Услуги особого рода

Глава 4

Любовник номер два

На следующий день они обе долго спали. Первой проснулась Анна. Да и то не сама, а от звонка. Кто-то пришел. Накинув на себя халат и сунув ноги в домашние туфли, она подошла к двери. Пришел Андрей. Один.

– Привет, как дела?

– Мы спали.

Она рассказала ему, чем кормила Машу, о проблемах, связанных с гинекологией.

– Значит, так, – говорил он полушепотом, сообщая результаты анализов, – она практически здорова. Правда, гемоглобин очень низкий, надо бы ее хорошенько подкормить. Я вот тут привез тебе лекарства, шприцы – будешь колоть ей успокоительное и витамины…

Он разговаривал с ней, как если бы она была матерью Маши. «Он отрабатывает свои деньги, – думала Анна, не желая верить в то, что он искренен в проявлении своей заботы о пациентке. – Он сейчас скажет, что ее следует подвергнуть более сложному обследованию». Так оно и случилось. Андрей настаивал на более полном и глубоком обследовании. Анна усмехнулась про себя: «Я принимаю такое деятельное участие в чужом мне человеке, в то время как сама, возможно, больна куда серьезнее, чем она. Ведь это я, а не она, собралась свести счеты с жизнью».

Пришлось будить Машу, кормить и собирать в диагностический центр. Понятное дело, им нигде не приходилось стоять в очереди. Двери гулких больничных коридоров, мерцающих кафельной плиткой, распахивались словно сами собой, отчего создавалось впечатление, словно их везде ждали. На лицах врачей Анна читала понимание и дежурную любезность. И они отрабатывают свои деньги. Томография головного мозга показала некоторые отклонения от нормы органического происхождения, но Анна так ничего и не поняла. «Ты мне скажи, Андрей, память к ней вернется?» – «Я думаю, что да. Но помяни мое слово: эта девица может симулировать. Будь с ней предельно внимательна и осторожна». Это было для нее неожиданностью. «Почему ты так говоришь? Зачем?» – «Береженого бог бережет», – ответил он, ухмыляясь, и это тоже не понравилось ей. На обратном пути она поймала себя на том, что смотрит на сидящую рядом с ней Машу уже совсем другими глазами. Она теперь не верила ей и даже боялась ее. А что, если она преступница, сбежала из тюрьмы, где родила и бросила ребенка? Но на зэчку она не походила, Анна успела заметить, что у нее красивые и здоровые зубы. В тюрьме не бывает людей с такими зубами. Может, ей сказать, что у нее были роды, и тогда она все вспомнит?

Андрей проводил их из машины домой и уехал, и только после этого, когда они остались одни, Анна набралась решимости и спросила Машу:

– У тебя дети есть?

– Т-т-ты что?! – Она замахала руками, укладываясь на постель. – К-какие дети? Ч-что ты?!

– Ты давно заикаешься?

– Я не з-заикаюсь. П-просто запинаюсь. Словно мне воздуха н-н-не хватает… – Тут она глубоко вздохнула: – Я устала.

– Ложись поспи. Я разбужу тебя, когда обед будет готов.

Анна как во сне прокручивала на мясорубке мясо, месила фарш в глубокой миске и думала о том, что ничего в этой жизни все же не зависит непосредственно от нее. Кто-то руководит ее чувствами и толкает на вполне конкретные действия, и этот кто-то безжалостен к ней и обращается с ней, как она вот с этим фаршем. Месит кулаками, бьет. Ей вдруг представилось, что в этом красном густом и пахнувшем сырым мясом, то есть самой смертью, месиве погибает и она, Анна Винклер.

А ведь еще не поздно выставить эту девицу за дверь, и тогда я буду в безопасности. Я снова обрету душевный покой, ко мне будет по вечерам приходить Миша, целовать меня, а перед уходом укроет меня одеялом, как маленькую, и сам запрет двери, чтобы только не тревожить меня. Я буду спокойно жить, вязать свитера, ходить в кино и, если Гриша подкинет денег, может, поеду за границу.

Ее позвали. Анна вошла в спальню и увидела Машу, сидящую на постели и тихонько поскуливающую. Молоко у нее пропало неожиданно; как сказал Андрей, в результате перенесенного шока. И это известие не могло не повлиять на Анну, собирающуюся рассказать Маше о родах. Раз нет молочных пятен на майке, стало быть, надо повременить с этим разговором. Хотя так хотелось раскрыть ей глаза и выслушать ее версию о случившемся с нею на дороге.

– Ты чего плачешь?

– Мне в больнице стало так страшно, так страшно… Эти стены, коридоры, этот запах. Мне плохо, когда я вижу и чувствую все это. Больница – это ад.

Анна присела к ней и обняла ее. Прижала к себе. Жалость поднялась волной и захлестнула ее.

– Не бойся, Машенька. Мы туда больше не поедем. Просто надо было обследовать тебя. Выяснить, насколько серьезны твои травмы…

– У меня ничего не болит. Просто слабость, немного тошнит и кружится голова.

– Это сотрясение мозга. А ты не можешь вспомнить, кто тебя бил? Ты хотя бы что-нибудь вообще помнишь о себе? Как тебя зовут? Где ты живешь?

– В голове туман, – пожаловалась она и зарылась лицом в кофту Анны. – Мне кажется, что я сейчас что-то вспомню, я даже вижу неясные образы, но ничего, кроме вспышки и щелканья фотоаппарата, вспомнить не могу.

– Может, ты была фотомоделью? У тебя неплохая фигура. Ты красива, наконец.

– Он сказал, что я безобразна, – вдруг сказала Маша и словно сама подивилась тому, что произнесла вслух.

– Кто сказал?

– Не знаю.

– Тебя кто-нибудь называл стервой или сволочью?

– Не помню.

– А где тебе покрасили волосы? Ведь ты же огненно-рыжая. Ты сможешь вспомнить тон краски?

– «Эксэланс-крем номер шесть», – без запинки произнесла она.

– Ну вот, отлично. Я думаю, что тебе не стоит волноваться и тем более чего-то бояться. Ведь твоя память утеряна лишь частично. Видишь, ты вспомнила тон краски, а это уже немало. Еще немного, и вспомнишь, как звали того мужчину, с которым ты ехала на машине. Кажется, это «БМВ».

– Не знаю… – пожала плечами Маша. – Правда, не помню никакой машины, никакого мужчину в машине.

– Ты бы хотела увидеть другого мужчину?

– Какого? – Она подняла голову и внимательно посмотрела на Анну. – Был еще какой-нибудь мужчина?

Она была так трогательно слаба и хороша в эту минуту, что Анна подумала о том, что у нее, у такой красивой девушки, возможно, был и не один и не два мужчины. Скорее всего она жила с кем-то, может, с тем, от которого родила ребенка, или, наоборот, жила с одним, а родила от другого, и на этой почве и разыгралась трагедия, в результате которой Маша чуть не погибла и каким-то образом потеряла ребенка.

– Тебе лучше знать. Но я не стану тебя пытать и задавать тебе вопросы. Я понимаю, что должно пройти время, прежде чем ты что-то вспомнишь. Давай договоримся с тобой знаешь о чем?

– О чем?

– Я дам тебе тетрадь, куда ты будешь записывать все, что вспомнишь. Пусть это будут обрывки мыслей, картинки из твоего прошлого. А потом мы сложим эту мозаику, и ты узнаешь и как тебя зовут, и адрес, и метро…

– Я живу на Маяковке.

Услышав такое заявление, Анна, чтобы не прерывать ее мысли и не спугнуть, тихо вышла из спальни и вернулась уже с тетрадкой и ручкой. Положила на одеяло рядом с Машей:

– Вот и запиши то, что ты только что мне сказала.

– Прямо так и записать: я живу на Маяковке?

– Да, прямо так и запиши. А я пойду на кухню, мне надо приготовить обед.

Маша немного поела и после обеда уснула. Анна, прибрав на кухне, достала с антресоли позабытый на время пакет с вещами, в которые была одета Маша, и принесла его в ванную комнату. Надела резиновые перчатки и разложила на полу большие мужские джинсы (дорогие, американские, купленные наверняка в приличном магазине), черный свитер и белую с рисунком майку. Поднесла к лицу и понюхала майку. Пахло горьковатым мужским одеколоном, из чего она уже в который раз пришла к выводу, что на Маше были вещи с мужского плеча. С мужской груди, с мужских бедер.

Но где же тогда ее собственные вещи? Ведь на ней не было даже элементарного белья. Знакомые рожавшие женщины ей рассказывали, что в роддоме женщины ходят в одних халатах на голое тело. А вместо белья используются пережженные в специальных стерилизационных электропечах пеленки. У Маши не было даже этого. Хотя, возможно, тот, кто переодевал ее в мужскую одежду, выбросил этот больничный хлам.

И вот первая находка. Первая и единственная. В кармане джинсов Анна нашла клочок бумаги с номером телефона. Она не верила своим глазам. Ведь теперь можно будет – пусть и очень осторожно – потянуть за эту ниточку. Больше в карманах ничего не было. Даже носового платка. Даже крупиц выкрошившегося из сигарет табака, как бывало в карманах брюк, рубашек и пиджаков Григория. Вторым желанием Анны после обследования одежды было выстирать ее. Но снова осторожность взяла верх, и она решила пока повременить с этим. А вдруг окажется, что Маша втянута в серьезное преступление, и эти вещи – вещественное доказательство или улики. Кто знает.

Мысли снова вернулись к Григорию. Она вспомнила, как ухаживала за мужем, как стирала его сорочки, утюжила их и как он с благодарностью целовал ее за это. Они хорошо жили, спокойно. Пока она не поняла, что это не жизнь. Но что же тогда? Григорий был собранным человеком и всегда знал, как поступить в том или ином случае. Быть может, поэтому Анна и согласилась выйти за него замуж? Она чувствовала себя рядом с ним защищенной. И даже сейчас, когда они уже давно не живут вместе, она знала, что, обратись она к нему за помощью, он не откажет. Наоборот, даст ей ценный совет, а то и порекомендует кого-нибудь, кто смог бы помочь ей с Машей. Но где найти такого человека, который имел бы доступ к милицейской информации? К примеру, надо определить, кому принадлежала машина марки «БМВ», номер которой был записан у нее в блокноте. Ведь тогда им станет известно имя мужчины, который вез Машу. Пусть он погиб, но у него могли остаться родственники, друзья, которым могло быть известно о Маше и об их отношениях. И куда они ехали? К кому? И кто ее избил? За что? Анна была уверена, что, как только ей станет известно имя этого человека, Маша сразу все вспомнит. Они вместе с ней поедут к нему на квартиру (тогда и адрес будет найти легко). Она вернется к своей прежней жизни, и Анна, быть может, ее никогда больше и не увидит. Все встанет на свои места… От такой перспективы закружилась голова. Надо звонить Грише.

И она позвонила. Он почти сразу же взял трубку, из чего она сделала вывод, что телефон находится у него прямо под рукой. Наверно, Гриша сейчас уже лежит в постели, а может, и в ванне. Он живет своей собственной жизнью, и неизвестно, кто теперь стирает его сорочки, кто говорит ему «спокойной ночи» или желает ему доброго утра. Она ничего не знает о нем. Абсолютно. И когда бы она ему ни позвонила, он всегда очень быстро берет трубку. Может, боится, что ее возьмет кто-то другой? Точнее, другая?

– Гриша, это я.

Он обрадовался ее звонку. Она почувствовала это. Его голос источал тепло, заботу. Он сразу же спросил, что случилось.

– Мне надо с тобой встретиться и поговорить. Но если ты занят или не один…

– Брось… – Голос его стал еще теплее, и ей захотелось поплакать, прижаться к нему и попросить прощения. За все сразу. – Ты сама ко мне приедешь или мне к тебе приехать?

– Понимаешь, я не одна…

– Да. – Тон мгновенно изменился, стал суше и напряженнее.

– Ты меня не так понял. Это не мужчина.

– Анечка, ты вольна жить так, как считаешь нужным. И с кем считаешь нужным.

– Гриша, – она перешла на шепот, – у меня дома вот уже второй день находится одна девушка. Она больна, и я присматриваю за ней. Понимаешь, я сама решила взвалить на себя ее проблемы, но чувствую, что мне требуется помощь.

– Тебе нужны деньги?

– Не только… Мне нужен надежный человек. Очень надежный. И желательно, чтобы он был связан с милицией. Но не пешка, у которой закрыт доступ к определенного рода информации, а человек с большими возможностями.

– Старший следователь прокуратуры тебя бы устроил?

Она вздохнула с облегчением. Он, как всегда, все понял. С ним ей было легко.

– Да, устроил бы.

– Нет проблем. Его зовут Максим. Думаю, что и ты станешь обращаться к нему без отчества. Это отличный парень, толковый. Наш человек, словом. Он – друг Бориса.

– Смушкина?

– Да. Ты можешь ему полностью доверять. Только ответь мне: тебе все это нужно?

Она понимала его. Он беспокоится о ней. Он переживает за нее. Он любит ее. А она лишь использует его. Пошловатая схема отношений.

– Если бы ты приехал, я бы все рассказала тебе. Думаю, ты понял бы меня.

– Я могу приехать.

И она сдалась. Хотя уже давно не позволяла ему этого. Она боялась, что они столкнутся здесь с Михаилом, и страшно нервничала по этому поводу. Но сегодня Миши не будет. Она это знает, чувствует. Он занят. Слишком занят, чтобы приходить к своей сорокалетней любовнице, которая к тому же еще держит в квартире какую-то больную сестру. К чему ему эти сложности. Мужчины не любят сложностей. Разве что Гриша привык к ним и умеет с ними справляться. Гриша намного сильнее Миши.

– Приезжай.

Но, сказав так, она тут же и пожалела. Потому что не была уверена, что найдет в себе силы рассказать о вчерашнем дне, о том, что ее любовник женится. И разве заслуживает Гриша такого к себе свинского отношения?

Тем не менее она в ожидании его подкрасила губы, надела брюки и голубую кофточку, которую он очень любил. Уложила волосы. Заглянула к Маше, которая спокойно спала, разметав во сне руки, и, когда уже терпение ее было на исходе, раздался звонок. Ей показалось даже, что он прозвучал намного тише прежнего, словно подчиняясь тактичному Грише. Вот когда приходил Михаил, звонок звучал иначе: громче и вульгарнее. Она улыбнулась своим мыслям, посчитав это полнейшей глупостью.

– Привет.

Она подставила ему щеку для поцелуя. На несколько мгновений она вновь превратилась в Анну Винклер, жену Григория Винклера, встречающую мужа после работы и подставляющую ему щеку для поцелуя.

– Я рад тебя видеть. Ужасно.

Он сжал ее в своих объятиях.

– Правду говорят, что после развода некоторые мужья испытывают к своим бывшим женам неподдельную страсть. Ты веришь мне?

Но она молча отстранилась от него и, приложив палец к губам в знак того, что надо говорить тише, указала взглядом на дверь спальни.

Они прошли в кухню. Анна невольно засуетилась, накрывая стол. Она знала, что Гриша никогда в жизни не откажется от ужина с ней, даже если он перед этим плотно поел. Ужин – это не просто утоление голода. Это нечто большее. Это почти ритуал. Ужин – это ежевечернее торжество. Так считал Гриша. И так привыкла думать Анна. Быть может, поэтому она стала прикармливать и Мишу?

– Ты покажешь мне ее?

Он имел в виду больную.

– Она, надеюсь, больна не настолько серьезно, чтобы ты могла опасаться за свое здоровье? Она, я хочу спросить, не заразна?

– Нет. Она потеряла память.

– Аня, что такое? – вдруг воскликнул он. – Что это еще за мелодрама? Ты приютила у себя какую-нибудь аферистку?

Гриша всегда предполагал все самое худшее, подумалось ей в эту минуту. Быть может, поэтому ему так легко жилось, что реальность оказывалась лучше, чище и светлее самых ужасных предположений?

– Прямо сразу и аферистку. Я же подобрала ее не в нашем дворе или на Тверской…

– А где же?

– Возле деревни со странным названием Анна – Успенка.

И Анна, закрыв глаза и чувствуя, как от стыда кровь заливает ей щеки, выговорилась перед своим бывшим мужем полностью, рассказала все, даже о женитьбе Михаила. Она говорила быстро, стараясь объяснить каждое свое движение, мотивируя свои поступки отчаянием и надеждой, что Гриша поймет ее. И когда он, предельно возмутившись тому, что она решила покончить с жизнью, обозвал ее дурой, она обрадовалась. Он был искренен. Он понял ее. Хотя и был сильно напуган ее душевным состоянием.

– Аня, да разве так можно: хотеть смерти из-за какого-то подонка?! Да ты с ума сошла! Тебе надо возвращаться ко мне. Ты погибнешь. Пойми ты, никакая страсть не стоит твоей жизни. Жизнь – это все. Это свежий воздух, это море и цветы, это вкусная еда, холодное шампанское, физическая любовь с красивым мужчиной, поездки, солнце, музыка… Жизнь – она долгая, понимаешь?! И это просто чудо, что ты осталась жива. Я примерно представляю, что творилось тогда на дороге, случайно услышал от одного знакомого. На волжской трассе в тот день перевернулось несколько фур. И ты была там? Мчалась на огромной скорости, да еще и нашла в себе силы вернуться в тот же день в Москву? Аня, а ведь я тебя, оказывается, совсем не знаю. Конечно, ты способна на сильные чувства, иначе мы бы не расстались, но чтобы дойти до такой стадии отчаяния и пожелать смерти… Это все слишком серьезно для меня. Мне страшно за тебя. И теперь я буду переживать не о той девушке, которую ты подобрала на трассе, а именно о тебе. Послушай меня. Давай сделаем максимум для этой твоей Маши и снова будем жить вместе. Я помогу тебе и найду ее родственников, близких. Словом, твоя совесть перед ней будет чиста. Но ты не должна жить одна… Молчи. Твой Миша – это не то, что тебе нужно. И ты, самое главное, знаешь об этом. Зачем он тебе? Мы же с тобой хорошо жили. Мы понимали друг друга.

– А у тебя… у тебя кто-нибудь есть? Женщина?

Теперь, когда она раскрылась перед ним полностью, ей хотелось правды и от него.

– Нет. У меня никого нет. Я очень загружен на работе, ты же знаешь…

– Ты обманываешь меня?

– Да нет же, Анечка. Нет…

Он посадил ее к себе на колени.

– Я понимаю, что на тебя сейчас нельзя давить. Что ты сама еще не разобралась во всем. Но знай, что у тебя есть я. Может, я не так молод, у меня вон сколько седых волос. Но я еще силен и как мужчина, и просто как человек. Ты будешь со мной счастлива. Быть может, я в свое время уделял тебе не так много времени? Но у меня его нет. Потому что я делаю деньги. Я очень занятой человек. Но ведь я всегда ночевал дома, был с тобой. А на выходные мы выезжали за город… Но даже не в этом дело. Ты не любишь меня. И это горько осознавать.

Анна слушала его и думала о том, что он трижды, четырежды прав. Что, будь он с ней больше времени, она бы не познакомилась с Мишей. Она бы могла ему напомнить сейчас, что большую часть времени он проводил не на работе, а с друзьями, играя в преферанс. Но уж слишком хорошо они сидели, говорили и даже в какой-то мере любили сейчас друг друга, как прежде, чтобы опускаться до взаимных упреков. И она промолчала. Она не должна разуверять его в своей нелюбви. Она любит его по-прежнему, но не так, как Михаила. И им обоим незачем это знать.

– Ты не хочешь, чтобы я раздел тебя?

Она вспыхнула вдруг так, как если бы это предложил ей не бывший муж, а совершенно посторонний человек. К тому же она вспомнила, что не далее чем вчера вечером ее вот здесь же, на кухне, раздевал другой мужчина.

– Гриша, я не могу.

– Все это глупости. Ты же не девочка. А я твой муж.

Она закрыла глаза и почувствовала на спине прикосновение его рук. Гриша никогда не упустит своего. Никогда.

И она принялась медленно расстегивать пуговицы на кофте.

Глава 5

В художественном салоне

Утром, пока Маша спала, Анна позвонила по тому номеру телефона, который обнаружила в записке, найденной в кармане джинсов. Исходя из первых трех цифр, квартира, где сейчас благодаря ей надрывался телефон, находилась где-то в центре Москвы. Анна вспомнила: «Я живу на Маяковке». Может, это Машин телефон? Она набирала номер несколько раз, но ответом всегда были длинные гудки. Трубку никто не брал.

Пора было варить кашу. Телефонный звонок застал ее как раз за этим привычным утренним занятием. Она уже знала, кто звонит, и при звуке голоса Гриши испытала легкое волнение. Ей не хотелось вспоминать вчерашнюю ночь. Она вновь продемонстрировала свою слабость. Гриша сказал ей вчера о том, что она способна на сильные чувства, но она-то знает, что это не так. Она, напротив, слаба. Спасаясь от увядания, от своих сорока лет, она бросается в объятия мужчины в надежде обрести там хотя бы на время ощущение молодости и силы. И как хорошо, что она не призналась в этом Грише. А ведь она думала об этом вчера, думала. Только этим, по сути, она и могла объяснить свое отношение к Михаилу, свою привязанность к нему как к любовнику. Но времена прозрения не всегда совпадают с желанием открыться даже самому близкому человеку. А Гриша был ей все-таки близким. Родным.

Сейчас по телефону он сообщил ей, где и когда она сможет встретиться с Максимом Матайтисом. Он все успел, не подвел, связался с Борисом Смушкиным и вышел на Матайтиса. Интересно, что он сказал им обоим? Скорее всего ничего. Он никогда не создавал себе сложностей и старался вести дела так, чтобы его невозможно было ни в чем упрекнуть. А тем более в излишней болтливости.

– Значит, сегодня в четыре на 1-й Тверской-Ямской возле художественного салона. А ты не знаешь, почему именно там? Он будет занят?

– Думаю, что да. Но тебя не должно это волновать. Главное, чтобы вы познакомились. При встрече ты все ему расскажешь, а дальше уже все будет зависеть от него.

– Но, если он так занят, может, встретиться с ним в другой раз? В выходной?

– Я думаю, что у таких людей, как он, выходных нет вообще. Кроме того, мне кажется, что чем скорее ты выяснишь личность этой девицы, тем лучше для тебя. Не собираешься же ты посвятить ей всю свою жизнь?

– Ладно, Гриша, успокойся. Я знаю, кому посвящу свою жизнь.

– Я тоже. Ну ладно, пока. Целую. Надеюсь, что уже в скором времени мы снова встретимся, а? – И она словно увидела его довольное и сытое лицо.

За завтраком ее так и подмывало рассказать Маше о записке, найденной в джинсах, и о номере телефона. Но звонок Григория отрезвил ее. Я сначала посоветуюсь с этим следователем, а уж потом решу, что мне делать дальше, что говорить, а что нет.

Теперь в ее жизни наметился относительный порядок. И все это благодаря пусть и временному, но все же возвращению Григория. И будет замечательно, когда они общими усилиями сумеют помочь этой несчастной девушке. Если же она окажется преступницей, то Анна – так она уже решила для себя – отпустит ее. Даже если ей придется нарушить закон. Иначе все ее усилия окажутся бессмысленными.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она Машу, пододвигая к ней чашку с чаем. – Выглядишь неплохо.

Девушка на самом деле выглядела чудесно. Розовая от сна, с блестящими рыжими волосами и словно заполненными солнечным светом карими глазами. И лишь слабый след от гематомы под глазом слегка портил общее впечатление.

– Ничего нового?

– Я кое-что написала в тетрадке, – сказала Маша, покраснев. – Но не думаю, что это что-то существенное…

«Химический кабинет в школе. Запах эфира. На стене – таблица Менделеева. На возвышении, у доски сидит женщина в красном трикотажном платье и что-то пишет. Под ногами хрустит медный купорос».

«Синий шелк покрывает большой куб, на котором я сижу. Не могу смотреть на свет».

«Мужчина с сильным южным акцентом держит в руках деревянную трубку. Старинную, как у Чехова».

Анна захлопнула тетрадь. Она не симулянтка. Ей действительно очень плохо. Ведь она не знает ни кто она, ни что с ней случилось. Возможно, что она осталась вдовой. А я думаю только о себе, о своей безопасности. И виноват в этом Гриша.

– Ты ложись, смотри телевизор. Если хочешь, почитай что-нибудь, у меня много книг. Может, ты умеешь вязать?

– Только платочной вязкой.

– У меня есть моток пряжи. Свяжи шарф или еще что-нибудь, чтобы чем-то себя занять. Вдруг это поможет тебе что-то вспомнить. И еще, – она взглянула на Машу чуть ли не с материнской нежностью, – не бойся меня и никогда не думай обо мне плохо. Я сделаю все, чтобы ты нашла себя, узнала свое имя и все вспомнила. Но ты также должна понимать, что у меня тоже есть своя жизнь…

– Я понимаю. – Маша опустила голову. – Я не стану вам мешать.

– Не «вам», а «тебе». Я же тебя просила. Мне так проще. Теперь вот что.

И она сказала Маше о том, что сегодня же начнет поиски владельца автомобиля, точнее, его имени. Если потребуется, она достанет его фотографию. Анна понимала, что Маша переживает за результат поисков, но постаралась ее уверить, что сделает все возможное, чтобы не причинить ей боли.

– Меня не надо щадить. Я хотела бы знать правду. И если окажется, что этот человек – мой брат, муж или кто-нибудь еще из близких мне людей, то обещай, что ты не станешь этого скрывать. Пусть я снова перенесу шок, но он может привести меня к моему прошлому. Я должна знать, как я оказалась в той машине и кто тот человек.