- -
- 100%
- +
Однако когда я поздно вечером в сопровождении близкого друга мужа Еремы вернулась домой, то была поражена. Дом кем-то заботливо заперт, защищен от воров, а в самом доме нет ни одного из тех, кого я считала потенциальными мародерами. Не исчезла ни одна драгоценная вещь из моей спальни, ни одна купюра из чемодана (я всегда предусмотрительно натягивала под кроватью нить, чтобы знать, не покушались ли на наше богатство), ни одна картина, а среди них были настоящие – никем не оцененные, к счастью, из наших гостей – шедевры.
Ерема, огромный человек, шкаф, молчаливый и преданный нашей семье, только оказавшись дома, дал волю своим чувствам и – разрыдался. Мы с ним помянули Н. (все еще не могу спокойно реагировать на его имя), да что там, напились, и я, наверное, только тогда поняла, насколько же любила мужа. Теперь, когда его нет, я просто не знаю, как жить дальше. В какой-то момент мне показалось, что все это неправда, что он жив, что вот сейчас распахнется дверь и войдет он в окружении своей свиты, своих пахнущих деньгами, преступлениями и алкоголем дружков. Что дом наполнится шумом, ненавистной мне музыкой, сигаретным дымом, запахами горячей еды и дорогих мужских духов (бандиты поливали себя ими щедро и порой благоухали как парфюмерные лавки), голосами, смехом…
Но ничего не происходило. Тишина. Ерема сказал, чтобы я не беспокоилась о похоронах, все под контролем. Однако предупредил, чтобы я позаботилась о деньгах, чтобы перепрятала их, но не от друзей мужа, а от тех, кто может появиться в доме по случаю его внезапной кончины. От представителей закона. От тех, кто находился на другом берегу нашей странной, бессмысленной, полной риском жизни. Мой муж и его друзья презирали всех, кто защищал людей от преступников, воров и убийц. Послушать тех, кто сидел за нашим столом, так среди полицейских, прокурорских работника, следователей и оперативников почти и не было честных людей. Но что еще я могла услышать от бандитов?
От выпитого у меня закружилась голова, и я улеглась в постель. Ерема принес теплые носки – до сих пор не могу понять, откуда у него, одинокого мужчины, такое понимание женщины. То, что Ерема живет один и у него нет подруги, знали все.
Вот откуда ему знать, что у меня мерзнут ноги? И как это он догадался укрыть меня пледом? И откуда вдруг на моем ночном столике появилась чашка с горячим чаем? И это после коньяка?
– Скажи, что теперь будет, Ерема? – спросила я, плотнее заворачиваясь в плед и с тоской глядя на омытое дождем окно. В доме было тихо и грустно. А еще пружина напряжения, натянутая все последние годы, разжалась, и в моей душе поселились бессмысленная свобода и пустота. Мне не надо было никуда бежать, ничего готовить, никого встречать или укладывать спать. Хозяин дома ушел, и все, кто окружал его, тоже будто разбрелись в растерянности кто куда.
– Думаю, тебе надо уехать отсюда, Соль.
Впервые мое странное прозвище прозвучало как-то особенно странно. Как густо посыпанная солью насмешка.
– Да, я тоже так думаю.
– Они первое время будут наведываться сюда. По инерции.
Он имел в виду дружков моего мужа.
– Кто поесть-попить и поспать, а кто придет и по твою душу.
– В смысле?
– Не дураки, понимают, что Н. тебе кое-что оставил. Знаешь, сколько отморозков ты принимала здесь? Воронье. Налетит – не отобьешься.
– Хочешь сказать, что они могут появиться здесь в любое время?
– Точно сказать не могу. Надеюсь, что до похорон все же не появятся. А вот потом…
– Что же мне дом оставлять?
– Не только дом, все оставить и уехать. Вернуться всегда успеешь. А я за домом присмотрю. Тебе нужно начать новую жизнь, Валя.
– Валя? Ты назвал меня Валей? Как-то непривычно.
– Я вообще не понимаю, как можно было тебя, такую хрупкую красавицу, называть Солью. И кто это придумал?
Он поправил плед, погладил где-то в районе моего плеча. Похлопал, как бы проверяя его твердость или тепло.
– Знаешь, Ерема, у меня всегда было чувство, будто я жила не свою жизнь. Словно меня кто-то сильно так толкнул, и я завертелась на другой, чужой орбите. И вот ввинчивалась я туда, ввинчивалась… Ой, как же голова кружится. Не надо было так много пить.
В какой-то момент я вдруг поняла, что рассказываю это не Ереме, который между тем слушал очень внимательно, а себе. Какие-то смутные видения, ассоциации, картинки, пожелтевшие от солн-ца или пыли, как кадры хроники моей прошлой жизни, которую память прочно запечатала во времена моей интернатской жизни. Какие-то волшебные сады, засаженные розами, чудесная женщина, играющая на рояле и сладко пахнущая миндалем или ванилью. А может, молоком? У этой женщины была белая кожа, нежные руки с длинными пальцами, один из пальцев украшал золотой перстень с рубином в обрамлении сверкающих на солнце мелких камешков. Бриллиантов?
Еще помню вкус сырников с изюмом. Теплые, сладкие сырники, которые память связала с этой женщиной, играющей на рояле.
Конечно, это моя мать. Да вот только кто она такая, почему бросила меня, что с ней случилось, что она поступила так со своей маленькой дочкой? Если есть дом, который я хорошо помню, кусты роз, за которыми можно спрятаться, потому что они с меня ростом, рояль с вазой и букетом, и сырники, и перстень с рубином, разве это не говорит о том, что моя мать не была бедной? Обычно детей подбрасывают кому-нибудь девушки неблагополучные или те, у кого нет средств к существованию. Но моя мать явно не принадлежала к их числу. Вероятно, с ней случилось что-то серьезное, раз она решила меня пристроить в детский дом. Или она умерла?
А еще я чувствовала, что во мне, как в туго свитых нежных лепестках бутона, скрыты вполне определенные таланты. Что я по природе своей человек творческий, возможно даже, музыкант. Иначе как объяснить мое волнение всякий раз, когда я слышу голос рояля? Словно я в своей прошлой жизни была пианисткой, и рояль оказался моим самым близким другом. Или мое зародышевое существование протекало под музыку?
Конечно, признаться в этом Ереме было бы глупо. Он бы все равно меня не понял, не настолько тонкий он человек – так мне тогда казалось. Но как же хотелось поговорить с ним, с единственным близким после смерти мужа, о своих подозрениях, мечтах, пофантазировать о тайне моего рождения, в подробностях рассказать ему, как выглядел тот дом-призрак, в котором я жила свои первые дни – или месяцы, годы. Нарисовать большую комнату с высокими, в пол, окнами, роялем в одном углу и фиолетовым бархатным креслом в другом. Попытаться описать эту женщину, возможно, мою мать, высокую и стройную, по-чеховски изящную и утонченную и по-бунински живую, полную сил.
– Ерема, я бы хотела найти свою мать.
– Да это понятно, – вздохнул он. – Да только мы же искали. Тебя, девочка моя, подкинули в детский дом номер два. Мы и записи нашли, разве Н. тебе не говорил?
– Говорил, конечно. Вот только непонятно, почему мне дали такую соленую фамилию. Там ничего об этом не было сказано? Может, при мне была записка?
– В папке с информацией о тебе почти ничего нет. Только фамилия, возраст, дата, когда ты появилась в интернате.
– Так в детском доме или в интернате?
– Мы нашли сведения о тебе в интернате, но там было указано, что тебя перевели из детского дома. Получается, что ты до школьного возраста воспитывалась в детском доме, а потом в интернате. Соль, не трави ты себе душу. Живи как жила. Зачем тебе кого-то искать? Не факт, что твоя мать, даже если ты ее и найдешь, не разочарует тебя.
Надо же, какие слова, оказывается, знает Ерема. Я открыла глаза, чтобы увидеть выражение его лица в тот момент, когда он отговаривал меня ворошить прошлое. Оно было свирепо-добрым, такое вот странное лицо, и при этом еще задумчивое. Быть может, в этот момент он уже видел мою мать, опустившуюся пьяницу со спутанными волосами, нездоровой кожей и трясущимися руками. Думаю, именно от этого он и хотел меня оградить, когда советовал не искать ее.
Я провалилась в сон. Алкоголь и усталость взяли свое.
Утром мы с Еремой принялись наводить порядок. Перемыли всю посуду, полы, пропылесосили ковры. Я начала упаковывать свои вещи. Приготовила три больших чемодана, принялась укладывать свои шубы, но появившийся в дверях Ерема, такой непривычно домашний, в длинном фартуке и черной косынке на голове, посоветовал ограничиться одним чемоданом и оставить все шубы дома.
– Как это? Почему?
– Они будут напоминать тебе о твоем прошлом. Разве ты не хочешь все забыть? У тебя достаточно денег, чтобы обновить гардероб. Но ты можешь не слушать меня.
Мой муж как-то сказал мне, что Ерему знает весь криминальный Питер. Что он профессиональный убийца. Что до того, как начать зарабатывать свои кровавые деньги, он был, по словам мужа, нежным и любящим мужчиной. Но после того, как его предала женщина, которую он любил, у него помутился рассудок и сердце его окаменело. «Он ненавидит женщин».
В то утро, когда мы с ним наводили порядок в доме, когда он расхаживал в фартуке и косынке, нисколько не заботясь о том, чтобы выглядеть мужественно, он меньше всего походил на хладнокровного убийцу, киллера. Да и вообще мой муж знал его не таким, каким знала его я. При мне Ерема был послушным, преданным псом, желающим, чтобы его погладили, почесали за ушком. Смотрел он на меня всегда по-собачьи преданными, добрыми глазами. Возможно, у него в крови было желание кому-то служить, ради кого-то жить. Быть может, он надеялся, что я, покидая дом, возьму его с собой. Но уж если он решил, что мои шубы будут напоминать мне о прежней жизни, то что говорить о нем, живом свидетеле этого прошлого?
Однако спросить-то я его должна была.
– Ерема, может, поедешь со мной?
– Нет, Соль, я останусь здесь, буду охранять твой дом, займусь садом. Ты же всегда мечтала о саде.
– А если придут наши «друзья»?
– Не думай, я не стану варить им суп. И они это хорошо понимают. Друзья Н. сюда не сунутся, а шакалам здесь не место. Вот и все.
Я положила в чемодан только самое необходимое, затем мы с Еремой вытащили из-под кровати тот, другой, с деньгами.
– А с этим что делать? – спросила я.
– Эти деньги твои. Н. сделал все, чтобы ты была счастлива. А деньги могут решить многое. Главное, они помогут тебе начать новую жизнь.
– Но что я буду делать там совсем одна, в этой своей новой жизни?
– Говорю же – просто жить. Дышать, смеяться. Встретишь человека, полюбишь его, у вас появятся дети.
Он достал из кармана фартука телефон и протянул его мне.
– А это тебе подарок от меня. Здесь новая симка. Никто не должен знать этот твой номер. Звони, когда прижмет. Я всегда найду тебя, где бы ты ни была. Только постарайся его не терять. И еще. Если вдруг потеряешь, да мало ли что вообще может случиться, знай, что ты всегда можешь вернуться сюда и найти меня здесь. Или оставить записку, если вдруг меня не окажется дома. Помнишь, ты на березе делала кормушку для птиц? Там есть металлический контейнер, туда и положишь записку. Об этом месте, кроме меня и Н., никто не знал.
– Так что с деньгами делать?
– Часть положишь на свои карты, а все остальное – в разные банки. Список надежных банков я тебе приготовил. А пару миллионов зеленых оставь здесь, я сохраню. Мало ли что.
Я бросила последний взгляд на свою гардеробную. Да, Ерема был прав. Один вид этих полок, висящей на плечиках одежды, расставленной рядами обуви, которой я почти не пользовалась, потому что предпочитала ходить по дому в удобных кожаных мокасинах, навевал тоску. Каким извилистым и опасным был мой путь сюда, в Лисий Нос. И как неожиданно быстро и необратимо наш с Н. дом превратился в пристанище заблудших душ. Подгоняемых ветром отчаяния, их, словно сор, прибивало к порогу нашего дома.
– Ты поможешь мне провернуть все это с банками? Не представляю, как я повезу все это в машине.
– Конечно. Я и кейсы приготовил. Пять штук.
– Спасибо тебе.
Я понимала, что надо уже действовать. Что похороны, запланированные на следующий день, разделят мою жизнь на прошлое и будущее. И что уже завтра к вечеру меня в этом доме не должно быть. Кто знает, какие незавершенные дела остались у моего мужа с кем-то из друзей, партнеров или врагов. Быть может, он не успел расплатиться или, наоборот, ему кто-то остался должен. Ерема потом разберется и сообщит мне. Но сейчас я должна подготовиться к отъезду, сделать все необходимое. Какое счастье, что у меня есть Ерема.
Это он занимается похоронами, обзванивает всех, кто наверняка будет горевать по поводу смерти Н., договаривается в ресторане о поминках, нянчится со мной. Что станет с ним после того, как дом опустеет? Неужели на самом деле будет полоть траву и сажать розы? Или продолжит дело моего мужа?
Я разложила на кровати все, что надену завтра на похороны: черное платье, черную шляпу, черные чулки, черные туфли и черные очки. Все это куплено в разное время и для разных мероприятий. И вот завтра утром эти вещи составят траурный ансамбль, в котором меня мало кто узнает. Слишком уж изысканно и непривычно я буду выглядеть по сравнению с тем, какой меня привыкло видеть окружение мужа: джинсы, майки, свитера, кроссовки, фартук, пестрые банданы на голове.
Ерема позвал меня, чтобы показать полные банкнот кейсы, собранные для банка.
– Ты готова?
Да, я была готова. Вид такого множества денег немного вскружил голову. Откуда-то со стороны окна потянуло теплым ветром вольных странствий, средиземноморским мистралем, запахом моря и горячего песка… Разноцветная карта мира, впечатавшаяся в память еще со школьных времен, запульсировала именами далеких стран, в которых мне так хотелось побывать. На какое-то время горечь утраты, еще не до конца обозначившаяся и не осознанная, была подслащена предчувствием невероятной свободы. Да что там – я вдруг почувствовала себя птицей!
Удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение.
На землю меня вернул заботливый голос Еремы:
– Я разогрел обед. Пойдем, Соль, поедим.
– Почему ты снова зовешь меня Солью? Почему все меня так называли?
– Этого никто не знает.
3. Сергей
– Я принесла вам яблоки, – сказала она мне в нашу вторую встречу. – Врач разрешил.
Прошла неделя с тех пор, как она сделала мне предложение. Она исчезла, но ее присутствие стало ощущаться во всем. Меня перевели в палату люкс, за мной ухаживали как за младенцем, чуть ли не кормили с ложечки. Да и еда была не такой, как раньше. Теперь мне приносили меню вроде ресторанного, где надо было просто проставить галочки, что и в каком количестве мне бы хотелось съесть. Масло, сыр, йогурт, овощи, фрукты, десерты. После унылых бесплатных супчиков и серых каш у меня даже аппетит появился. Вот только не понимал я, чем и как буду расплачиваться за это с девушкой по имени Валентина и зачем я ей вообще нужен. Она говорила что-то о моем восстановлении. Быть может, она решила стать моим агентом, продюсером? Увидела во мне гения-пианиста? Но я не гений, я хорошо знаю свое место среди исполнителей и скорее склонен недооценивать себя, а не обольщаться на свой счет. Да и никто не знает, насколько я восстановлюсь, смогу ли вернуться к репетициям и гастролям.
Хорошо, пусть она решила поставить на меня как на пианиста. Но зачем выходить за меня замуж? Я так разволновался, что даже позвонил своему адвокату Саше Плужникову, попросил прийти. Мой ровесник, холеный молодой человек с порывистыми движениями и умными глазами. Войдя в палату, он невольно присвистнул от восхищения.
– Ты, Сережа, наследство получил? – Он нервно хохотнул.
– Пока нет. Но, думаю, получу. – И, опережая его, я сам спросил: – Ты не знаешь, мне никто ничего не оставил? Может, какой-нибудь дядюшка в Америке? Или в Израиле?
– Я могу узнать. А что случилось? – Он снова окинул взглядом чистенькую палату с удобной кроватью и нежно-голубыми простынями. – Тебя кто-то заставил переселиться в эту палату? Или?..
Он развел руками, и плечи его при этом поднялись. Он просто буравил меня взглядом. Людей всегда интересует, откуда у других берутся деньги.
– Да, Сергей, прими мои соболезнования, – вдруг очнулся он, вспомнив о смерти моей матери.
– Спасибо.
– Я слышал, что тебе пришлось продать вашу квартиру. И где теперь будешь жить, что делать?
– Ждать наследства, – уклончиво ответил я, желая уже как можно скорее избавиться от присутствия не в меру любопытного Плужникова.
– Так наследство все-таки есть? – Он весь напрягся, принимая мою болтовню за чистую монету.
– Поживем – увидим, – я снова напустил туману. И уж, конечно, теперь я понимал, что ему ни за что не расскажу о визите странной девушки, пожелавшей зачем-то выйти за меня замуж. Хотя, когда Плужников ушел, я даже пожалел о том, что ничего ему не рассказал. Такое вот было двойственное чувство. С одной стороны, хотелось оставить свою личную жизнь в тени, с другой – я упустил возможность услышать мнение опытного человека, съевшего собаку на разного рода человеческих ценностях и слабостях. Быть может, он вообще знаком с ней!
Девушка была красива, умна и богата. Во всяком случае, производила именно такое впечатление. И совершенно не походила на студентку-волонтера, сознательно тратящую время и деньги на разбитого, как ваза, пианиста.
Однажды утром ко мне в палату вошла сестра, протянула новые джинсы, рубашку, свитер и белье с носками и сказала, что через час я должен быть готов, меня переводят в другую клинику, где мной займется пластический хирург.
Вот, наконец-то все стало ясно. Вероятно, я немного смахиваю на какого-то человека, и именно это сходство, а никак не мои музыкальные таланты, заинтересовало эту особу. Возможно, мне предназначена роль двойника, предстоит включиться в какую-то опасную игру, в результате которой моя благодетельница получит миллионы евро. Вот тогда хотя бы все прояснится.
Когда я услышал о пластическом хирурге, который перекроит мое лицо, навалилась вдруг такая тоска, что в какой-то момент я подумал: будь что будет. Нервы мои и так были расшатаны, уже долгое время я не мог привести себя в порядок. Так, может, эта девушка послана мне, чтобы разом все закончилось? Чтобы процесс разложения моей личности довести до конца? Чтобы, сыграв свою – вернее чужую – роль, я умер?
Честно говоря, мне на самом деле после смерти матери было некуда идти и не на что жить. Я был потерян не только для общества, но и для себя прежде всего. И это при том, что меня продолжали навещать мои друзья, музыканты, бывшие поклонники и поклонницы. Вот только каждый раз во время такого визита я испытывал стыд перед человеком, который помнил меня здоровым, сильным, талантливым, вызывающим восхищение, а теперь видел перед собой такую неприглядную развалину. Я понимал, что все они приходили ко мне из вежливости, что прежнего отношения ко мне уже быть не может.
Я лежал на кровати в застиранной больничной пижаме, от меня пахло так же, как от соседей по палате, лекарствами и больницей, волосы мои были спутаны, раны на лице кровоточили. Ничего, кроме жалости, я ни у кого не вызывал.
Когда же меня перевели в палату люкс, посетителей стало намного меньше. Словно моих поклонников оповестили, что теперь, слава богу, появился человек, который возьмет всю заботу о болящем на себя. Хотя, наверное, я все это выдумал. Просто у моих друзей своя жизнь, и так уж сложилось, что особенно близких друзей я так и не приобрел. Так, коллеги, музыканты, соученики по консерватории.
…Я надел новую одежду, а потом за мной пришли и проводили до машины, но не больничной, а новенькой блестящей черной машины, за рулем которой сидела Валентина.
– Привет, ты как? – спросила она меня так, как если бы мы долгое время жили вместе, на пару часов расстались и вот теперь снова встретились, чтобы поехать куда-то вдвоем. Как брат и сестра. Как друзья. Как муж и жена. И говорила она со мной обычным будничным тоном.
– Да нормально, – ответил я ей так же обычно.
– Вот и хорошо.
– Одежда подошла. Как ты точно определила размер.
– У тебя такая же комплекция, как у моего мужа. Но одежда новая, ты не думай.
– Да я и не думаю.
Я был уверен, что меня повезут в какую-то клинику, но ошибся. Мы приехали в аэропорт. Вышли из машины, и Валентина, взяв меня за руку, повела за собой на летное поле. Неподалеку от выстроенных в ряд больших самолетов там стоял маленький, словно игрушечный, созданный для забав детей миллионеров, белый самолетик.
– Куда мы летим? – не выдержал я.
– В Дайдесхайм. Это в Германии.
Нас было двое, и я не мог не воспользоваться случаем, чтобы поговорить начистоту. Я остановился. Повернулся к ней. Валентина была в белом платье в красных маках. Красивая, свежая, какая-то неземная. Она стояла и щурилась на солнце. Лицо ее было спокойно. Не похожа она была на человека, задумавшего зло.
– Что ты придумала? Какая еще пластическая операция? Кого ты хочешь из меня вылепить? Что вообще происходит?
– Понимаешь, это вот так, за пару минут не объяснить. – Легкий ветерок поднял золотистую прядь, и она ладонью смахнула волосы, упавшие на густо накрашенные губы, испачкала пальцы красной помадой. – Все будет хорошо. Просто тебе подправят лицо. Чтобы не было шрамов.
– Может, ты хочешь, чтобы я стал похож на нужного или ненужного тебе человека?
– А ты, я вижу, не только на рояле играл, но и детективы почитывал, – рассмеялась она. – Нет, не переживай. Никаких таких игр не будет.
– Но я не слепой, я же вижу, какие огромные деньги ты тратишь на меня. Зачем я тебе?
– Хорошо. Я объясню, но только в двух словах. Я хочу начать новую жизнь. Хочу забыть все прошлое. Вот за это я готова заплатить любые деньги.
– Но при чем здесь я?
– Думаю, ты как раз тот человек, рядом с которым мне будет интересно, комфортно. С твоей помощью я хотела бы войти в тот круг людей, куда меня без тебя не пустят, понимаешь?
– Ты что, вышла из тюрьмы?
– Нет. Но я долгое время жила среди бандитов. Мой муж умер и оставил мне много денег.
И тут я вспомнил фразу, первое, что я услышал, когда она впервые пришла ко мне в палату. Как я мог забыть ее? «Мой муж был настоящим бандитом».
– Но почему я? Что за бред?
– В Москве я была на твоем концерте. Шопен, Брамс… Это было полгода назад. Скажу сразу: на концерт я попала случайно, я тогда ничего о тебе не знала. Но когда услышала, восхитилась твоей игрой и тобой. Я дождалась, когда ты выйдешь из филармонии, пробилась через группу поклонниц и взяла у тебя автограф. Ты был тогда так счастлив! А потом я вернулась в свой родной город, у меня были дела. И вот там, когда мне делали маникюр, я случайно подслушала клиенток салона, которые говорили о тебе, о твоей матери. Думаю, одна из женщин была ее знакомой. Так я узнала об автомобильной катастрофе, о том, что ты и мама в больнице. Что тебе пришлось продать квартиру. И тогда я подумала, что это судьба, что ничего в этой жизни не случайно. Ведь я могла бы не услышать этот разговор, не узнать, что с тобой случилось. Однако я села за маникюрный столик как раз в тот момент, когда эти две женщины принялись обсуждать проблемы вашей семьи. Вот, собственно, и весь рассказ. Так что никаких криминальных пластических операций я для тебя не планировала. Просто хотела помочь вернуть тебе твою, поверь, твою внешность.
Ветер, подхватив волосы Валентины, хлестал ими по ее лицу, она говорила, прикрываясь ладонью от солнца.
– Но зачем тебе брак?
– Только находясь в браке с тобой, я смогу тебе полноценно помогать. И достигну своей цели.
– Так что за цель-то? О каком обществе ты говоришь?
– О твоих друзьях-музыкантах, о тех людях, среди которых ты вращался, пока был здоров. Я бы хотела, чтобы ты в скором времени представил им меня в качестве своей жены.
Все это все равно смахивало на какую-то аферу. Но продолжать разговаривать здесь, на летном поле, было глупо. Возможно, я чего-то не понимаю. Но рано или поздно все станет ясно. Пусть будет уже Германия, пусть лечение, пусть она делает все, что считает нужным. Вряд ли она желает мне зла. И если я действительно поправлюсь и смогу вернуться к своим репетициям или – во что мне верилось с трудом – к своим концертам, я верну себе финансовую независимость. Сниму квартиру наконец. Позже, когда определюсь со своими возможностями, возьму кредит, куплю жилье. Словом, начну все с начала.
Однако было в нашем разговоре с этой Валентиной что-то такое, от чего веяло холодком. Для меня, романтика в душе, отсутствие любви в нашем брачном «контракте» выглядело грязным мошенничеством. Она не любила меня. И я не любил ее. Но она хотела именно брака. Даже стать ее любовником в этой ситуации было бы для меня менее унизительным.
Я думал, что она просто посадит меня в самолет, и я полечу один. Но я ошибался. Она поднялась вместе со мной, мы заняли места, к нам подошел человек, Валентина сказала ему, что все в порядке и можно лететь, и мы полетели.
Вдвоем, не считая пилота! На маленьком частном самолете. Вот где было идеальное место для задушевной беседы. Можно было задавать вопросы не спеша и обстоятельно их продумывать. Но я вместо этого, вдыхая аромат ее ландышевых духов, к стыду своему, уснул. А проснулся уже в Германии.