- -
- 100%
- +
И в эту самую минуту в моем кармане прозвучало характерное «дзынь-дзынь»: пришло сообщение. Соня прислала код. Набор цифр. И тут же я неподалеку от себя увидела банк с черно-желтой рамочкой – Western Union. С бьющимся сердцем я вошла в банк и протянула в окошко свой телефон с открытой sms-кой – кодом и паспорт. Паспорт – документ – number is one… Я до сих пор думаю, что Тони погиб из-за моего паспорта, вернее, спасая меня… Он очень хотел, чтобы мой паспорт всегда был при мне. Они у меня его отбирали, а он приносил. Я знала, что его бьют, что у него серьезные проблемы с родителями, промышлявшими такими же русскими дурочками вроде меня, что они воспользовались его любовью ко мне, моим приездом в Варну, чтобы потом через меня выуживать у моих родителей деньги… Что мое счастье, что у меня не было золотых коронок на зубах, иначе их бы вырвали, чуть ли не в первый день… И эту показушную свадьбу они сняли на пленку специально для того, если мои родители все-таки заявятся сюда в Болгарию, в консульство… Свадьба – целый спектакль. Это удивительно, что я вообще дожила до нее. У меня на нервной почве… Нервная почва… Нас же разлучили с Тони. Меня оставили в этом доме, а его увезли в неизвестном направлении… От нервов у меня тело покрылось лишаем. Стали выпадать волосы, болеть зубы… Пропал аппетит. Они звонили моим родителям в Москву и просили денег на мое лечение… Это был кошмар, который я никак не могу забыть!!!
Девушка в окошке спросила меня, выдавать ли мне в евро или в левах. Я сказала – тысячу в левах, остальное в евро. Постаралась, чтобы мой голос звучал обычно, как будто бы время от времени получают приблизительно такие вот суммы… А почему бы и нет?
Я уложила все деньги сначала в хрустящий пакет, потом в сумку (это мое ноу-хау) – на случай, если в мою сумку попытается залезть вор то я услышу хруст…), вышла из банка, плотнее запахнула пальто и вошла в первое попавшееся кафе. Еще недавно вдоль Славянского бульвара под огромными, дивно пахнущими цветущими липами стояли столики кафе, они тянулись от «Русского памятника» к отелю «Мадара», казалось, это одно, огромное кафе… Теперь же стоял октябрь, все зонтики, стулья и столики были убраны внутрь ресторанов, кафе и закусочных, но особой грусти почему-то факт у меня не вызывал. Я всегда считала, что в каждом времени года есть своя прелесть. Если летом, в жару, хотелось укрыться под тенью лип и каштанов, поближе к фонтанам, то сейчас, когда на улице пасмурно, идет дождь, да и холодно, очень даже приятно зайти в теплое кафе, устроиться за столиком и заказать горячий шоколад ли кофе. И смотреть сквозь стекло из тепла на стужу, на кутающихся в плащи и пальто людей, мокнущие под дождем кроны облетающих деревьев…
В кафе было тихо, за соседними столиками сидели в основном женщины – они пили кофе, курили и тихо переговаривались между собой. Женщины в Болгарии совершенно не похожие на нас, русских. Во-первых, они намного миниатюрнее, стройнее и практически не носят платьев и юбок – одни штаны. Во-вторых, я заметила некоторую особенность – они менее открыты, чем мы, русские, подчеркнуто вежливы и держат дистанцию, и весь внешний вид, начиная от взгляда и заканчивая манерой держаться, свидетельствует об их неистребимом высокомерии… Когда к ним начинаешь обращаться на русском (я уверена, что они отлично все понимают, поскольку многие учили в школе русский язык, это, во-первых, а, во-вторых, наши языки очень близки), то многие, слыша простое обращение к ним, настораживаются, хмурят брови и говорят, что они тебя не понимают… Да просто не хотят понимать. Хотя некоторые охотно вступают в разговор, улыбаются и, как правило, все, без исключения произносят одну и ту же фразу, смысл которой сводится к следующему: я вас понимаю, но сказать ничего не могу…
Но мне не было дела до высокомерных болгарок. Пусть себе пьют кофе, тянут одну чашку целое утро… Мне надо было сосредоточиться и составить план действий. Для этой цели я положила утром в сумку блокнот. Ведь мало того, что мне надо было каким-то образом пристроить своих животных и кур, надо было поехать в Софию в немецкое консульство… Вот это было, пожалуй, самым сложным и опасным. Я боялась, поскольку моя болгарская виза просрочена, и меня могут вообще арестовать… Да и вообще, учитывая щепетильность немцев, трудно было предположить, что мне светит шенгенская виза. Но в Германию уже хотелось. Да и деньги были у меня на руках… Не скажу, чтобы они прямо так жгли руки, но я понимала, что колесо закрутилось, и, раз я согласилась принять эти деньги, значит, я просто обязана ехать в Мюнхен.
Живя в полной изоляции в деревне и ни с кем не общаясь, я ни у кого не могла спросить, как мне можно добраться до Германии. Обращаться с подобным вопросом к посторонним (да хотя бы к тем женщинам, дымящим тоненькие сигаретки за соседним столиком) было тоже как-то не с руки. Мне ничего другого не оставалось, как заняться этим непосредственно на вокзале, откуда частные фирмы отправляли микробусы, автобусы или просто такси в Европу.
Я допила кофе, расплатилась и вышла из кафе. Подумала, что таскаться с такими деньгами по Шумену опасно, тем более, отправляться на вокзал, который кишит разношерстной публикой, среди которой непременно да отыщется пара-другая карманников. Поэтому я вошла в первый же попавшийся мне на пути банк, открыла счет и положила туда четыре тысячи евро, после чего на такси добралась до вокзала. Весь нижний этаж здания автобусной станции, расположенной на одной площади с железнодорожным вокзалом, представлял собой ряд застекленных мини-офисов частных транспортных фирм, торгующих билетами в Германию, Францию, Голландию, Грецию, Турцию, Испанию, Италию… Я вошла в одну из таким стеклянных кабинок, увидела сидящую за столиком девушку. Подошла к столику и вдруг поняла, что не знаю, что ей сказать, с чего начать разговор. На языке вертелось: «аз нямам виза…» (У меня нет визы). Она похлопает ресницами и пожмет плечами – ей-то нет дела до моей проблемы. Она может только оформить мне билет до любой европейской страны. Но для этого ей понадобится моя личная карта (самый главный документ всех болгар – пластиковая карта с личным номером). Или загранпаспорт. Это, при условии, что я – болгарская поданная. А так я кто? Да никто. И звать меня никак.
– Моля… – я присела на стул перед девушкой и заглянула ей в глаза. – Аз имам проблема… Голяма (большая) проблема… Аз нямам шенген-виза… Мне надо в Германию, понимаете?
– Разбирам, – тихо ответила мне болгарка, и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.
– Может, вы познаете кого, кто может отправить меня в Германия? Аз имам пари… (Я имею деньги).
– Чакай малко (подожни немного) … – Она привычным движением поднесла телефон к уху, набрала номер одним нажатием. И я услышала быструю знакомую речь – она была, оказывается, турчанка. Из знакомых слов я слышала только «виза», «Алмания», «паспорт», «пари»…
– Чок тешекюр (спасибо большое) Гёрюшюрюз… (увидимся) … – сказала она напоследок в трубку, потом с самым серьезным видом обратилась ко мне: – Голям камион…
Я понимала. Речь шла о большой грузовой машине, «фуре». Мне предлагалось поехать в такой огромной машине, в грузовом отсеке. Я и раньше слышала, как русских девушек переправляли таким образом из Болгарии в Турцию – на заработки…
– Хиляда ойро (тысяча евро), – сказала она мне извиняющимся тоном. – Имаш таки пари? (У тебя есть такие деньги?)?
– Имам.
– След пет минути тука… (Через пять минут здесь).
– Мои пари в банка.
– На Алмания – утре, сутринта. (В Германию завтра, утром), – сказала мне девушка-спасительница.
– Добре, – согласилась я. Это было как раз то, что нужно. До завтра у меня была еще уйма времени, и я успею собраться.
Минут через пятнадцать в офис заглянул молодой симпатичный турок. Увидел меня и уставился, как если бы мы с ним были знакомы.
– Ты – Наташа? Из Страхилицы? – Спросил он, удивляясь, на вполне сносном русском.
– Да… Но я вас не знаю…
– Мой брат возит в ваше село хляб… Он казал мне за теб… (Он говорил мне про тебя).
– Слушай, я не хочу, чтобы кто-то из Страхилицы знал, что я собираюсь в Германию.
– Добре. Аз разбирам. (Я понимаю)
Я не знала, как спросить его, а не обманешь ли ты меня, не выбросишь ли на границе, как мусор, присвоив себе тысячу евро. Но выхода у меня не было. Мы договорились с ним, что завтра в восемь утра он заберет меня из Страхилицы на своей машине, я отдам ему деньги, а он меня устроит в «фуре» своего друга, выезжавшего из Шумена в девять часов утра.
Он ушел, я поблагодарила девушку за понимание, вышла из стеклянного офиса и поняла, что вся дрожу. На улице было холодно, пассажиры, поджидавшие своих автобусов жались к стене или сидели на длинных скамьях и пили кофе из автомата. В воздухе пахло дождем, кофе и дымом сигарет. Мне стало по-настоящему страшно. И куда это отвезет меня фура? И что ждет меня на границе… Причем, их не так-то и мало. Сначала на румынской границе, затем —на венгерской, австрийской… И хотя Болгария уже вошла в Евросоюз, некоторые границы еще не были стерты…
Кассирша в банке удивилась, когда я сказал ей, что собираюсь снова забрать свои деньги. У меня не было времени на оформление кредитной карты, поэтому мне ничего другого не оставалось, как снова взять свои деньги и сунуть их в хрустящий пакет (сделать это утром я бы не успела, банк открывался в девять). Я понимала, что по дороге в Германию я могу потерять все – неизвестно, что поджидает меня в пути…
В мои планы входило купить одежду.
Я зашла в большой торговый павильон неподалеку от кафе «Кристалл» – на Славянском бульваре есть два ориентира «Русский памятник» и кафе «Кристалл», и если люди назначают друг другу встречи, так это в основном именно там.
Купила джинсы, белый свитер, теплую куртку с капюшоном; подбитым мехом, мягкие ботинки на шнуровках, белье, шампунь, розовое полотенце, о котором давно мечтала, но которое не могла себе позволить; дезодорант и разные другие мелочи. Со всем этим багажом я зашла в парикмахерскую. Объяснила, что знаю, что здесь все по записи, но мне просто необходимо сделать педикюр и маникюр. В крохотном помещении было всего две девушки, причем, я заявилась как раз в ту минуту, когда клиентов не было. Объяснила на пальцах, что заплачу вдвое больше, только бы маникюрша согласилась меня принять. Но девушка, хлопая длинными ресницами, постучала отлакированным коготком по своим часикам: мол, «след пет минути» придет клиентка…
Меня приняли лишь в третьей парикмахерской. Мне повезло – там работала русская девушка Инга. Высокая красивая блондинка, она во время работы рассказывала о богатых реликтовых сосновых лесах на берегу Енисея, и мне хотелось плакать. Я смотрела, с каким сосредоточенным спокойствием эта красивая Инга работала, приводя в порядок мои огрубевшие, запущенные ноги (мне было стыдно и за затвердевшие пятки, и за заусеницы на пальцах рук), и я по хорошему ей позавидовала. Я даже представляла себе, как после работы за ней заедет ее муж-болгарин с малышом, которого он заберет из детского садика, как они все втроем поедут домой на машине «альфа-ромео», как дома Инга своими нежными руками с длинными расписными ногтями приготовит шопский, с брынзой, салат, пожарит котлеты, и вся семья сядет ужинать в комнате перед телевизором… И ей не придется прятаться в ящике среди коробок с вафлями, к примеру, в огромной фуре несколько раз (на каждой границе) и трястись от страха, что тебя найдут и вытряхнут, а то еще и арестуют и вышлют в Россию… (Мысль о том, что меня вернут моим родителям, угнетала меня, пожалуй, еще больше, чем перспектива ареста в какой-нибудь из европейских стран).
– Ну, вот, теперь ты в полном порядке… – сказала мне Инга, любуясь вместе со мной на обработанные ногти рук и ног с подсыхающим на них розовым лаком. – Нельзя так себя запускать… Ты не забыла? Персиковое масло… Непременно каждый день мажь им ногти и пальцы…
Я пообещала ей, что вернувшись в Страхилицу, только и буду делать, что поливать свои пальцы персиковым маслом.
Интересно, что бы она сказала, если бы увидела меня после того, что сделали со мной родственники Тони и мои нервы?
7
Варна, 2005 г.…Когда я уже поняла, что попала в руки преступников, и что Тони – просто мальчик, которого они использовали для того, чтобы заманить меня в Болгарию и, разрезав на части, продать мои органы, здоровье мое уже было подорвано. Ну и что, что Тони удалось в очередной раз выкрасть у своих родителей мой паспорт – мне тогда казалось, что я умираю. И даже любовь к Тони меня не спасала – глядя на него, склонившегося надо мной, над моей постелью, я беззвучно плакала, понимая, что мы с ним оба оказались жертвами обстоятельств… Хотя, он же мог предупредить меня о том, что нам нельзя встречаться в доме его родителей, что нам надо было снять какое-нибудь жилье подальше от Варны, и жить себе спокойно… Но по закону я могла оставаться в Болгарии лишь на три месяца – у меня была виза «D», которую продлить я могла бы при условии, что выйду замуж за Тони. А выйти замуж за Тони я пока не могла – он был слишком молод…
А потом Тони исчез. Его не было примерно неделю. Меня пичкали какими-то лекарствами, чтобы я пришла в себя, чтобы поправилась, чтобы у меня, наконец, появился аппетит. Я понимала, что меня хотят откормить, как свинью, а потом уже отправить на органы… И я ждала, что Тони меня спасет. И он вернулся. Ночью. Каким-то непостижимым образом взломал замок от двери спальни, в которой я жила, сказал, что нашел квартиру в Каварне, что мы поедем туда и будем спокойно жить… что у него появились деньги.
И он сунул мне под одеяло, прямо в мне руку, рулончик, перетянутый банковской резинкой – деньги. И паспорт – в который раз!
– Canim, я сейчас приду, я за машиной… Все спят… Поднимайся… Все закончилось…
У меня кружилась голова. Тони убежал, а я с трудом поднялась и, держась за стены, принялась переодеваться. Я чувствовала, что со мной происходят какие-то необратимые процессы. Что я почти облысела. Что мое тело покрылось коростой… Что я погибаю!
А Тони не пришел. Его зарезали по дороге, когда он возвращался, чтобы забрать меня и уложить в машину. Думаю, что это сделал кто-то из его братьев. Мне стало известно об этом от его матери, Розы. Она вошла утром в спальню, где я, одетая и собранная лежала на постели в ожидании Тони, и сказала, кутаясь в черную шаль, что Тони убили.
Я сказала, что она курва. Я знала, что это самое оскорбительное из всех слов, какие только существуют в той стране, куда я приехала… Она подошла, хотела меня ударить, но потом махнула на меня рукой. Сказала, что не знала, что я такая слабая и больная, и что меня надо было раньше убить. И что напрасно она медлила… Я, рыдая, сказала ей, что они ограбили моих родителей, что вытащили из них целую кучу денег…
– Тони надо похоронить. Позвони родителям, скажи, что срочно нужны деньги…
– Но это абсурд… Они больше не пришлют! – Не знаю, откуда у меня были силы возражать этой наглой цыганке, увешанной золотом. У нее даже на больших пальцах рук были перстни.
– Звони. Номер вот этот… Ты просто скажи им и все. Проси пять тысяч долларов…
Она, эта Роза, черная Роза, была каменная, бесчувственная. И она не любила Тони. Я даже подозреваю, что Тони никогда и не был ее сыном.
Она двинула мне в ухо телефоном, прижимая его к моей щеке – звони! Потом, чтобы я поняла, что со мной не шутят, ударила меня по лицу, зашипев в ухо ругательства. Я понимала, что надо как-то действовать, что она, быть может, и сама того не подозревая, дает мне шанс… Ведь это раньше меня держал рядом с ней, с этой Розой, Тони, теперь же, когда его не было, и его тело с глубокой ножевой раной покоилось где-то на пустыре (я знала, что его так и не похоронили как положено, а зарыли где-то поблизости от дома), я была чудовищно свободной и агрессивной – я хотела жить.
Поэтому, услышав длинный гудок, я напряглась, собирая всю свою боль, горечь и страх в горсть готовых сорваться с языка слов, и услышав родное мамино «Ната, это ты?! Где ты?!», проговорила быстро, насколько это было вообще возможно:
– Ма, па, приезжайте за мной… Записывайте адрес… – и я быстро продиктовала адрес и фамилию этого гнусного семейства (членом которого я чуть не стала).
– Курва! – Теперь уже это грязное слово выплюнула черная цыганка Роза. – Курва! Ты дорого за это заплатишь…
Она ударила меня несколько раз по лицу, но так, чтобы не осталось следов. Потом отобрала паспорт и ушла, матерясь по-своему, по-цыгански… Про деньги она ничего не знала, поэтому не стала обыскивать мою одежду…
А на следующий день меня отмыли, приодели и сказали, что приехали мои родители. Что я должна буду им сказать, что я счастлива с Тони, что у нас была свадьба…
…И все бы закончилось хорошо, если бы не фраза моего отца, брошенная мне в лицо, когда мы вчетвером – я, мой отец, мать и помощник консула – уже садились в машину, чтобы покинуть это страшное место… Он сказал:
– Дома поговорим…
В детстве я очень боялась этой фразы. Она ассоциировалось у меня с очень тяжелыми разговорами с отцом, выяснением отношений, упреками. С самого раннего возраста отец держал меня на крючке этой убийственной фразы.
Помню случай. Поехали мы в деревню, к родственникам. Взрослые сидят за столом, я скучаю, слоняюсь по большому дому, заглядываю в шкафы, пробую на вкус все то, что нахожу в кастрюлях и сковородках на кухне, гуляю по двору, пытаюсь познакомиться с собаками и кошками… И вот однажды в сенях я открыла буфет и увидела картонную коробку, полную яиц. Я не знаю, зачем я это сделала, но мне почему-то захотелось разбить их (цок! Цок! Цок!) ровно, вдоль домотканой полосатой дорожки, как раз на красной полосе…
Шуму было много. Все взрослые в основном смеялись. И только отец, взглянув мне в глаза, сказал:
– Дома поговорим.
Меня никогда не били, не пороли. Но лучше бы выпороли…
Или вот. Снова в гостях. Я – уже подросток. Сижу за одним столом со взрослыми. Половину из того, о чем они говорят, не понимаю. Мне скучно. Начинаются танцы. Меня приглашает друг отца, Борис. Высокий, хорошо одетый мужчина, от которого пахнет коньяком. Я в тоненьком платье, он обнимает меня так, что у меня начинают пылать уши. И оторваться от него не могу, боюсь, и противно, что лапает меня… Спрашивает: у тебя есть мальчик? Я говорю, что нет. И он со вздохом: они ничего не умеют, эти мальчики… Я тогда не понимала, что именно он имел в виду. И что мальчики должны уметь. После танца я пошла в ванную комнату, привести себя в порядок. У меня было такое чувство, будто бы меня прилюдно раздели. Когда выходила, столкнулась с отцом, который, вероятно, поджидал меня.
– Ты зачем с ним танцевала, а? Он же тебе в отцы годится?!
– Но он сам пригласил… Ты же знаешь…
– Ладно, – я видела, что его всего трясет. – Дома поговорим…
Но дома он со мной не говорил. Они ругались с мамой. Тихо так, но все равно ругались. Я услышала лишь ключевую фразу, которая мне все и объяснила: «Не хочу, чтобы наша дочь выросла шлюхой».
А дочь выросла авантюристкой, прохиндейкой, легкомысленной особой… Что правда – то правда…
И я сбежала. Помощник консула отвез нас в ту квартиру, которую снимали мои родители, пока разыскивали меня, мы тепло распрощались. Мама плакала… А я вдруг отчетливо представила себе весь тот ужас, что мне сейчас предстоит – разговор с родителями. Ведь мне придется отвечать за все, что случилось со мной… И за роман с Тони и за все потерянные нашей семьей деньги, и немалые деньги… А у меня просто не было сил разгребать весь этот кошмар…
Я знала, что все то время, что мы еще пробудем в Варне, пока не купим билеты, и даже время в полете, не говоря уже о возвращении в Москву, домой, родители будут пилить меня, безжалостно упрекая за все то, что натворила. Что я попросту разорила их, не говоря уже о том, что сама испортила себе жизнь, и что теперь меня, по всей вероятности, может ждать только тюрьма… И если поначалу они начнут издалека, из детства и школьных лет, моей средней успеваемости и подростковой неуправляемости («…все дети, как дети, а ты готова спать, не снимая ролики…» или «… думаешь, мы с папой не понимаем, что твой мотоцикл – это способ убежать от проблем, от одиночества, от самой себя?! Но так нельзя жить, надо смотреть жизни в глаза, надо понимать, что ты родилась женщиной, а не мужчиной, и что тебе надо хотя бы изредка надевать платья, красить губы…»), то потом краски будут сгущаться, и отец не поскупится на крепкие выражения. И пока мама будет вспоминать всех тех потенциальных женихов, которых я упустила, отец заклеймит меня позором, непременно обзовет (в который уже раз!) шлюхой и бросит в сердцах, что мне не хватит всей жизни, чтобы расплатиться с ним за свое легкомыслие… Я так хорошо представляла себе наш разговор, что меня заранее тошнило от надвигающихся разборок с самыми моими близкими людьми. А ведь они могли бы повести себя и по-другому. Пожалеть меня, обнять, поцеловать в мою облысевшую голову и сказать, что готовы забыть все, лишь… бы не травмировать меня, не вспоминать весь этот кошмар…
Но по выражению их лиц я понимала, что ждать такого выражения родительской любви не приходится. Но и давать себя на съедение самым близким людям я тоже не собиралась. От меня и так почти ничего не оставалось… Так, тонкая оболочка человеческого существа…
В одном кармане джинсов я судорожно сжимала рукой теплый бумажный рулончик – подарок Тони, деньги, что он успел сунуть мне перед тем, как его убили. В другом я хранила возвращенные мне матерью Тони (под нажимом помощника консула) свои паспорта: заграничный и российский, внутренний. С этими сокровищами я могла обрести настоящую свободу – раствориться в благословенной, теплой, чудесной стране Болгарии, (чтобы меня потом долго искали и не нашли)…
Мы уже поднялись по лестнице и остановились перед дверью квартиры (где мои родители готовились меня морально высечь), как я, вдруг резко повернувшись и взглянув им в глаза, сказала:
– Я ухожу. Вернусь к вам, когда соберу пятьдесят тысяч долларов. Пожалуйста, не подключайте больше консульство, у них там и так много работы… Я не маленькая, не потеряюсь… Деньги у меня на первое время есть, документы тоже… Простите меня…
Они не успели ничего мне ответить, как я бросилась вниз по лестнице, выбежала на улицу и помчалась, куда глаза глядят, подальше от этого дома, от моих «самых близких людей»…
8
Страхилица (Болгария) – Русе (Болгария) – Бухарест (Румыния) – (Вена Австрия) – Мюнхен (Германия)2008 г.Я не стала обманывать Нуртен, сказала ей, что завтра утром уезжаю в Германию. Нелегально. Что у меня там подруга, которая обещала помочь мне с работой. Нуртен не надо ничего объяснять. Она и так отлично понимает, что я не могу целыми днями гладить ее белье, да доить коз. Что я еще слишком молода, чтобы не желать себе лучшей жизни. К тому же, она знает мое отношение к мужчинам, а потому верит мне, что я отправляюсь в Германию не к мужчине, а на самом деле к подруге. Она переживает за меня, спрашивает, не опасна ли моя затея. Нуртен в этот вечер особенно хороша. В новых темно-синих шароварах, в белой блузке и вязаной, украшенной вышивкой с орнаментом, красной жилетке, она сосредоточенно выбирает из рассыпанной на чистом, гладком столе фасоли мусор (соломинки, сухие веточки, комочки глины). Мужа дома нет, а потому она позволяет себе снять с головы привычный платок, который она, как и все местные женщины, повязывает сзади на шее, и продемонстрировать мне свою новую стрижку. У нее, как и у всех турчанок, густые, роскошные волосы. Сколько раз я спрашивала ее, почему они до сих пор, как и сто лет тому назад, прячут волосы под платки, но ответа так и не получила. Молодые же девушки и женщины, не обремененные привязанностью к традициям, ходят в джинсах и с распущенными волосами… И что удивительно, если мои соотечественницы делают все возможное и невозможное, чтобы их волосы были гуще, а прическа – объемнее, то здесь все наоборот – они стесняются своих пышных грив, им хочется иметь тонкие, редкие волосы и, желательно, светлого оттенка…
Глядя на волосы Нуртен, любуясь их блеском и густой шелковистостью, я не могу не вспомнить себя в то время, когда впервые появилась в Страхилице… Купив на деньги Тони маленький дом и успокоившись, что меня здесь уже никто не найдет, я решила всерьез заняться своим здоровьем. Познакомилась с хорошим русскоговорящим доктором, который помог мне пройти обследование внутренних органов. Оказалось, что я, в принципе, здорова, хотя и выгляжу, как покойник. «Это нервы, – сказал мне доктор Красимир Тодоров. – Я выпишу вам, Наташа, препараты железа и витамины, плюс хорошие французские таблетки от депрессии… Вам следует хорошо питаться, много спать и почаще бывать на свежем воздухе.» Золотые слова.