Никита.
Несколько надменное выражение на его лице сменилось растерянным и недоумевающим.
– И как ты до этого додумался? – поинтересовалась Вероника.
– Ну так по-гречески же πρώτα [tervi] – «первый», а с «секс» и так всё понятно, – неуверенно и кротко промямлил он.
– Юноша! Вообще-то, это «на здоровье!» по-эстонски, – отсмеявшись, осторожно, чтобы не задеть накрашенных ресниц, вытирала слёзы почувствовавшая свои опыт и возраст мать двоих детей Вероника.
Взяв со стола чашку со слегка остывшим утренним кофе, она сказала:
– Ну! – сделала паузу, подняла чашку повыше и, как будто произнося тост, провозгласила. – За первый секс!
Вероника сделала паузу, подняла чашку повыше и, как будто произнося тост, провозгласила. – За первый секс!
– Tervisex! – на автомате ответил Никита, посрамлённо умолк и после недолгой паузы предложил. – Можно на фирменных кружках тосты на разных языках напечатать – очень привлечёт клиентов.
– Правильно мыслишь! И Tervisex из всех тостов будет первым! – похвалила его начальница.
Надо ли говорить о том, что словечко вошло в корпоративный обиход, а Никита приобрёл славу завзятого полиглота?
«ГАУДЕАМУС»
Пора была глухая. Все легли
Давно на отдых. Улицы пустели.
Два-три студента под окном прошли
И Gaudeamus igitur пропели,
Потом опять всё замерло вдали,
Один лишь я томился…
А. А. Фёт«Сон»– Товарищи! – именно так всегда обращалась преподавательница латыни к студентам. – Помимо прочих заданий, к следующему занятию вы должны выучить Gaudeamus.
– Что, весь?! – громко ужаснулся с последней парты Владимир Ильич, заглянув в учебник.
– Да, конечно! – убедительно ответила Лидия Андреевна.
– Так там же десять куплетов! – раздался с другой парты страдальческий низкий голос Иры, внимательно рассматривавшей страницу учебника.
– А для вас это составит проблему? – спросила Лидия Андреевна.
Группа тяжело вздохнула. Катуллово Disertissime Romuli nepotum* они уже учили. И указательные местоимения is, ea, id (этот, эта, это) в единственном и множественном числах наизусть склоняли. Со всеми вариантами. А куда деваться?
Nom. is ea id ei (ii) eae ea
Gen. eius eius eius eōrum eōrum eōrum
Dat. ei ei ei eis (iis) eis (iis) eis (iis)
Acc. eum eam id eos eas ea
Abl. eō eā eō eis (iis) eis (iis) eis (iis)
Так что к латинским издевательствам студенты-филологи привыкли – древние римляне умели изощрённо и по-своему изящно портить им настроение.
– Кстати, – словно прочитав коллективную мысль, вспомнила Лидия Андреевна, – есть товарищи, которые ещё Катулла не сдали. И указательные местоимения тоже. Попрошу не тянуть! Скоро сессия. К экзамену без Катулла и местоимений они допущены не будут.
Лидия Андреевна иногда предпочитала изъясняться страдательными глагольными конструкциями, избегая категоричных императивных форм. Хотя все её фразы воспринимались исключительно как приказания.
– А без Gaudeamusа никак нельзя? – просклоняв по-русски название, вразнобой поинтересовались отчаянные головы с последней парты у окна.
– Нельзя! Подумайте сами, как можно обойтись без Gaudeamus? – ответила вопросом на вопрос преподавательница, демонстративно употребив начальную несклоняемую форму. – Вам это крайне необходимо!
– Зачем? – послышалось на разные лады, но в унисон выраженное коллективное отчаяние.
Однако чуткий слух Лидии Андреевны уловил-таки и другую перекрытую общим гулом реплику, саркастически пропетую полным скепсиса и плохо скрытой язвительности, голосом:
– И как мы без этого будем жить!
– Ну как! – изменив своим принципам не выражать эмоций, возмутилась Лидия Андреевна, но быстро сбавила обороты. – Представьте – у вас будет выпускной. Надеюсь, что вы все университет окончите. Если, конечно, сдадите латинский язык! – с тонкой улыбкой позволила она себе иезуитскую шутку. – Будет торжественный акт, вам вручат дипломы. В конце церемонии обязательно надо петь хором студенческий гимн – Gaudeamus. Это традиция. И представляете, как вам станет стыдно, если все начнут петь, а вы – нет, потому что слов не знаете! И будете себя чувствовать белыми воронами.
О том, что, прежде всего, станет стыдно ей самой, если она, конечно, через четыре года придёт в Большую аулу на этот выпускной, Лидия Андреевна не сказала. Но мысль сквозила в её глазах, это было видно даже через толстые стёкла очков в чёрной оправе. Кто же, кроме неё, научил бы студентов петь Gaudeamus!
И группа – кто с грехом пополам, а кто и вполне прилично – удосужилась запомнить классический текст и сдала его. Так что хором довольно слаженно пропела его в 216 аудитории во время занятия. Кто – незаметно заглядывая в шпаргалку, а кто – и на автомате.
Вот и у Татьяны слова механически отскакивали от зубов. И через четыре года, как и было обещано Лидией Андреевной, на торжественном акте тоже очень прилично отскакивали, тем более, что Татьяна накануне постаралась их прочитать и таким образом повторить. Хотя текст, в своё время преподнесённый под лозунгом «Мало ли что в жизни пригодится!», и без этого основательно врезался в её память.
Правда, почему-то все десять куплетов хор, выстроившийся у трибуны, петь не стал. Профессорско-преподавательский состав, стоявший в центре, с большим воодушевлением и знанием дела слаженно ему вторил. Однако Лидия Андреевна в менторских рядах отсутствовала, ведь латынь не была профильным предметом. Или она хотела избежать минуты бесславия, если кто-то, вопреки её усилиям, забыл слова? Но незримое присутствие уважаемой латинистки чувствовали все однокурсники, честно и добросовестно, с чувством выполненного долга, распевавшие достославный Gaudeamus.
Гимн исполняли, конечно, стоя. Всех объединял возвышенный и мудрый, неистребимый и переходящий из эпохи в эпоху средневековый студенческий пофигистский тезис: «Будем веселиться, пока мы молоды!»
Да простит читатель автору штамп, но «прошли годы». Татьянин ребёнок окончил школу и поступил в университет. На день Аристотеля, проводившийся на старинной большой городской площади, отправились всей семьёй.
Татьяна с мужем примкнули к группе других родителей и просто зрителей, стоявших позади свежеиспечённых студентов, и внимали действу. Было торжественно и весело, с трибуны произносились речи. Факультеты выстроились каждый своим порядком – с табличками, символами и «штандартами». И вот в конце хор запел, конечно же, вечный и незабвенный Gaudeamus.
Татьяна с большим воодушевлением спела несколько прозвучавших куплетов – трёх, вместо когда-то выученных десяти. Муж Gaudeamusа не пел – выпускник другого факультета, он не проходил через заботливые руки Лидии Андреевны и слов не помнил. Хотя за его плечами тоже остался год латинского языка.
А Татьяна, чувствуя приобщённость к традициям и благодарность дальновидной Лидии Андреевне, с гордостью, трепетом и удовольствием выводила:
– Vivat Academia! Vivant professores! Vivat membrum quodlibet! Vivant membra quaelibet! Semper sint in flore!**
При этом она чётко помнила, что academia vivat, а
professores vivant, потому что это формы глагола в разных лицах. И membrum quоdlibet с membra quaelibet тоже осознанно и чётко дифференцировала.
Она, вообще, не так давно избавилась от привычки письменно праздно, от нечего делать, спрягать латинские глаголы на разных казённых мероприятиях, когда надо было конспектировать особенно скучные неудобоваримые речи. Обычно люди в таких случаях что-то рисуют: кто – цветочки, кто – лица, кто – ножки, кто – машинки, кто – кошек. А Татьяна в два столбика спрягала латинские глаголы – такова была сила привычки, взращённой Лидией Андреевной.
Пели ли окружающие студенческий гимн, было непонятно, но вечные слова и музыка, лившиеся из динамиков, наполняли собою всю площадь и объединяли собравшихся на ней людей – и вчерашних абитуриентов – свежеиспечённых студентов, и их родителей, и преподавателей. Стоявшие на трибуне ректор и деканы факультетов в мантиях пели гимн с эмоциональным подъёмом и чувством честно исполняемого долга – это было заметно.