Тринадцатая гостья

Глава 1

Мюнхен, октябрь 2008 г

Мюнхенская полиция в среду поймала женщину, попытавшуюся ограбить шесть банков в течение менее трех часов. Как сообщает Associated Press, грабительницу выследили и арестовали в парикмахерской. В операции принимали участие сотни полицейских.

Тридцатитрехлетней преступнице, имени которой полиция не раскрывает, удалось украсть четыре тысячи девятьсот семьдесят пять долларов из четырех банков, расположенных в центре южногерманского города. Однако в двух отделениях банков ей не посчастливилось, несмотря на то что женщина была вооружена пистолетом.

По сведениям полиции, на ней был черный плащ, но она была без маски. Сначала ей удалось скрыться от полиции, затерявшись в толпе, и только через несколько часов полицейским удалось ее выследить вновь.

По словам одного из полицейских, ему еще никогда не приходилось сталкиваться со столь дерзкой грабительницей…

Экземпляров этой газеты было шесть. И все они были надежно спрятаны, в разных местах, но все равно – под рукой. Эти десять строк, которые она перечитывала время от времени, придавали ей сил, кружили голову. Где бы она ни находилась, о чем бы ни думала, мысли ее все равно возвращались к этому…

Она слышала в свое время множество комментариев по поводу этой газетной заметки, и все они, несмотря на внешнюю добропорядочность высказывавшихся, были преисполнены восхищения этой женщиной в черном плаще – дерзкой, решительной, отчаянной. Никому как-то и в голову не приходило посочувствовать всем тем, кто находился в момент ограбления в банке, и, тем более, владельцам ограбленных банков. «…И только через несколько часов полицейским удалось ее выследить вновь…» Как бы не так! В газетах всегда так пишут, чтобы представить полицию в выгодном свете и чтобы людям жилось спокойно, чтобы они по-прежнему с уважением относились к банкам…

Но ей-то нет никакого дела ни до банков, ни до полиции. Возможно, ей есть дело до этого черного плаща, который она носит практически три сезона подряд и который, как панцирь, охраняет ее от всех напастей и придает ей, как и эта газетная вырезка, сил. Длинный черный плащ, который она стягивает на талии широким поясом, настоящий непромокаемый макинтош классического покроя, большой, уютный и надежный…

За окном шел дождь, он поливал огромный запущенный сад, собираясь в кронах разросшихся старых яблонь и вишневых деревьев, в лепестках буйно цветущих бордовых, желтых, лиловых и белых хризантем. Мраморный ангел за окном (старинная фигурка – деталь незамысловатого фонтана), опустившись на одно колено, продолжал задумчиво смотреть на чашу, полную воды, и на плававшие в ней оранжевые рябиновые листья, и ему все было нипочем. Даже зимой, в морозы и метели, он, занесенный снегом, заледеневший, оставался неподвижен, спокоен и умиротворен, словно все, происходившее вокруг, его не касалось. Это было свойство мрамора, свойство ангела, свойство особой философии, которая была так близка и ей.

Под шум дождя, ежась, словно холодная вода затекала ей за ворот, молодая женщина набросила на плечи черный плащ, подошла к высокому, в резной деревянной раме, зеркалу и долго смотрела на свое отражение, погружаясь в него все глубже и глубже, увязая в своих мыслях, мечтах и обидах. Обиды. Их было слишком много, чтобы бездействовать, чтобы все забыть и простить.

Глава 2

Москва, август 2008 г

Из криминальной сводки.

«Вчера, двенадцатого августа, в собственной квартире по улице Щепкина, был найден убитым известный в университетских кругах ученый-физик Иоахим Фогель. Смерть сорокалетнего мужчины наступила вследствие трех проникающих ножевых ранений. Преступник – предположительно бомж. Свидетели-соседи утверждают, что видели – в период, когда было совершено преступление, – невысокого, плохо одетого и очень грязного мужчину, спускавшегося на лифте с двумя большими мешками. Преступником были украдены ценные вещи убитого, деньги и продукты на общую сумму около пятидесяти тысяч рублей. Ведется следствие».

Глава 3

Село Страхилица (Болгария), октябрь 2008 г

Красоты хотелось так сильно, так – прямо до скрежета зубовного. Быть может, поэтому я с таким нетерпением ожидала возвращения из Испании Нежмие. Нежмие отправилась три месяца тому назад на «ягоду» (страшная жара, бескрайние плантации земляники, палящее солнце и работящие, безмолвные в своем упорном, хорошо оплачиваемом труде, женщины, собирающие «ягоду» – болгарки, румынки, марокканки, «полякини»), изредка посылала мне, единственной «русскине» в Страхилице, сигнал со своего мобильного, что означало: я здесь, Ната, не забывай меня! И я не забывала, на последние деньги звонила ей, спрашивала, как дела, рассказывала ей о ее детях, оставшихся с ее мужем и свекровью: что они живы-здоровы, что Бейсим, сынишка шести лет, растолстел из-за непомерного поедания брынзы и вафель, а Ниляй, ее дочка – тоненькая тринадцатилетняя копия своей черноволосой матери, – научилась красить губы и ресницы.

Красота – в моем понимании, истосковавшейся по цивилизации женщины и по всему тому, что прежде составляло мою прошлую жизнь, – заключалась на тот момент в большой испанской расписной тарелке в полстены, которую я заказала подруге. «На худой конец, – говорила я, провожая Нежмие на автобусной станции и с трудом сдерживая слезы, – привези мне кружевной веер, парочку кастаньет, мантилью, куклу в платье «с горохами», туфли для фламенко; не откажусь я и от майки с изображением черного быка или ветряной мельницы, не говоря уже об изящном кинжале из толедской стали…»

Турчанка Нежмие, слабо понимавшая, что говорит ей на малопонятном языке русскиня Ната, кивала головой, глотая слезы, и оглядывалась по сторонам в ожидании софийского автобуса. Это было начало апреля, солнце припекало, но воздух был еще прохладен, свеж. Мы обе понимали, что в Испании ее ждет теплая солнечная весна и тонны земляники. А еще – тяжелая работа, работа…

Ее не было целых три месяца, жизнь шла своим чередом, я продолжала жить в крохотной деревне на северо-востоке Болгарии, здороваясь по утрам со своими курами и козами, а вечером пытаясь за просмотром русских сериалов забыть о своих страхах и кошмарах. (А вся Европа в это время лакомилась огромными, с детский кулак, клубничинами, собранными такими же сильными и ответственными женщинами, как Нежмие.) В июле Нежмие вернулась. С подарком для меня – с белой фарфоровой салатницей ценою в один евро. Загоревшая, какая-то обновленная, со сверкавшими глазами, и сказала с извиняющейся улыбкой, что с тарелкой в полстены для меня не получилось. «Знаешь, Ната, я могла бы поехать на следующей неделе снова туда же. Но там – змеи, много змей! Одну женщину укусила змея, кажется, она из Румынии, так вот: у родственников не нашлось двух тысяч евро, чтобы доставить тело домой, ее похоронили, я думаю, в общей могиле, там, в Испании». Она говорила на смеси турецкого и болгарского языков, но очень надеялась, что это сносный русский. Главное, что мы понимали друг друга.

Ближе к осени снова с той же самой автобусной станции – я опять отправляла ее, великую труженицу, в Испанию – уже на «грозди» (виноград). Возвращалась она в конце октября, и вот теперь, уже по дороге в Страхилицу, позвонила мне и закричала в трубку: «Ната, я везу тебе голяму чинию (большую тарелку) и покрывку за маса-то».

Я ждала ее темным от синих ледяных туч и тоскливого дождя вечером, сидя в маленькой кухне у окна, всматриваясь в сине-зеленый, размытый водой пейзаж и утопая в глухом, непробиваемом одиночестве. Я знала, что Нежмие, спустившись на желточном мини-такси в низину нашей деревни, первым делом поедет домой, быть может, по дороге бросит немного грустный взгляд в сторону моего маленького «музейного» дома, а потом ее поглотят семья, улыбки и восторг детей, подарки, разочарования, усталость…

Так все и случилось. Я прождала ее весь вечер, разленилась, устала смотреть в окно. Когда мимо него промелькнуло желтое пятно такси, сердце мое сначала учащенно забилось, но потом вновь вернулось к своему прежнему усталому ритму. Выходить из дома в дождь мне не хотелось. Но я заставила себя это сделать. Накинула толстый резиновый плащ, оставшийся в этом доме от прежнего хозяина – пастуха, вышла, закрыла курятник, подоила коз, вернулась, вскипятила молоко и вновь села у окна. Желтый электрический свет делал это убогое жилье, куда меня загнала судьба, более или менее сносным. В печке потрескивали дрова. Это был приятный, теплый звук. От печки исходил жар. Такого жара не бывает в городских квартирах в России.

И вдруг – стук в дверь. Я уже и не надеялась увидеть кого-то в тот день. Мысленно я уже готовилась ко сну.

– Нежмие! – Я вскочила и бросилась открывать дверь.

Однако это была вовсе и не Нежмие, а Айше – почтальонша из соседнего села Черна (в Страхилице почты никогда не было), доставлявшая нам раз в неделю почту. Ее привозил в Страхилицу муж, кмет[1] Черна, на стареньком «Фольксвагене», в любую погоду, исключая условия обложного снегопада. Поскольку Страхилица – деревня (тридцать домов и разрушенная до основания мечеть), в которой живут одни турки (так уж сложилось исторически), поэтому в стопке болгарских газет и журналов непременно было несколько журналов или брошюр на турецком языке, некоторые из них – обязательно религиозного содержания, плюс письма, повестки в суд (к сожалению, они доставлялись нашим жителям с большим опозданием, а потому почти всегда суды в областном городе Шумен, расположенном в двадцати семи километрах от села, проходили в отсутствие жителей Страхилицы – непосредственных истцов или ответчиков), пачку объемных желтых конвертов «Риджерс Дайджест».

– Привет, Айше, – протянула я несколько разочарованно (ведь я ждала Нежмие!), хотя искренне была рада увидеть эту приятную розовощекую голубоглазую женщину.

Она разговаривала со мной на ломаном русском, но это у нее получалось так мило, что всегда вызывало у меня улыбку. Ей тоже нравилось говорить со мной на русском, и она каждый раз, когда представлялась такая возможность, принималась петь «Калинку» или «Там вдали, за рекой…».

– Заходи, Айше.

– Няма время.

Она сунула мне пакет с почтой, улыбнулась, стряхнула с капюшона черной теплой курточки дождевые капли и хотела было выйти, как вдруг лицо ее просияло:

– Ната, там письмо для тебя!

Как это – письмо? Этого не может быть! Это совершенно исключено! Разве что письмо с надписью: «Единственной «русскине» с. Страхилицы». Без имени адресата, конечно. В это еще можно поверить. Но таких писем не может быть в принципе. К тому же нет никого на всем белом свете, кто бы знал мой настоящий адрес. Я все для этого сделала, я постаралась! Чтобы избежать чувства стыда и проклятия.

Я посмотрела на Айше весьма растерянно. Она что-то напутала, эта голубоглазая красивая Айше.

Однако в пачке банковских писем… Ох уж эти банковские письма! Время от времени на деревню обрушивается шквал красивых фирменных конвертов – это банковские уведомления гражданам – клиентам банка о том, сколько у них денег на счету. Словно они, нищие болгарские турки, не знают, сколько левов на их счетах! Однако каждый из них (удивительное дело!) получает эти конверты с важным видом, словно такие люди, как они, на самом деле могут быть интересны банку своими мизерными счетами…

…Однако в пачке банковских писем затесался красивый длинный голубой конверт с красивейшими марками. В окне конверта, за прозрачной пленкой, я прочитала нечто невозможное:

«NataliyaVyugina

Strahilitsa

Shumen

Bulgariya».

Наталия Вьюгина – это я. Второй такой нет, я думаю, во всей Болгарии. И название деревни невозможно спутать ни с какой другой. Определенно, это письмо адресовано мне!

– Из Алмания, – подсказывает мне, заглядывая через плечо, Айше.

Алмания – это, по-ихнему, Германия. Час от часу не легче! Я поняла бы еще, если бы это письмо пришло мне из Москвы, где когда-то был мой дом, где у меня была семья, где меня все любили, как это ни странно. Но так было до тех пор, пока я не совершила… нечто. Теперь семья моя, может, и есть на свете по-прежнему, мои родители, вероятно, живы, но видеть меня они уж точно не хотят.

– Спасибо, Айше.

Вскрывать конверт в ее присутствии мне не хотелось. Она это поняла и ушла. Я проводила ее до самой калитки. Мой пес Тайсон облаял ее с головы до ног, купаясь в дожде, грязи и мокрой пожухлой траве.

– Тайсон! Это же Айше! – крикнула я ему, со стыдом вспоминая, что я забыла дать псу его вечернюю пайку – молоко с хлебом. Он растолстел, этот Тайсон (милая смесь спаниеля и дворняги), и даже прилипшая к его телу мокрая шерсть не сделала его ходячим скелетом, как всех местных собак. Видно было, что он завидный толстяк («Ната, ты так кормишь своего Тайсона, как мы не едим!»).

Айше помахала мне рукой, села в машину и уехала.

Тайсон, отлаяв положенное, смотрел на меня выжидательно-весело – мол, видишь, Вьюгина, я заработал свой ужин, не пускал Айше в дом!

– Я люблю тебя, Тайсон. – Я погладила высунувшуюся из будки мокрую морду собаки и сказала: – Я сейчас.

Конверт, красивый, голубой, лежал на столе, пока я готовила ужин для Тайсона: парное козье молоко, хлеб. Смешав все это в миске, я отнесла еду Тайсону, вернулась и села, будучи не в силах оторвать взгляда от конверта. Это было послание из Munchen – Мюнхена. Вот так. Больше того, я разглядела даже имя адресата: Sofi Bechner, Софи Бехер.

Кто такая? Почему я ее не знаю? Главное, это женщина. В последние два-три года я не доверяю мужчинам. Я боюсь мужчин. Я ненавижу мужчин! И у меня на это, как говорится в одной дурацкой песенке, тысяча причин. Вернее, одна: смертельный страх. Мужчина по имени Тони, вернее, мальчишка по имени Тони, виновен в том, что я теперь – здесь. Не в Москве, в комфортабельной квартире на Цветном бульваре, рядом с любящими меня родителями, а в глухой болгарской деревне, где единственными близкими мне существами являются собака Тайсон, козы да несколько кур-несушек. И у меня часто нет денег на самое необходимое. Я давно уже покупаю себе вещи «вторая рука» – то есть секонд-хенд – и ем то, на что мне удается обменять молоко, яйца плюс то, что вырастает на моем большом запущенном (мой первый крестьянский опыт был не совсем удачным) огороде. Сто левов (пятьдесят евро) мне платит женщина по имени Нуртен – жена самого зажиточного крестьянина Страхилицы Эмина. Я помогаю ей по хозяйству. Иногда она дает мне мясо, мед, брынзу. Однажды она связала и подарила мне теплые цветные терлицы[2].

Я живу в Страхилице уже около двух лет. Стала привыкать к туркам и их образу жизни. Каких только имен я тут не услышала – некоторые просто невозможно запомнить, они ни с чем не ассоциируются.

И вдруг – Софи Бехер. Кто такая? Почему не знаю?

Но что эта женщина не имеет никакого отношения к моей варненской истории – это точно. В семье, в которой я оказалась, промышляют белыми русскими женщинами. Русскими. Такими, как я.

Я взяла в руки конверт. Поднесла его к носу и вдохнула запах. Он пах дождем, этот волшебный немецкий конверт. Что в нем? Очередное приглашение в новую жизнь, где эту самую жизнь у меня вновь попытаются отнять? Если в Варне у меня собирались сначала выдернуть золотые коронки (которых у меня, к счастью, не оказалось), потом – удалить внутренние органы, а «чехол» моей неудавшейся жизни – мое пустое, ничего не стоящее в смысле трансплантации тело, – выбросить на помойку, на съедение диким собакам, то что предлагается мне на этот раз, да еще и в далеком и неизвестном мне Munchen?

Я не успела вскрыть конверт, потому что услышала за окном радостный вопль:

– Ната!

Это была Нежмие. Я распахнула дверь, впустила ее, мокрую, с горящими глазами в теплую кухню, и мы обнялись. Вернее, обнимала только я, потому что ее руки были заняты, они обнимали нечто плоское, круглое – тарелку в полстены?!

Она осторожно положила это плоское и круглое, завернутое в несколько слоев испанской газеты, на стол и счастливо вздохнула:

– Вот!

Это была красивейшая из всех настенных тарелок, которые мне только пришлось увидеть (турецкие, в Стамбуле, расписанные всеми оттенками голубого, синего и оранжевого – не в счет, как и португальские, разукрашенные гигантскими земляничинами и лимонами): белая с перламутром, с терракотово-красными цветами и бежевыми диковинными растениями, плюс темно-синие, для контраста, вкрапления. Словно художник рисовал свой сон, свою душевную цветовую гамму. В моей убогой кухне словно поселилась частичка Андалусии: Нежмие высыпала на стол гость крупных океанских ракушек, выложила две белые, украшенные рисунком, состоявшим сплошь из незрелых олив, скатерти. А если, подумалось мне, вспомнить о пахнущем дождем голубом конверте из Munchen, тогда и вовсе жить можно! Пусть – без Москвы, без моей уютной комнаты в родительской квартире на Цветном бульваре, без всего того, милого сердцу и глупого, что и составляло, по сути, мою молодую отчаянную жизнь.

Я предложила Нежмие кофе, она отказалась, сказала, что дома ее ждут, ей еще надо мыть детей, укладывать их спать. Я видела, как была она счастлива своей встречей с семьей, как знала и то, насколько хрупка ее семейная жизнь.

– Смотри, – тоненькая, на вид весившая килограммов пятьдесят, сильно загорелая и жилистая Нежмие (ее выкрашенные хной темно-медные кудрявые волосы были заколоты на затылке), в джинсах и синей куртке, похлопала себя по плоскому животу: – Шишка!

Значит, большой живот, растолстела. Я засмеялась. А она быстро, проглатывая слова, заговорила о том, что ради экономии она покупала в огромных супермаркетах Божужоса только дешевые печенья, упаковки кексов-магдаленок (двадцать штук – одно евро с мелочью), только ими и питалась и растолстела вот…

Я даже не успела показать ей конверт (а она и не заметила его), как она уже ушла. Упорхнула – в дождь, в темень. Она храбрая, эта Нежмие, ничего не боится: ни темноты, ни тирана-мужа, распускающего руки, ни холода, ни тяжелой или грязной работы, ни новых стран, пугающих других людей своей неизвестностью, незнанием языков, отсутствием знакомых. Она – как птица, готовая выпорхнуть в любую сторону, подняться до небес и смело лететь навстречу неизвестности – только бы подальше от нищеты, от унижений…

Я взяла в руки сложенную в несколько раз тяжелую белую, в зеленых оливах, скатерть и прижала ее к груди – попыталась представить себя в Испании, в большом белом доме – с мужем, детьми. Картинка как-то не вырисовывалась. Но в Испанию мне хотелось. Быть может, потому, что Нежмие мне и в прошлый раз много о ней рассказывала, радуясь тому, что есть кому рассказать о том, что ей было близко и что она так любила. Она жила воспоминаниями о красивой солнечной Испании от поездки до поездки – от кампуса до кампуса[3].

Я взяла нож и распечатала конверт.

Глава 4

Варна, 2005 г

Елена и Константин Вьюгины сидели в небольшой, с низким потолком, комнатке старого дома в пригороде Варны, окруженные незнакомыми людьми, которые теперь назывались почему-то их родственниками, и смотрели плохо снятый видеоматериал: свадьбу их дочери.

Была жара, Елена, запакованная в тесный розовый костюм, пыталась ущипнуть себя, чтобы убедиться: все, что она видит, – правда. И это чучело на экране, одетое в белое платье, украшенное красными цветами и с большим же цветком на голове, – ее единственная дочь Наташа? А смуглый суховатый парнишка с черными глазами, одетый в белый неуклюжий костюм – их зять Тони?

Муж Лены, Костя, сидел по левую руку от представителя генерального консульства России в Варне, то и дело посматривая в его сторону, чтобы увидеть выражение лица этого молодого человека.

Они прибыли сюда спустя ровно год с тех пор, как Наташа сбежала из дома, чтобы выйти замуж за какого-то Тони из Варны. Познакомилась она с ним по Интернету, влюбилась, сначала он приехал в Москву, буквально на пару дней, даже не зашел познакомиться с ее родителями, вскружил девчонке по-настоящему голову – и исчез. Долго не писал, Наташа смотрела на экран компьютера с отстраненным видом, и ее было жаль. А потом вдруг объявился, снова засыпал ее сообщениями, пока, наконец, не предложил девушке выйти за него замуж. Молодые сговорились, и Наташа уехала. Тайно. Знала, что ее будут отговаривать. И где только она деньги взяла на дорогу? Не Америка, конечно, но и до Болгарии надо как-то добраться. Может, Тони ей выслал?

Сначала она написала им письмо, что вышла замуж, что у нее все хорошо, просила прощения. А потом исчезла. Телефоны ее молчали, на письма ей никто не отвечал. И это было для Наташи неестественным. Конечно, она могла сбежать, это в ее характере, но чтобы не давать о себе знать? Нет. С ней что-то случилось! Первый звоночек: телефонный – мама, пришлите, пожалуйста, тысячу долларов, я заболела. Потом, через месяц – то же самое. Что-то по-женски. Выслали и на этот раз. А потом звонил уже муж, Тони, сказал, что с Наташей все в порядке, просто ее надо бы привезти из клиники Святой Анны, из Софии в Варну. На это тоже нужны деньги.

В итоге, в течение года родители отправили в Варну около пятидесяти тысяч долларов. И все – как в песок, сухой черноморский песок. Забили наконец тревогу. Вьюгины вылетели в Варну, нашли консульство, объяснили ситуацию, плакали оба, им было страшно. Подключили к делу полицию.

Время шло, родители сняли квартиру на окраине Варны – не хотели уезжать до тех пор, пока не выяснится, жива ли их дочка.

И вот произошло невероятное: утренний неожиданный звонок на их российский телефонный роуминговый номер:

– Ма, па, приезжайте за мной… Записывайте адрес… – голос у Наташи был каким-то придушенным, тихим.

Выехали целой группой. Но в дом вошли только втроем: мама, папа и помощник консула. Дом был странный, построенный человеком, явно не имеющим вкуса – стены выкрашены в ядовитый зелено-желтый цвет (как желчь, сказала Елена), какой-то странный балкон с колоннами, искусственные цветы в горшках и огромная семья темнокожих, разряженных в пух и прах людей – от стариков до детишек.

– Это же цыгане, – прошептала, преодолевая спазм в горле, Елена, прижимаясь к мужу. – Цыганская семья. А где же Наташа?! Тони?..

Помощник консула заговорил, обращаясь к людям, по возрасту подходящим родителям Тони, на языке, похожем на болгарский, вежливо, с достоинством. Они долго беседовали, пока, наконец, дверь не открылась и на пороге не появилась Наташа. Вернее, ее тень. Кожа и кости. Вместо волос – пучок паутины. Лена встала и поняла, что не может сделать ни шагу. Дочь свою она узнала с трудом. Джинсы, красная майка, острые худые плечи, губы плотно сжаты – вот-вот расплачется. А глаза… Потухшие, потемневшие, с припухшими розовыми веками.

– Тебе что, денег не хватило, чтобы купить себе приличную одежду или на питание? – строго, но заметно нервничая, спросил отец.

Наташа ничего не ответила, глаза ее привычно наполнились слезами.

– А где твой муж? – спросила Елена онемевшими губами. Она сдвинулась немного в сторону, в тень от огромного, до неба, орехового дерева. Во дворе набилось много желающих поглазеть на русскую делегацию.

– Он на работе… Не мог приехать… – сказала она, испуганно глядя на женщину, прожигающую ее взглядом синевато-черных, глубоко посаженных глаз. Елена решила, что это мать Тони, Роза. А тот худой мужчина с небритыми щеками, одетый в новый темный костюм – отец Тони.

– У них гражданский брак, – сказала, судя по всему, свекровь Наташи. – Все, как положено.

А она неплохо говорила по-русски! Интересно, этим двоим, со сверкающими настороженными глазами, тоже что-то перепало от тех денег, что выслали Наташе Вьюгины? Может, и зубы золотые эта тетка вставила за их счет?

– Что значит – гражданский брак? – еще более строгим голосом спросил отец.

В России гражданским браком является сожительство.

– Гражданский брак в Болгарии – это и есть официально зарегистрированный брак, – подсказал помощник консула, крайне вежливый молодой человек. Он вносил своим присутствием официальную, некую чистую ноту во всю эту цыганщину. Казалось, исчезни он – и родители русской невесты вцепятся в волосы всем этим разряженным «родственникам» – за то, что они довели их дочь до такого плачевного состояния. А цыгане, в свою очередь, возьмутся за ножи.

– Вот, мы же вам показываем свадьбу. Все, как положено, – повторила с акцентом сватья. – Так что, сами видите, Наташа ни в чем не нуждается. У нее все есть. И этот дом…

Елена была в ужасе. Она понимала, что в этом доме живет, вероятно, весь табор, начиная от стариков и заканчивая чумазыми крохами-цыганятами…

– Наташа, поедем домой, прошу тебя, – сказал отец дрогнувшим голосом.

– Но она не может уехать от мужа! – воскликнула сватья. – Это нехорошо. Вот приедет Тони…