Хроники Розмари

4

От своего генерала Дина узнала, где находится город Красноармейск. Его удивило, что она интересуется таким захолустьем.

– Мне надо уехать, у меня там бабушка заболела, – солгала она. Ну не объяснять же ему, что это она сама заболела на голову и решила во что бы то ни стало узнать, кому предназначались пятьдесят тысяч долларов, чтобы вернуть их.

Конечно, перед тем как отправиться в такое далекое путешествие (город находился в Саратовской области, приблизительно в тысяче с лишним километров по Волгоградской трассе), она честно отстояла возле памятника Пушкину два вечера – с семи до восьми – в надежде, что ее увидят и попросят вернуть пакет. Она и одета была так же, как в тот вечер: белая курточка и красный берет, шарф… Но никто не пришел.

– Разденься, – попросил Эдуард Сергеевич. – Я так по тебе соскучился… Два дня тебя не видел, я просто места себе не нахожу…

– Уж не влюбились ли вы? – устало спросила Дина, закатывая пылесос в кладовку и оглядывая только что вычищенный ковер. Генерал сидел в кресле-качалке с газетой в руках. На нем были бордовый пуловер, клетчатая рубашка и серые домашние твидовые брюки. Красивый, с благородной внешностью мужчина.

– Вы шутите… – он горько усмехнулся. – А что, если я на самом деле полюбил вас? Что я привык к вам и не могу уже без вас?

Он говорил тихо, и голос его показался Дине даже ласковым. Где твоя сдержанность, генерал?

Она почему-то покраснела, перешагивая через трусики. Бросила свои вещи в кресло, взяла тряпку и принялась стирать пыль с книжного шкафа.

– Дина, и так все блестит, кругом чистота. Сядь, отдохни. Хочешь выпить?

Как объяснить ему, что, когда она работает, что-то делает – чистит ли картошку или гладит, – она занята и старается не думать о том, что она голая. А в кресле или на диване, с бокалом вина или рюмкой коньяку, она кажется себе шлюхой. Произносить же это вслух она не решалась. Боялась, что перейдет следующую грань в их отношениях, после чего ей просто придется уйти. Или же спать с ним, чего она не собиралась делать.

– Скажи, Дина, у тебя есть кто-нибудь? – Эдуард Сергеевич поднялся и направился к бару.

– Вы имеете в виду… мужчина? Нет. Никого нет.

– Но ты же такая красивая девушка. Почему?

– Да потому, что все они – козлы, – сказала она и покраснела еще больше.

– Я понимаю – тебя кто-то обидел. Кто?

– Вам назвать его имя?

– Как хочешь…

– Эту сволочь зовут Виктор Кондратьев. Он руководитель фирмы «Амфора». Ладно, налейте мне рюмочку коньяку… Конфеты, пожалуйста, мои любимые, с вишней… – Она села на диван и расслабилась. Вспомнила прошлое. – Эта сволочь торгует греческими товарами. Вот так.

– А как он тебя обидел?

– Переспал с моей подружкой, Таней Федоровой. Мы с ней как сестры были. Я не понимаю, как так можно – предать, переспать с моим женихом, а потом извиняться… неужели не понятно, что я все равно никогда не прощу?

– А она из какой среды?

– Не поняла… – Дина облизала горькие от коньяка губы. – В каком смысле?

– Вы с ней вместе где-нибудь работали?

– Да все в этой же «Амфоре». И так отлично все складывалось… Знаете, мне так больно вспоминать. Зато теперь я совершенно одна, свободна и не хочу связываться с мужчиной. Мне спокойно и уютно, если хотите знать. Я не лукавлю, вы не подумайте…

– Но ты же женщина…

– Знаю. Но я не верю мужчинам, как вы не понимаете?

– У тебя такое озабоченное лицо. Ты действительно собираешься в этот Красноармейск? Зачем? Чтобы вылечить бабушку?

– А что в этом особенного? Честно говоря, я и не знала, что у меня там есть бабушка… – Лгать оказалось делом неприятным и опасным. Опытный генерал легко может подловить ее на вранье. – Эдуард Сергеевич, вы бы рассказали что-нибудь о себе.

– А нечего рассказывать… Была семья – и нет.

– Неужели все погибли?

– Нет, упаси боже! Просто у всех своя жизнь – и у бывшей жены, и у детей…

– Знаете, вот с кем ни поговорю – у всех одна и та же история. Развод. Все разводятся. Это так грустно. А я бы хотела состоять в настоящем, официальном браке, и не вижу здесь ничего смешного… Штамп в паспорте – это не просто фиолетовая печать. Это серьезно. Это совместная жизнь, это когда всегда и во всем вместе, когда все принадлежит обоим и когда это не в тягость… Когда не надо никаких брачных договоров, которые уже с самого начала допускают вероятность развода. А вы как думаете?

– Я тоже так думал. Но разве я мог предположить, что моя жена бросит меня?

– Знаете, даже как-то не верится…

Дина почувствовала, что спина ее застыла. Хотя в комнате было жарко натоплено, все равно ей стало как-то не по себе. И Эдуард Сергеевич заметил, что с ней не все в порядке.

– Спина замерзла.

Он легко поднялся и сел рядом с ней, обнял ее.

– А так?

Он не волновался, и Дине показалось, что он повел себя совершенно естественно, без тени смущения, словно каждый вечер обнимал ее за спину.

– Так теплее… Но, Эдуард Сергеевич…

– А так? – Он чмокнул ее в щеку и приобнял, поцеловал в макушку. – Какая же ты нежная, красивая. Ты, Дина, просто драгоценность!

– Вы раньше никогда не делали этого…

– Глазами – делал, – признался он со вздохом. – Раньше глазами раздевал, а когда ты стала сама раздеваться, то все остальное только представлял…

– Эдуард Сергеевич!

И тут случилось невероятное. Он вдруг встал, легко поднял ее с дивана и понес в спальню. Она не успела ни закричать, ни отбиться, ничего… Ее воля была совершенно парализована, а мужчина, непонятно как оказавшийся тоже раздетым, обрушился на нее своим твердым, железным и сильным телом с таким неистовством, что от непонятных чувств она вся покрылась испариной. Забывшая, что такое мужчина, она подумала, что ее сейчас разорвут, ей хотелось плакать, но слез почему-то не было. Генерал насиловал ее в самом прямом смысле. А она всегда считала, что он больной человек, необратимый импотент. Оказалось – сильный и здоровый мужик, все эти месяцы, что она ходила перед ним раздетая, сдерживавший свои желания.

Когда она открыла глаза, его рядом не было. Потная, истерзанная, она лежала на сбившейся постели и думала, что это конец. И что она сама во всем виновата. И кто ей поверит, что она этого не хотела? Столько времени ходить перед мужчиной голой…

Она встала, чувствуя, как ослабли ее ноги. Злым и отчаянным движением обтерла концом простыни влагу с бедер и живота. Затем завернулась в тонкое одеяло, вышла в гостиную, стараясь не смотреть на сидевшего в кресле-качалке окаменевшего генерала, быстро схватила вещи и снова вернулась в спальню. Принялась судорожно одеваться. Когда была уже в передней, с сумочкой, в дверном проеме возникла тень.

– Дина, ты единственное, что есть у меня в жизни. Ты вольна сделать сейчас то, что делают все женщины в таких ситуациях… можешь вызвать милицию, и тебя отправят на экспертизу… Я готов отсидеть положенный мне срок за то, что я совершил…

Он говорил еще что-то, но она не слышала. Выбежала на лестничную клетку. Щеки ее горели. Конечно, сейчас она позвонит в милицию и расскажет о том, как она соблазнила генерала, а потом он ее изнасиловал. Генерала посадят. И через неделю он там умрет. Что потом?

Лучше все забыть. В лифте она лихорадочно подсчитывала, опасный ли у нее период, не забеременеет ли? Хотя разве можно забеременеть от такого старого человека, как этот генерал? Разве в его жилах течет жизнь? А если не жизнь, что тогда двигало им, когда он набросился на нее? Раствор валокордина? Ну уж нет… Он здоровый и сильный, он всегда точно знал, чего от нее хочет. А она, разве она не понимала, что провоцирует его каждым своим движением, каждым появлением перед ним в непотребном виде… Да, она сама во всем виновата. И все равно…

Она стиснула зубы и заплакала: «Ненавижу… всех!..»

5

Дома она проплакала весь вечер. Завернувшись в плед, вспоминала свою жизнь, родителей, предательниц-подруг, любовников. Плоские, почти вытертые добела лица, которые с каждым годом становились все прозрачнее и прозрачнее… А что у нее есть на сегодняшний день? Снежная и теплая московская зима, пакет с чужими деньгами, воспоминаниями и невозвращенным долгом (присыпанный розовыми сахаристыми блестками и пахнущий в ее воображении новогодними мандаринами), оскверненное извращенцем-генералом тело и неистребимое чувство вины перед собой. Звонил Максим, но она не стала с ним разговаривать, сославшись на головную боль.

А ночью, когда она задремала под звуки телевизора, в передней раздался звонок. Дина проснулась мгновенно, подскочила, села на постели, озираясь по сторонам. Она не помнила, когда ей звонили последний раз. Подошла к двери с нехорошим чувством: кто бы это мог быть так поздно?

Заглянула по привычке в глазок и увидела генерала. Не могла не открыть. Он был с большим букетом красных роз. Дина впустила его, находясь в каком-то ступоре, долго смотрела, как он разувается, аккуратно ставя теплые ботинки у порога, и вдруг поняла, что ужасно жалеет его. Что никогда еще никого так не жалела.

– Проходите и не думайте ни о какой милиции. Да и вообще, как вы могли подумать, Эдуард Сергеевич, о том, что я напишу заявление… Как будто я маленькая и глупая девочка, которая не понимала, что творит. Молчите. Я все прекрасно понимаю. Это я во всем виновата. Я не должна была с самого начала соглашаться ходить перед вами раздетой. Не должна, но позволила себе. Из-за денег. Подумала, что все равно никто никогда не узнает… Вы же серьезный, неболтливый человек.

Она говорила, машинально ставя на стол чашки, заваривая чай, открывая коробку с конфетами. Генерал сидел молчаливый, с растерянным бледным лицом и, казалось, боялся посмотреть ей в глаза.

Когда же стол был накрыт и Дина поставила бутылку с вином, генерал неожиданно сказал:

– Дина, выходите за меня замуж.

Зачем он это сказал? От одиночества или чтобы загладить вину? Или же…

– Я давно воспринимаю вас как близкого человека, как женщину, как жену. То, что произошло сегодня, – ужасно. Но если предположить, что я всегда был в своих фантазиях вашим мужем, то тогда это вполне объяснимо.

– Я понимаю вас, Эдуард Сергеевич. Вы – одинокий человек. Я – тоже. И вы думаете, что жизнь наша наполнится смыслом, если мы будем жить вместе. Может быть… Хотя я не уверена, что смогу полюбить вас. И если сейчас соглашусь, то из-за отчаяния. Но прислуживать вам за деньги и жить с вами, делить кров, пищу и постель – это не одно и то же.

– Я буду заботиться о вас, постараюсь сделать вас счастливой… Я не беден, вам не придется работать ни бухгалтером, ни домработницей. Вы подумайте, Дина.

– Почему вы перешли на «вы»?

– Из-за чувства вины и восхищения вами… тобой… Дина, я так люблю тебя, что готов на все, лишь бы ты согласилась быть моей женой. Я в молодости не испытывал ничего подобного. Не знаю, что со мной… Ты простишь меня? Ты согласишься быть со мной? – Наконец он поднял на нее глаза, и она увидела, что они полны слез. Суровый и невозмутимый генерал таял прямо на глазах, превращаясь во влюбленного и потерявшего голову мужчину.

– Эдуард Сергеевич, вам нельзя так волноваться.

– Что ты мне ответишь? – Он взял ее за руку, потянул на себя и усадил Дину к себе на колени. – Ну? Я противен тебе?

– Обещаю, что подумаю…

– Ты не сердишься на меня?

– Уже нет. Хотя мне понадобится какое-то время, чтобы прийти в себя…

Она в порыве охватившего ее нежного чувства обняла его за голову и поцеловала в серебряный висок.

– А про бабушку ты придумала? Ты что-то затеяла? Решила от меня сбежать?

– Нет.

И она спокойно, обстоятельно, нисколько не волнуясь, как самому близкому человеку, рассказала о пакете с деньгами, открытке.

– И ты решила найти этих людей? – Он вздохнул и покачал головой.

– Да. И я не стану менять своего решения. Эти деньги не дают мне покоя… Вы поможете мне?

– Ты хочешь, чтобы я отправился с тобой в Красноармейск? С радостью!

– Нет. Вы останетесь дома. Просто мне необходимо знать, что кто-то в курсе того, где я.

– Тебе страшно?

– В какой-то мере да. Все прояснится, когда я узнаю фамилию хотя бы одного из этих двоих – «В.» или «Розмари». И сразу же вернусь обратно.

– Ты – удивительная девушка!

– Вы тоже умеете удивлять.

Ей показалось, что вот теперь-то она окончательно проснулась, и к ней явилось ясное понимание того, что случилось: она дала надежду мужчине, которого не любила, которого не хотела, но которого не может бросить из жалости. За один только день она успела все испортить: и плавное течение жизни, и свои отношения с генералом – и обмануть себя. Зачем она так поступила? Тяжелый вопрос. Он прозвучал бы куда более естественным и своевременным, если бы это случилось в тот день, когда генерал попросил ее впервые раздеться перед ним. Как она могла допустить это? Разве это не проституция? И об этом она тоже никогда не забывала…

– Прошу тебя об одном: не думай, что я приехал теперь к тебе только лишь из-за страха, что ты пойдешь в милицию. Знай, я это заслужил. Но я должен был объяснить тебе свой поступок…

– Да здесь и объяснять нечего… – уныло произнесла она. – Понимаете, я думала, что рядом с вами нахожусь в безопасности, что вы никогда не сможете сделать со мной этого из-за… словом, по физиологическим причинам.

– Я понимаю.

– И внешне это именно так и выглядело… О господи, что я такое говорю?! Просто ни один нормальный мужчина не мог бы спокойно наблюдать, как перед ним ходит голая женщина, да к тому же та, которая ему нравится… Вы что, проверяли силу воли?

– Нет, я лишь позволил себе непростительную роскошь – видеть тебя… Понимаю, разговор тяжелый. Я, пожалуй, пойду. А у тебя будет много времени, чтобы во всем разобраться. Дина, возьми у меня деньги. Ты их заработала.

Он достал приготовленные заранее и сложенные в конверт деньги, протянул ей.

– И еще раз – прости. Ты на чем собираешься отправляться в Красноармейск?

– На поезде до Саратова, а там – или на машине, или на автобусе, еще не решила.

– Думаю, ты напрасно потратишь время. Подумай сама: прошло пять лет. Мало ли отдыхающих успело побывать в этом доме отдыха?

– А я думаю так. Зима, Новый год, в доме отдыха как раз не так уж и много людей. И среди них – яркая влюбленная парочка…

– Почему яркая?

– Да потому, что мужчина с фантазией, называет свою возлюбленную Розмари. Она явно плохо катается на лыжах…

– С чего это ты взяла?

– А как же эти строчки: «…Знай, что, пока я с тобой, ты всегда можешь на меня положиться и опереться».

– Он предлагает ей куда больше, чем опереться на него в прямом смысле этого слова.

– Я понимаю, и все равно – если бы девушка хорошо каталась на лыжах и не падала, вряд ли появились бы эти строчки. Хотя, может, я и ошибаюсь. Посмотрим.

– А как ты объяснишь, почему интересуешься этими людьми?

– Пока не знаю… Но я что-нибудь придумаю.

– Ты должна подумать об этом уже сейчас. Зачем вызывать лишнее подозрение у людей?

– Тогда я скажу, что мне дали поручение, вот и все. И тогда не придется ничего объяснять.

– Но люди любопытны. Советую тебе все же придумать какую-нибудь оригинальную причину, чтобы суметь расположить к себе работников дома отдыха. Чтобы они сами захотели вспомнить эту парочку. А может, все-таки дашь объявление в газету?

– В какую? Их сотни!

– Или по телевизору…

– Но речь ведь идет о крупной сумме денег!

– Почему ты не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Я сама… одна…

– Понимаю, тебе просто надо побыть одной… Прости, прости… Я сам все испортил… Все, мне пора.

Он поцеловал ее в щеку и решительно направился к выходу.

Последнее, что она услышала: «Никогда не прощу себе этой слабости…»

6

Маша вышла на террасу, расположенную на втором этаже дома, села в плетеное кресло и залюбовалась сверкающим ночными огнями Фаро. Внизу, в спальне, отдыхали два ее малыша, Жозе работал в своем кабинете над переводами, а его мать, Одетт, пекла апельсиновый пирог – аромат теплого теста с цедрой разливался по всему дому и саду. И только Маша сидела без движения, глядя сквозь листву оливкового дерева на мерцающие огни города, и понимала, что именно сейчас, в эту минуту, счастлива, как никогда. И что живет так уже несколько лет, и что именно об этом и мечтает любая женщина в любом возрасте. Любящий муж, чудесные дети, красивый город, большой дом с садом на берегу океана, спокойная и понимающая свекровь…

– Мари!

Кто-то окликнул ее. Оказывается, она задремала, завернувшись в шаль. В декабре здесь было прохладно, и удивительно, что ей удалось задремать, не замерзнув.

– Да, мама… Что случилось?

– Тебя к телефону, Мари. Звонят из России.

Дрему как рукой сняло, Маша тряхнула головой, спрашивая себя, не померещилось ли ей это. Откуда взяться звонкам из России? Четыре года тому назад, покинув страну, она разорвала все связи, все отношения. Ее отъезд был шоком для родных, друзей и в первую очередь для сестры. Никто так и не простил ей внезапного брака и решения полностью изменить свою жизнь. Все как-то чрезвычайно легко вычеркнули ее из своей жизни, словно она предала их. Хотя на самом деле все было иначе. Просто она впервые за много лет решила поступить, повинуясь своим чувствам, а никак не рассудку. Бросила первого мужа, Чагина, отказавшись от всех московских благ. Заодно лишила возможности свою сестру, Алю, жить вместе с ними и оплачивать учебу в университете. Все обещания, данные ей и касающиеся покупки Але квартиры и оказания ей материальной поддержки, теперь становились нереальными, о чем она и сказала сестре по телефону. Она просила простить ее, объясняла, что теперь не в состоянии сделать для нее ничего, что, разорвав отношения с Чагиным, она просто не имеет морального права просить его позаботиться о своей сестре. Для Али это оказалось ударом, она кричала в телефон, что никогда не простит ей этого, что она, Маша, эгоистка, всегда думала только о себе, кроме того, она полная дура, начисто лишенная мозгов, и что только такая идиотка, как она, может бросить Москву и поехать с каким-то там нищим португальцем в Лиссабон – прибежище русских и украинских шлюх… У Али было достаточно времени, чтобы одуматься и попросить у сестры прощения. Да чтобы понять ее, наконец. Маша с Жозе жили почти месяц в Москве, в гостинице, в ожидании визы, и можно было еще встретиться с Алей и все решить, наладить отношения, чтобы не расставаться врагами. Но Аля так и не позвонила. Не написала. Не ответила она на первое и единственное письмо, отправленное Машей сестре в Саратов уже из Португалии. У каждой из сестер была своя правда. И хотя Маша все же испытывала вину перед Алей за то, что, получается, обманула ее надежды, тем не менее жизнь продолжала свое течение, и невозможно было постоянно жить с этим чувством. Не получилось у Али с Москвой, зато в Саратове осталась большая квартира, машина – все то, что успели нажить за свою жизнь родители. Их уже не было, и Маше некому было объяснить свое решение, свой выбор… К тому же Аля была молода и полна сил, а потому была в состоянии сама строить свою жизнь, не надеясь на то, что ей кто-то купит квартиру в столице, кто-то заплатит за учебу, будет содержать ее всю жизнь.

Родственники тоже как-то отстранились от Маши, словно обиделись. Теперь им негде было останавливаться в Москве, не у кого было занимать денег.

И вдруг этот ночной звонок.

Маша спустилась и подошла к телефону. Одетт, стройная черноволосая женщина с большими умными глазами, смотрела на нее растерянным и удивленным взглядом – она прекрасно знала Машину историю и теперь так же, как и она, пыталась угадать, что это за звонок, от кого… Но потом, решив, видимо, что это невежливо, что Машу следует оставить одну, тихо удалилась в кухню.

Она сразу узнала голос своей тетки, Татьяны, сестры матери.

– Маша? Просто не верится, что я наконец разыскала тебя. Твой телефон я нашла здесь, в вашей квартире, он написан прямо на стене, представляешь, над телефоном. Что же это получается: твоя сестра Аля звонила тебе?

– Нет, тетя Таня, она мне ни разу не звонила и не писала.

– Ты прости нас… Прошло много времени, и я постоянно спрашиваю себя, правильно ли мы все поступили, отвернувшись от тебя…

– Тетя Таня, ты что, плачешь?

– Маша… Я же звоню тебе не просто так… У нас горе… – И без какой-либо паузы, подготовки, выдала: – Алю убили! Она поехала в Москву по своим делам, у нее там встреча была с кем-то, и вдруг звонят нам сюда, из милиции, и говорят, что она убита…