Мне давно хотелось убить

Глава 1

Он не чувствовал себя убийцей. Более того, все, что происходило с ним в последнее время, казалось ему если не сном, то какими-то сладостными фантазиями, наполняющими его жизнь невероятными по силе ощущениями, от которых на душе становилось тревожно и вместе с тем спокойно. Он словно бы поднимался над собой и даже видел себя со стороны, такого сильного, могущественного, исполненного уверенности в себе и даже красоты.

Его романы с женщинами носили кроваво-красный оттенок. Красный цвет вообще всегда возбуждал его, что уж говорить о запахе крови… А движения женщин! Агония! Это ИМ казалось, что судороги свидетельствуют о близком конце, на самом же деле это были самые что ни на есть сексуальные движения, какие совершает женщина во время совокупления.

Он жалел, что они, женщины, эти несовершенные существа, не в силах осознать все то блаженство, которое он приносил им, открывая перед ними, грешными, невидимые врата смерти. Ведь что есть смерть, как не избавление от тягот жизни, от страданий?! Зачем, спрашивается, человек рождается вообще? Кто движет его мышцами, когда он прокладывает себе путь в материнском лоне, стремясь навстречу свету, неизвестности, холоду и опять же – СТРАДАНИЯМ? Кто придумал этот зверский инстинкт, выталкивающий младенца из теплой материнской утробы, чтобы потом, спустя долгие годы мучений, вновь превратившись в прах и смешавшись с землей, он мог возродиться растением или другим организмом… И где здесь смысл вообще?

Он вернулся на Графское озеро, чтобы еще раз убедиться в том, что и эта, его последняя, любовь, вернее, любовный акт – не плод его воображения, что эта чудесная девушка действительно была здесь… Ну конечно, вот ее красное платье в мелкую белую крапинку и красная маленькая сумочка, напоминающая большой мягкий и бесформенный кошелек с застежкой – золочеными шариками, которые так звонко щелкали, когда он доставал оттуда губную помаду и носовой платок…

Она долго остывала, и поэтому, обнимая ее и страстно прижимаясь к ней всем телом, он еще какое-то время представлял, что она жива и дышит. Но все же она была мертва, а значит – неподвижна, она не могла сопротивляться, она была покорна, и эта покорность нравилась ему в женщинах больше всего.

Он собрал ее вещи и завязал в узел. Но потом, бросив последний взгляд на растерзанное женское тело, белеющее в посиневших от сумерек ивовых зарослях, взял нож… «Маленькая, потерпи, это совсем не больно».

Игорь Шубин гнал машину по обледеневшему шоссе, моля бога только об одном – как бы не взлететь и не раствориться в этом сером и холодном сонмище облаков, этой зимней прозрачности воздуха и мертвенной пышности сурового январского морозного утра. Ведь зима – это смерть тепла. А Шубин любил жару, зелень, солнце. И, конечно, одну-единственную женщину – Юлю Земцову, которая не любила его. О чем бы он ни думал, его мысли все равно плавно струились к ней, и, быть может, только благодаря тому, что она существовала, был жив и он.

Крепко держа руль, он представлял себе, что рядом с ним, по правую сторону, сидит она, молчаливая, грустная, и так же, как он, смотрит на дорогу, думая о чем-то своем. У нее своя жизнь, и Юля не собирается впускать в нее Шубина. От знания этого Игорь был готов признаться самому себе в полном бессилии… Как добиться того, чтобы тебя полюбили? Да и возможно ли такое вообще, если она любит другого?

Как ненавидел он эти пустые и ничего не значащие слова: ОНА, ОН, ЛЮБИТ, ДРУГОЙ, КРЫМОВ, НОЧЬ, УТРО…

Что-то с ними со всеми произошло в последнее время. Что-то накатило, холодное, неотвратимое, тугое, как ночной ветер, как полная сил январская метель. И имя этому состоянию, которое выстудило души всех – и Щукиной, и того же Крымова, и Шубина, и Юли Земцовой, – было ЧЕРНАЯ МЕЛАНХОЛИЯ. Не спасали ни шампанское, ни свежая земляника, привезенная в их город из солнечной Испании, ни роскошная гостиная с пышущим жаром огромным камином, ни близость заснеженного соснового бора, рядом с которым и построил Крымов свой загородный дом, куда пригласил друзей, чтобы отметить Новый год… Там же справляли и Рождество, и все было так же красиво и по-киношному: свечи, старинная музыка, красное вино в тонких и прозрачных фужерах, толстые и теплые ковры под ногами, блеск в глазах… Но нет, это длилось не неделю – как это могло следовать из календаря, – а всего лишь мгновение. Потому что все четверо были заражены вирусом этой самой черной меланхолии. А причин для нее было много, и все разные. Крымов сказал в шутку, что «хандра – явление профессиональное». И все поняли, что он имеет в виду. Ведь то, чем они занимались, было делом нервным, страшным и не для слабаков. Частное детективное агентство, которым руководил Евгений Крымов, процветало, если вообще уместно применить это слово к их деятельности. От клиентов не было отбоя: в городе росла преступность. Убийства исчислялись десятками в неделю. Говорили, что это год такой – високосный. Юля Земцова и Игорь Шубин – им приходилось работать больше других, поскольку Крымов в последнее время занимался исключительно организационными вопросами, а беременная Щукина, которая отвечала за бутерброды и связь с экспертами, едва справлялась со своими обязанностями, – настолько сблизились за последние месяцы, что начали понимать друг друга без слов. Но и это высокое (в психологическом смысле) общение происходило в атмосфере запредельной усталости, когда два человеческих существа перемещались в пространстве, как зомби, обреченные на вечный поиск убийц. Именно убийц, потому что все остальные преступления просто меркли перед этой кровавой вакханалией, разыгравшейся в городе. В основном это были заказные убийства: рэкетиры, обиженные на не желающих подчиняться горожан, причем независимо от того, чем бы последние ни занимались – производством сливочного масла или крупными внешнеторговыми операциями, – нанимали в качестве киллеров спивающихся спортсменов и бывших зеков и за смешные суммы заказывали смерть неугодных. Многие убийства носили маску самоубийств. И это было цинично, поскольку и настоящих самоубийств было больше чем достаточно. Из окон выбрасывались одинокие, забытые всеми и вконец обнищавшие пенсионеры; вешались подростки, так и не успевшие почувствовать вкус настоящей жизни, полной смысла и радости; умирали, представляя себя птицами, юные наркоманы, вкатившие себе «по полной»; резали вены и ложились в ванну с горячей водой безработные мужчины, уставшие от непонимания их близкими; травились сорвавшие себе здоровье и психику на панели совсем еще девчонки; засыпали вечным сном целые семьи беженцев из Казахстана и Узбекистана, оставляя после себя чисто вымытые помещения и кастрюльки с ядовитым осадком на дне…

Понятно, что в агентство Крымова обращались в основном состоятельные люди, для которых найти виновного в смерти родного человека становилось смыслом жизни. Но случалось, что, расследуя какое-нибудь одно дело, Юля с Шубиным разматывали еще несколько змеиных клубков, с ним связанных. «Мир сошел с ума. Скоро в нашем городе останутся одни преступники. А кто же тогда будет работать?» Юля говорила эту фразу не со зла, но последние слова звучали довольно цинично.

Двадцать восьмого декабря они поймали человека, перестрелявшего целую семью. Им оказался не киллер, то есть не наемный убийца, а родственник пострадавших, который задолжал кому-то крупную сумму денег и намеревался, убив брата, его жену и детей, отдать долг имуществом и деньгами убитых.

Двадцать девятого и тридцатого все отсыпались: и Юля, и Шубин, и Щукина, которая за последние дни даже как будто похудела и спала с лица. Хорошо чувствовал себя только Крымов, который, как и подобает хозяину, лишь координировал действия подчиненных, лежа на диване с телефоном в кармане домашнего халата, а потому не успел устать, а тем более – похудеть. Быть может, поэтому именно он и предложил друзьям и коллегам встретить Новый год в его загородном доме и даже пожить там до окончания праздников, приходя в себя и отдыхая физически. Хотя все понимали, что он так расщедрился лишь из-за Земцовой, которая то ли из упрямства, либо еще по какой причине не собиралась в ближайшее время выходить за него замуж. Щукина назвала их роман «пунктирным»: они то сходились, то расходились, и, возможно, в этом и была прелесть их отношений. Но Шубин знал, что уж кому-кому, но только не Юле Земцовой требовались столь острые и свежие ощущения, какие могли дать эти контрастные фрагменты затянувшегося романа. Ей, как и всякой другой женщине, нужна была любовь. Но Крымов не умел любить. Он с блеском умел лишь сымитировать любовь и страсть, и Юля это понимала, и, как ни цеплялась за сладостность самообмана, в последнюю секунду приходила в себя и в очередной раз ускользала из рук темпераментного собственника – Крымова. На радость Шубина. Что же касается Щукиной, то ее отношение к Юле постоянно менялось: от нежно-заботливой подруги до отвратительно-злобной соперницы. У нее тоже был в свое время роман с Крымовым, который закончился, в сущности не начавшись. Но Надя была практичной женщиной и предпочла постоянное место секретарши в агентстве бывшего возлюбленного месту непостоянной любовницы. Возможно, что последнее обстоятельство и подтолкнуло ее к этому странному браку с патологоанатомом Лешей Чайкиным, от которого она уже ждала ребенка.

Тридцать первого, когда все четверо собрались у Крымова, первый вопрос, который прозвучал почти хором, был: «А где же Чайкин?» Ведь только Надя Щукина из всей компании была семейным человеком, и вдруг она пришла встречать Новый год ОДНА! Почему?

Надя, ловко скинув с себя роскошную норковую шубку и оставшись в сверкающем золотистом платье, ладно обтягивающем ее стройную фигурку, тряхнула своими густыми ярко-рыжими волосами и, как-то криво усмехнувшись, словно ее губы свело судорогой, произнесла, парализуя неожиданной новостью всех присутствующих:

– Я ушла от Чайкина.

Юля, которая широко раскрытыми глазами разглядывала совершенно плоский живот Нади, так вообще потеряла дар речи.

– У меня была мнимая беременность. Я выяснила это совсем недавно.

Таков был ответ.

Даже Шубин – внешне совершенно флегматичный и спокойный – и то возмутился:

– Ну ты даешь… А как же физиология и… все такое?

– Поверь мне, Игорек, все признаки беременности были налицо. Вернее, на животе… – рассмеялась Надя, как ни в чем не бывало кружась перед зеркалом, а точнее, перед зеркальной стеной. – Женька, какое чудное у тебя зеркало! Прямо как в балетном классе! Юля, Игорь, ну что вы так на меня уставились?

Игорь заметил, как Юля, осторожно повернув голову, бросила взгляд на Крымова, стоящего в дверях просторного холла и молчаливо наблюдающего за немой сценой. Игорь сразу понял, что Крымов был в курсе, но почему-то забыл подыграть Щукиной. Или не счел нужным? А Юля покраснела, словно беременность Щукиной плавно перешла в ее собственную беременность и выступила округлым и женственным животиком… Но это уже были фантазии Шубина. Юля не принадлежала никому, а потому не могла забеременеть. Но она заревновала Крымова к похорошевшей и внезапно освободившейся от бремени Щукиной. К ее пышущему здоровьем гибкому телу, то и дело дающему повод обратить на себя внимание всем присутствующим рядом мужчинам. Надя источала желание, и это бросалось в глаза.

Юля в тот предновогодний вечер тоже была хороша в своем зеленом бархатном платье с большим вырезом, позволяющим увидеть и ее высокую тонкую шею, и плечи, и сияющую белизной грудь. Волосы она подняла в высокую прическу, что сильно изменило ее. И Шубин, который две недели ПЛОТНО работал с ней рядом – они прочесывали на стареньких «Жигулях» всю окрестность Заводского района, тратя огромное количество бензина, которым не успевали заправляться, в поисках убежища убийцы семьи Храменковых – и который видел Юлю в основном в забрызганных грязью джинсах и куртке с капюшоном, теперь вместо испуганного создания с тонким лицом, одухотворенным страстью охотника, видел перед собой изящную молодую женщину в дорогом вечернем наряде и не верил, что это Юля. Она была и подростком и женщиной одновременно, и это невероятным образом возбуждало. Как часто в своих полуснах-полуфантазиях Игорь мечтал сжать ее в объятиях?! А как часто он не спал ночами, зная, что Юля сейчас находится в объятиях Крымова!

Шубин был невысоким крепким парнем с довольно грубыми чертами лица и ранней лысиной, обрамленной жесткими короткими светлыми волосами. Женщины рядом с ним терялись, не зная, как себя вести: то ли не замечать его внешней грубости, принимая его таким, каков он есть, то ли откровенно наслаждаться близостью этого редкого экземпляра. От него исходила мужская сила. Как говорила Щукина, «Игорек источает фермент похоти». Шубин являл собой образчик разительного контраста с Женей Крымовым – голубоглазым брюнетом, высоким, хорошо сложенным мужчиной, сила которого заключалась, в отличие от животного начала Шубина, в невероятном обаянии и мягкости, вальяжности и интеллигентности, внешней порочности и артистизме, которые, прекрасно гармонируя друг с другом, просто-таки завораживали женщин. Мужчина с внешностью Крымова мог быть и художником, и артистом, и хирургом, и писателем, и преступником – причем скорее убийцей, чем вором… И, конечно же, авантюристом-умницей, способным, даже лежа на диване, рождать золотоносные идеи, дающие ему относительную свободу и деньги, без которых он не смог бы уже прожить ни дня. Тесная связь крымовского сыскного (или детективного) агентства с сильными мира сего (в частности, он «кормил» не самых последних людей в угро, прокуратуре и вышестоящих организациях) являлась лишь подтверждением того, что облюбованная им социальная ниша и способ зарабатывать деньги – результат правильного выбора. И все это в комплексе не могло не восхищать женщин. Значит, и Юлю?

Шубин гнал машину по трассе, думая о ней и Крымове. Он не мог и не хотел сейчас думать о том, что ждало его в М., куда он так спешил. Да и зачем было гадать, что произошло в этом маленьком волжском городке, когда телефонный разговор состоял всего из двух слов: «Приезжай немедленно». Это звонил его друг детства, Витька Ерохин. Если позвонил и позвал, значит, случилось что-то важное или страшное. И зачем что-нибудь предполагать, если (а Шубин знал это по опыту) даже самое ужасное предположение окажется по сравнению с действительностью ничтожным? Витька Ерохин – учитель физкультуры в одной из м-ских школ, да к тому же еще и холостой, если что-то и случилось, то, слава богу, не с ним и не с его близкими, которых у него попросту нет. А это уже хорошо. И то, что он звонил сам и разговаривал по телефону, свидетельствовало о том, что он хотя бы ЖИВ. И это немало.

Так думал Шубин, приближаясь к кружевному, в инее, мосту через речку, названия которой он уже и не помнил. А ведь где-то здесь, поблизости, они с Витькой рыбачили, когда Шубин приезжал к нему лет пять тому назад в отпуск.

Переехав мост, он снова забыл про Ерохина, и вновь мыслями его завладела Юля. Как быстро пролетели эти две недели, что они жили у Крымова дома, и как странно, что они были как будто все вместе, но в то же время поодиночке. Во всяком случае, спали все в разных комнатах. Это уж Шубин знал точно: Юля спала на втором этаже, Крымов – в комнате для гостей на первом, Щукина – рядом с Юлей, через стенку, а сам Шубин ночевал в гостиной на медвежьей шкуре, прямо на полу, рядом с телевизором, который практически не выключался. Мелькающие на экране фигурки и издаваемый телевизором шум, какие-то звуки, музыка – все это создавало некий фон и поддерживало его связь с внешним миром. Ему не спалось. Он ждал и надеялся, что глубокой ночью вдруг раздастся тихий шорох: это Юля, надев для конспирации толстые шерстяные носки, тихонько спустится по лестнице вниз, пересечет холл и войдет в гостиную, где увидит распластанного на огромной темной шкуре полуобнаженного Шубина, стук сердца которого заглушит ее собственное дыхание… На ней будет длинная ночная сорочка, белая, тонкая… Длинные светлые волосы заиграют разноцветными огнями – бликами от елочных гирлянд, и в глазах отразится вся гостиная и ошалевший от счастья Шубин…

Но ничего подобного не произошло. К нему не пришла даже озабоченная своим женским одиночеством Щукина. Похоже, красное вино, которое они пили бутылку за бутылкой, действовало на Надю как прекрасное и здоровое снотворное. Возможно, и Крымов крепко спал по той же причине. Что же касается Юли, то она всегда хорошо спала и никогда не жаловалась на отсутствие сна.

Дни шли за днями: Юля с Надей постоянно что-то готовили, потом все подолгу сидели за столом и трапезничали, после чего выходили на заснеженное крыльцо и принимались сначала вяло, а потом все азартнее и вольнее бороться на снегу. Как дети. Снежки? Это было слишком просто. Вот бороться, закапывая противника в снег, набивая ему за шиворот холодное липкое белое крошево, – это другое дело. Тем более что воображаемый противник (подчас не видно было из-за снега, залепившего глаза, с кем ты возишься в сугробе!) менялся каждую минуту… И природа, словно следя за их совершенно невинными играми, щедро подсыпала снегу. Особенно большие снегопады случались ночами. И тогда утром, выглянув в окно, добровольные затворники уже знали, чем будут заниматься после обеда.

Шубин заметил, что никто из них не осмеливался вольничать, хотя поводов, причин и условий для любовных игр и ласк было более чем достаточно. Что стоило, к примеру, Крымову завалить зазевавшуюся Юлечку Земцову на снег и поцеловать ее украдкой в губы? Да ничего! А сам Шубин? Разве не мог и он воспользоваться удобным моментом и крепко прижать к себе Юлю? А Щукина, которая обычно после выпитого вина едва себя сдерживает, чтобы не прикоснуться к Женьке, почему она-то сдерживала себя и не пыталась сорвать поцелуй с его губ? Все словно сговорились вести себя как паиньки, а точнее, как бесполые существа, или еще проще – как дети! Как невинные дети! Но почему? Шубин был уверен, что, окажись Юля в этом роскошном доме наедине с Крымовым, не устояла бы, позволила бы своему возлюбленному многое… Да и Щукина получила бы массу удовольствий, окажись она нос к носу с Женькой. А вот как бы повела себя Юля, если бы бог помог уединиться им – ей и Игорю?

Но ведь он мог воспользоваться когда угодно во время их работы ее усталостью или стрессом, чтобы овладеть ею, но почему-то не сделал этого. И она обыкновенная женщина, не святая, не отягощенная придуманной людьми моралью, запрещающей близость с мужчиной вне брака. Тем более что Юля в своей прошлой жизни уже была замужем.

И он вдруг понял, что был сам во всем виноват. Почему он ждал, лежа на шкуре, когда придет ОНА, если он мог прийти к ней САМ?!

– Идиот!

Он почти выкрикнул это слово и остановил машину. Он ненавидел себя.

Выкурив сигарету, Игорь снова тронулся с места. До М. оставалось каких-нибудь десять километров.

Она уже видела эту женщину сегодня утром. Такое лицо трудно забыть. И хотя в подъезде было темно, Жанна успела разглядеть многочисленные морщины этой еще молодой женщины, особенно две крупные, которые шли от уголков рта вниз, подчеркивая тем самым обиженное выражение лица и природную угрюмость и жесткость. Хотя, вполне вероятно, эту внешность незнакомка приобрела в процессе жизни.

Женщина была одета во все черное и курила, вжавшись в угол лестничной клетки, рядом с почтовыми ящиками, занимавшими почти половину стены. Она была окутана синим табачным облаком, и казалось, вся ее незамысловатая одежда – длинное узкое вытертое пальто, шерстяная вязаная шапочка-шлем, закрывавшая лоб и опущенная на брови, сбитые, заляпанные грязью ботинки со шнурками разного цвета (Жанна даже их успела рассмотреть, поскольку, достав из ящика письмо, уронила его) – была подобрана таким образом, чтобы, спрятавшись в темный угол, эта странная особа могла без труда превратиться в тень, в призрак…

И вот теперь этот призрак стоял совсем близко от нее и дышал на нее перегаром.

Она не должна была открывать ей дверь. Не должна. Но открыла. Потому что с минуту на минуту мог прийти Борис.

– Что вам угодно? – спросила Жанна, испытывая неприятное, до дрожи внутри живота, чувство тревоги и страха. Наверняка этой особе понадобились деньги, чтобы опохмелиться.

– Тебя зовут Жанна?

Услышав, как странно звучит ее имя в устах совершенно чужой ей женщины, Жанна вздрогнула, как если бы та дотронулась до нее своими желтыми, пропахшими табаком пальцами…

– Да, а что? Уберите ногу… – Она с ужасом наблюдала, как незнакомка, выставив вперед ногу в грязном ботинке, словно нарочно раздражая ее, покачивала носком, не давая возможности закрыть дверь.

– Фамилия Огинцева?

Но Жанна не успела ответить: дверь от сильного удара распахнулась, откинув ошалевшую от ужаса Жанну к стене. Стукнувшись головой о шкаф, она вскрикнула и упала на пол, подмяв под себя руку…

– Не ори. Вставай и покажи мне, где здесь у тебя туалет… И не вздумай звонить в милицию – бесполезно, провода я уже перерезала. Еще утром. Меня зовут Марина. Вернее, это ты будешь меня так звать. Да и то недолго. Если кто позвонит в дверь, не открывай – хуже будет.

Жанна поднялась и, потирая ушибленный локоть, до боли в глазах всматривалась в стоящую прямо перед ней Марину.

– Вы собираетесь меня ограбить? – спросила она, чувствуя, как предательски дрожат ее губы, а горло будто кто-то сильно сдавил, мешая дышать.

Но Марина, скинув на пол пальто, перешагнула через него и заперлась в туалете. Жанна слышала доносящуюся из-за двери возню, затем шум воды, льющейся в унитаз, затем вода полилась в ванну. Дверь открылась, Марина вышла. Только сейчас Жанна успела разглядеть, во что была одета ее ГОСТЬЯ: длинную черную юбку и черную вязаную кофту. Борис говорил как-то, что если на женщине вся одежда одного цвета, то она – шизофреничка. Значит, и Марина – больной человек. А может, она теперь уйдет?

Между тем Марина прошла на кухню, села на табурет и посмотрела на Жанну огромными зелеными глазами:

– Я вышла из тюрьмы в одиннадцать часов. Теперь – пять вечера. Итак – шесть часов полной свободы. Как тебе мой прикид? Меня собирали всей камерой.

Жанна онемела – она не могла произнести ни слова. Значит, Марина не больная, а просто зечка?! Какой ужас!

– Ты, наверно, гадаешь, зачем это я к тебе пришла? Думаешь, по своей воле? Нет, дорогуша. Если бы не ты, я бы еще два года и четыре месяца просидела на зоне. Но я обещала ЭТО сделать, и я сделаю. Мало того что меня отпустили пораньше, так еще и заплатят хорошо.

Жанна не понимала ни одного услышанного слова. Словно эта зечка говорила с ней на иностранном языке.

– Ты сядь, чего стоишь? В ногах правды нет, слыхала? Но, стало быть, водится за тобой что-то, раз о тебе так похлопотали…

– Кто? – спросила наконец совершенно сбитая с толку Жанна и опустилась на стул. – Кто обо мне похлопотал?

– Не знаю. Мне не докладывали. Но отпустили, чтобы я убила тебя. У меня и это есть… – с этими словами она достала из кармана своей необъятной юбки маленький блестящий пистолет.

– Убить? Что за бред… Что все это значит? Я отдам вам все свои деньги, золото, только уйдите… Оставьте меня в покое.

Она молила бога о том, чтобы поскорее пришел Борис. Но он опаздывал уже на целую вечность. Еще немного, и эта сумасшедшая убьет ее.

– Тебе страшно?

Жанна закрыла глаза ладонями, чтобы только не видеть приблизившееся к ней отвратительное лицо, точно географическая карта изрытое преждевременными морщинами времени и разложения. Именно разложения, потому что от лица, как и от всей Марины, исходил тошнотворный запах, замешанный на мерзких испарениях вчерашней выпивки, курева, грязного тела и одежды…

– Я дам тебе несколько дней, чтобы ты хорошенько вспомнила и подумала о том, что я тебе сказала. Поройся в своем прошлом и вспомни, что же такого ты натворила, что тебя за это надо убить. Подсказываю: возможно, ты знаешь что-то такое, чего тебе не положено знать. Это может быть одной из причин. Я буду навещать тебя, и ты должна знать, что от того, как ты будешь себя вести в свои последние дни, будет зависеть то, КАК ТЫ УМРЕШЬ. Ведь получить пулю в сердце – проще всего, к тому же почти безболезненно. А вот болтаться на веревке, скажем, в туалете над унитазом – недостойная смерть, не так ли? Ножом тоже больно. Поэтому не советую тебе обращаться в милицию. Ты все равно обречена, и никакая милиция не спасет тебя от смерти. Тебе уже вынесен приговор. Если не я, то кто-то другой все равно найдет тебя. И от тебя здесь уже ничего не зависит. Я зайду завтра.

И она ушла. Словно ее и не было. И почти сразу же – минут через пять-десять, в течение которых она приходила в себя, – раздался звонок в дверь. Вернее, два звонка. Это пришел Борис.