Сила Мира в точке невозврата

Вступление

Место силы

– У вас, Мира Александровна, интересное имя. Редкое. Так звали жену режиссёра Тодоровского, и он шутил, что его любимая поговорка: «Хочешь Миры – готовься к войне». А она в ответ, вроде как строго, но тоже не без доли шутки: «Ему хорошо говорить: он лежит на диване и на гитаре играет, пока я деньги на его фильмы ищу». Вы простите, что я отвлёкся, просто человек был с судьбой интересной, непростой. А когда бывает трудно, всегда сравниваешь свою жизнь с чьей-то. Может, мы для этого в кино-то и ходим? Чтобы посмотреть и убедиться, что кому-то бывало и хуже: «А вот, на-ка посмотри-ка – выкрутился!..»

– Вы были знакомы?

– Нет, друг рассказывал. Вот он с ними познакомился случайно в Сочи. Говорит, что весь пансионат оббежал в поисках семиструнной гитары, чтоб живьём его послушать – Тодоровский же был ещё и гитаристом гениальным. Не нашёл: сейчас все играют на шестиструнках… Но вернёмся к моей истории. Я считал, что мужчина должен верить только в себя. Ну, разве что, ещё в логику, да и надеяться тоже должен только на свои силы. А Судьба? – Ну да, выкидывает иногда разные штучки, но на то ты и мужик! А Бог? – Да это всё «выдумки людей, которые не понимали законов природы». Так, кажется, раньше в школах объясняли? И только когда со мной вот это всё началось…

– К вере пришли через боль?

– Знаете, песня такая была: «Не бывает атеистов в окопах под огнём». И хоть я-то на войне настоящей, в отличие от того же Тодоровского, не был, но бизнес – это тоже своего рода война: никогда не знаешь, кто в тебя откуда «выстрелит» или какой «снаряд» откуда ни возьмись прилетит. Кто, например, мог даже в прошлом году эту пандемию представить. Мы ж не в фильме ужасов живём. Однако всё рассыпалось как карточный домик: и бизнес, и семья. Когда тонешь – и за соломинку хватаешься. Вы говорите: «Пришёл к вере». А я и сейчас не понимаю, верю ли я? Или больше хочу быть верующим? Подсказали мне люди добрые: «Сходи к Матроне, это ж не за тридевять земель, а здесь, в Москве». Хоть и сам над собой внутренне посмеялся, но ведь пошёл! Помолился, попросил, да и действительно стало легче! С бизнесом дела в гору пошли: подряд на строительство выиграл. И в личной жизни, кажется, какой-то просвет наметился. Что это? Кто это? Бог? Или просто маятник в другую сторону качнулся, чёрная полоса белой сменилась. Вот я у вас, Мира Александровна, как у психолога и хочу спросить. С иконой-то я уже регулярно беседую, теперь хочу с живым человеком, с профессионалом поговорить. Что это? Явь, сон, бред? Или же действительно работает место силы? Так это, кажется, называется. Боль, душевная боль ушла? Или просто передохнуть решила, чтоб потом посерьёзнее за меня взяться?

– Знаете, Иван, боль – она разной бывает: есть боль, на которой мы поднимаемся. Это, что называется, через тернии к звёздам. А есть боль, которая приносит нам только страдания, которые могут нас выматывать на протяжении всей жизни. Какие-то из них идут за нами с раннего детства, например, это может быть болезнь или травма души, которая не забывается, продолжает выматывать нас не один месяц и год. Время проходит, но боль от этого меньше не становится.

– А как же знаменитое: «Время – лучший доктор»?

– Да так же как в медицине: многое зависит от самого «пациента», сила духа у каждого человека своя. Иногда человек думает, надеется: «Вот завтра я проснусь и мне станет легче», но легче не становится, потому что боль живая. Она живёт в организме своим собственным «пауком», и паук этот съедает его изнутри. А если говорить про боль с психологической точки зрения, если перейти, скажем так, «на физику», то можно её объяснить просто: если болит – значит в организме появился какой-то дисбаланс. Если нет баланса в теле, нет «равновесия» в уме, то нет стабильности ни в клетках, ни в нейронных связях.

– И нет стабильности в душе. Мы ж теперь не «конченые» материалисты.

– Да, когда нет баланса и в душе, когда ничего этого нет, когда человек нестабилен, он не знает, куда идёт, не знает, где они, его «пятнадцать минут счастья». Хотя бы столько. Такая нестабильность может начать разрушать человека изнутри. Появляется боль. Она может появиться в каком-то органе: может начать болеть в шее, в желудке, в ноге, в сердце. Может отозваться и болью в голове. За болью же возникает целый калейдоскоп событий, который разрушает жизнь человека. Женщины и мужчины на эту нестабильность реагируют по-разному. Женщины начинают молиться. Они это делают гораздо чаще, чем мужчины. И «места силы» тоже чаще посещают, чем мужчины.

– Мужчины чаще не едут куда-то, а уезжают откуда-то, от чего-то. Во всяком случае, у меня так. Да и на какой «карте географической» такие места обозначены? В каком турагентстве туда путёвку можно попросить?

– А «места силы» для всех разные. Многое зависит от того, где человек живёт, какому Богу молится.

– Говорят, что Бог един, просто «провайдеры» в разных странах свои. Хотя в Индию или в Тибет стремятся многие, в том числе и христиане.

– Индия – удивительное место силы. Это страна, которая никогда не затевала войны ни с какими соседями. Женщина, которая живёт в Индии, понимает, что, когда она молится и отмаливает аскезами своё состояние, Господь – либо Вишну, либо Ганеша, исходя из того, кому она молится, – благословляет её на уход из этого состояния.

Ивану из того состояния, в котором он некоторое время назад неожиданно оказался, тоже не то что захотелось, но было просто необходимо куда-то уйти. Мужчине в расцвете лет, а Ивану было около сорока, умному и сильному, каковым он себя считал, имея на то вполне заслуженные основания, очень не нравится, когда перестаёт он вдруг ощущать себя хозяином положения. Мысль, пришедшая в голову ему, человеку, который всегда и всем мог объяснить, что, кому и когда надо делать, удивила самого Ивана: «А может, надо не только говорить, но и слушать? Не только учить жить, но и учиться?» Так он и в церкви оказался, так и с психологом познакомился.

Психолог Мира Александровна, пусть и на ходу, но довольно придирчиво оглядела своё отражение в витрине, мимо которой они проходили, поправила выбившуюся из причёски прядь волос и продолжила рассказ:

– Если женщина живёт в России, а это также «земля Сатурна», равно как и Индия, то тогда она и молится в соответствии со своей православной религией. В России, кстати, «мест силы» хватает для всех: и для женщин, и для мужчин. Можно поехать к иконе Казанской Божией Матери, можно в Сергиев Посад, а в Москве можно сходить сюда, к Матронушке, Блаженной Матроне. Такие места вкрапляют в каждую клетку человека истинную веру. Веру в то, что всё изменится: «Завтра я встану и это солнце будет отражаться в моих глазах!» Потому что без солнца нет даже тех «пятнадцати минут счастья», а без счастья боль заполняет каждую клеточку. Да и вообще, что такое «место силы» для каждого человека? У каждого оно своё. У кого-то икона в доме – это и есть «место силы». У кого-то это любимая картина, возможно, антикварная, подаренная родителями. У кого-то это кольцо от прабабушки, которое точно приносит удачу.

Они медленно шли от Таганки к Покровскому храму, Мира Александровна вертела в руках серебряную заколку для волос, изящную, с маленькой розочкой из сиреневого жемчуга. Непослушная прядь опять выбилась, и, медленно поправляя её, она внимательно посмотрела Ивану в глаза.

«Интересно, а эта заколка у неё – тоже “сильная”?» – подумал Иван, но, встретив взгляд Миры Александровны, понял, что глаза у неё гораздо сильнее.

Надо было всё-таки что-то говорить, а не только слушать.

– Нет, то, что рядом, что под рукой, обычно не считается, – сказал он. – Как нет пророка в своём отечестве, так нет чудес там, где мы. Надо обязательно куда-то поехать или очень далеко пойти. Москвичи и москвички, у кого, конечно, есть силы и средства, едут в какие-нибудь дальние монастыри. А здесь, у Матроны, думаю, что большинство людей – приезжие. Как вы считаете?

– Есть такое распространённое мнение, что человек куда больше отдыхает и наполняется силами не тогда, когда просто бездельничает, лёжа на диване, а когда меняет сферу деятельности и окружающую обстановку.

– Им овладело беспокойство, охота к перемене мест.

– Да-да. Когда мы говорим о «месте силы», мы в первую очередь подразумеваем место духовной силы, куда человек едет с целью внутреннего очищения, переосмысления, освобождения от неверных концепций и надуманных идей, с целью соединения со своей сутью. Для понимания себя, в поисках смысла своего существования и ответов на важные внутренние вопросы. Нам зачастую необходимо не просто восполнить силы, а обновиться полностью, пересмотреть своё отношение к происходящему, осознать то, что уже произошло; понять, как жить дальше. Вот здесь и стоит обратиться к «месту силы».

Но я хочу сказать, что для такого очищения или, как сейчас говорят, «перезагрузки» само «место силы» – это только пятьдесят процентов успеха. Ещё пятьдесят процентов – это ваша вера. И если её нет, вам не нужно использовать тот арсенал, который дал нам этот мир, эта Вселенная. По моему, Иван, ощущению, по тому, каким я вас сейчас вижу и представляю, на данном этапе вашей жизни работать вам нужно только психологически.

– А как же церковь? – Иван попытался пошутить. – Только я решил стать верующим. Вы меня отговариваете?

– Всему своё время. В современном мире психология, психотерапия используют все арсеналы, и многие женщины и мужчины, приходя к опытному психотерапевту, хотят «услышать» у себя внутри этот голос чувства веры, почувствовать «эмоцию веры». Веры в том числе и в то, что что-то в их жизни переменится, что боль уйдёт, выйдет из каждой клетки, что их страдание отступит.

– То есть в храм надо идти не за верой? Сначала надо поверить, а потом идти?

– Вера должна просто быть или созреть внутри. А вот как раз закреплять местом силы психологическую проработку, трансформацию своих программ для тех, кто верит, очень правильно.

– Посмотрите на эту очередь, вон их сколько стоит! – Иван показал на людей, выстроившихся для того, чтобы попасть к Матроне и попросить её о чём-то важном. – Очередь просто безумная! Вы считаете, что все они верят? Или просто их так «прижало»? Как меня тогда. Ну, я вам рассказывал. И некого было просить…

Очередь действительно была гораздо больше, чем зимой. Кто-то держал в руках тоненькую книжицу «Акафист преподобной» и осторожно перелистывал страницы, стараясь не помять и не выронить букет. Кто-то, как было видно, вообще не понял, куда приехал, наверное, его просто притащили сюда, сказав: «Надо!», и теперь он бегал вокруг святого места – то попить, то перекурить.

– А я, когда хожу к Матроне, и сама иногда не знаю: то ли просить, то ли благодарить. Просто душа требует и всё. Да, наверное, за этим я и прихожу. А ещё – выговориться. Вам, Иван, разве никогда этого не хотелось?

– Конечно, хотелось. Выговориться, не боясь раскаяться потом в своём откровении. Не опасаясь, что осудят, не простят слабости, что разболтают. Выговориться и быть услышанным. Это редкая возможность даже в наше время мобильных связей. Когда всех вокруг много. Иногда даже слишком много, катастрофически! И при этом так, чтобы по душам – практически не с кем…

– Говорят, Матушка Матрона перед смертью сказала: «Все, все приходите ко мне и рассказывайте, как живой, о своих скорбях, я буду вас видеть и слышать, и помогать вам».

Монахини раздавали всем желающим цветы, освящённые на мощах.

– Сколько раз я получала здесь в подарок то срезанные бутончики роз или гвоздик, то веточки каких-то растений, – добавила Мира Александровна. – Но в этот раз отчего-то очень хочется самой принести Матронушке цветы. Говорят, она любит цветы полевые, как вон у тех девушек, что у входа.

Иван их уже тоже заметил. Не цветы…

Глава 1

Москва

Манифестация желаний

С таким странным психологом Вере Гавриловой общаться не приходилось давно, если вообще такие встречались в её жизни. То, что с психологом ей повезло, Вера уже не сомневалась, вот только не решила ещё для себя, надо ли это слово, эту оценку, это впечатление, сложившееся после первой и пока единственной консультации с Мирой Александровной, брать в кавычки. Повезло или «повезло»?

«Сейчас бы выпить, а не за руль садиться, – подумала она. – Выпить хотя бы кофе с ликёром». Сидевшая напротив подруга, с которой они дружили ещё со школьной скамьи, как раз радостно похлопывала пальчиками по кофемашине, искоса то ли поглядывая, то ли показывая Вере взглядом на бутылочку «Амаретто», без которой Алёнкину квартиру представить было просто невозможно: могло не быть хлеба, могли отключить воду или свет, но «Амаретто» было всегда. Это была любовь непреходящая.

Нет, ехать было нужно. Обязательно нужно. Сначала в Шереметьево, а потом на Павелецкий вокзал. Москву без пробок, как Алёнкин кофе без «Амаретто», представить невозможно, поэтому пора уже было закончить с разговорами и выезжать. Самолёт, если интернет не врёт, прилетает вовремя. А он не врёт. Поезда тоже в последнее время опаздывать перестали, и что теперь поделать, если тысячу километров по воздуху можно преодолеть быстрее, чем двадцать километров по шоссе, но…

– А где ж ты её такую нашла? – спросила Алёнка, заваривая кофе. – Я так и не поняла.

– Как где? Ты ж сама сказала: «Спроси у своего батюшки, может, он тебе и психолога посоветует…»

– Верёвочка, ты что?! – рассмеялась подруга. – Я вообще-то пошутила. Я имела в виду… Точнее, ничего я не имела в виду. Может, он тебе послал даму, которая «отчитывает» от алкоголя и наркотиков? В церкви таких наверняка тоже отмаливают.

«Верёвочка…» – Вера уже давно привыкла, что её так называют. И подруга, и сёстры, которых она как раз и собиралась встречать. Посмотрела на часы – без четверти полдень. «Лёшка сказал, что последний майор у него сегодня с восьми до десяти вечера, до самолёта осталась пара часов. Не хочется Алёнке мешать, пусть ещё поговорит, а я вроде как слушаю её… На балконе. С сигареткой. Тут и подумать можно ещё немножко, и на Москву посмотреть. Почему всё время так: живёшь в столице – скучаешь по подмосковному воздуху, по тишине, а уедешь за город – тоскуешь по мегаполису, по его ритму?»

Осень была ещё красивой, ветер не успел смести с веток жёлто-красные листья. Хорошо, что он не так старается, как дворники. По Москве-реке плывёт прогулочный кораблик. Может, последний в этом году. Хотя, бывает, что они и зимой ходят. У природы теперь и в январе снег да лёд выпрашивать надо. Всё меняется. В природе, в городе, в жизни. Вот гостиница «Украина» – когда-то одна из семи «сталинских» высоток, одно из чудес Москвы для той эпохи, для тех людей, которым, как бабушка рассказывала, и из окна девятиэтажки-то смотреть бывало страшно – высоко! Разве теперь удивит «Украина» кого-то своей высотой, если отсюда же, с набережной Тараса Шевченко, очень хорошо видны и небоскрёбы «Москва-Сити»? Сегодня гуляющие здесь люди фотографируются уже на их фоне, им даже «Белый дом» неинтересен. А когда-нибудь и эти башни перестанут удивлять. Просто сегодня это ещё непривычно, необычно даже для Москвы, не говоря уже о других наших городах.

Она подумала, что всё это, конечно, красиво, но если всю Москву застроить такими башнями, то это будет слишком. Ей больше нравились те уголки Москвы, где можно было пройтись по аллее, где деревья растут не в «кадках», спуститься по ступенькам к реке, к воде, которую подают не скрытыми в недрах технических этажей насосами, посидеть одной на лавочке, вспомнить о чём-то хорошем, подумать о чём-то приятном. Или поговорить с человеком, который избавит от мыслей, от чувств, от слов, от поступков, о которых хотелось бы забыть. Хотелось бы, но… Но не уплывают эти мысли от тебя, как тот кораблик. Не скрываются в тумане облаков, как верхние этажи «Москва-Сити» в дождливую погоду. А время, которое, конечно же, в конце концов, покажет, что не так уж, как когда-то казалось, и велики были те твои проблемы. Но ведь это время уносит и твои годы. Уносит, как унесёт вскоре ветер эти красно-жёлтые листья…

Как ни пыталась Вера отвлечься, подумать о чём-то постороннем, но из головы не выходила эта женщина-психолог. Как можно тремя вопросами так всё в её голове перевернуть?! Как можно было сделать так, чтобы боль – жуткая боль, которая, казалось, паутиной вросла в каждую её клетку, в мозги, в волосы, в ногти, – вдруг отступила, как будто тоже растерявшись. Осталось лишь недоумение…

– Сейчас, когда вам удалили вторую трубу, вы уже ничего не хотите вспоминать. Но давайте всё-таки попробуем. Постарайтесь вспомнить то, что вы почувствовали, когда удалили первую?

«Что за бред! – пронеслось в голове. – Какие чувства? Что вообще, кроме боли, могло быть?! Она вообще нормальная?»

Но вслух Вера сказала:

– Мира Александровна, давайте я пойду. Я, видимо, не готова.

Психолог поправила свои широкие очки, через которые на Веру смотрели большие синие глаза – глаза, которые, казалось, знают о тебе всё, – и тихо произнесла:

– Верочка, прошу вас, ничего не говорите, прикройте глаза, сделайте глубокий вдох… Глубокий выдох… И ещё раз… Глубокий вдох… Глубокий выдох… Представьте яркий-яркий белый свет… А теперь скажите, что вы почувствовали, когда после УЗИ и операции узнали, что потеряли первую трубу?

– Облегчение, – произнесла Вера и сама же вздрогнула от того, что вырвалось у неё… С губ? Из души?

«Что я несу?! Я что – сошла с ума? Вместе с этой дамой, у которой глаза как…» Ещё одна странная мысль пришла в голову Веры: глаза Миры Александровны напоминали ей одновременно глаза змеи, кобры и глаза доброй мамы. Как это вообще возможно?!

– Когда вы в самый первый раз, может, подумали, может, почувствовали, что вам будет легко, если не будет этой трубы, если не нужно будет носить этого ребёнка?

– В детстве… – прошептала она, но тут раздался стук в дверь. Громкий стук. Жуткий стук. «Зачем он?»

– Мира Александровна, к вам подошли.

– Пусть подождут, – медленно и звучно сказала «мама-кобра», она же психолог, она же «протеже» батюшки.

Затянувшись сигаретой в последний раз и сильно вдохнув следом осенний воздух, девушка со стильными каштановыми отливами в прядках своих волос подумала о том, что в аэропорт она теперь уж точно опоздала.

«В голове дурь, но боли там нет… Что за странная женщина свалилась мне на голову? Как раз перед тем, как прилетает Надя и приезжает Люба. Почему именно сегодня? Мне бы сидеть, смотреть на воду, на Москву-реку, дышать воздухом. Мне бы пить с Алёнкой кофе с ликером и под её щебет думать о своём и быть спокойной. Почему-то в её квартире я всегда спокойна. Может, мне и это обсудить с Мирой Александровной? Странно, но мне теперь хочется обсуждать с ней всё!

Сколько уже лет я хочу ребёнка? Лет десять? Нет, не так… Сколько лет я думала, что хочу ребёнка? Я и не подозревала никогда, что я его не хочу. «Манифестация желаний у вас нарушена», – сказала Мира. Что за слово такое «манифестация»? Модное, нудное. Манифестация, фрустрация… «Ваши мысли и ваша энергия могут создать вашу реальность. Это называется проявление. Если вы постоянно мыслите негативно, если чувствуете себя подавленной, тогда вы будете привлекать и проявлять отрицательную энергию», – объясняла она. Что ж это получается, я сама всё к себе привлекла? Бред какой-то! А может, вовсе и не бред… Нужно ехать, стрелки часов бегут, мысли бегают».

Коридор. Кожаная куртка. Подъезд. Дверь. Улица. Асфальт. Лужа. Чёрный «ниссан». «Как я ненавижу цветные машины!» Руль. Кондиционер. «Нет, лучше открытое окно. Поехали!»

Когда-то, говорят, в этот день землю покрывал снег. 14 октября – Покров Пресвятой Богородицы. К этому дню крестьяне завершали все свои дела. Покров считался днём расплаты за сезонную работу.

«Внученька, проси у Господа счастья женского», – говорила бабушка Маша, одновременно переворачивая на сковородке румяный блин. Любаша смотрела на неё и думала, какие серьёзные и даже страшные вещи бабушка может рассказывать спокойным голосом. Каждый раз, когда наступает какой-нибудь православный праздник.

Любаша была любимой внучкой. Может быть, потому что с детства у неё постоянно были какие-то проблемы со здоровьем: то маленький вес, то какое-то постоянное, непроходящее чувство слабости, усталости, то со зрением, то с нервами…

Стопка с блинами всё увеличивалась. Мёд и варенье разливались в розетки. А ещё – борщ, котлетки и вкусное ароматное пюре. Так всегда бывало. На православные праздники, на школьные и студенческие каникулы. Вкуснее, чем у бабулечки, нет и не было нигде! Никогда. Мама так не готовит, мамины подруги – тем паче. Люба тоже не приспособилась. Или ленилась?

– …а 2 мая к Матронушке-матушке езжай! Она всё поправит, всё услышит. И всегда цветы вези полевые. Помни, она их больше всего любит.

Этот год тяжёлый: 2 мая пропустили – пандемия, коронавирус, будь он неладен… Поэтому только 14 октября каждая из сестёр – Люба, Надя и Вера, – сходив туда, где в то время находились, в храм к Богородице, отправлялись затем в Москву, к Матронушке.

Люба едет на поезде из Саратова. Надежда, родная сестра, прилетает сегодня из Ростова-на-Дону. Двоюродная сестра Вера – Верёвочка, – которая живёт в Подмосковье, их встречает. Это стало некой традицией, которая была у них уже пять лет. Два раза в год все трое в Москве: на День памяти святой блаженной Матроны Московской и на Покров.

«Осенью поезд слишком тёмный, – подумала Люба, взглянув на часы. – И сонный». Она, можно сказать, жила на два города. Саратов и Москва. Ездить в Москву любила, возвращаться в Саратов – нет.

В купе, рядом с ней, напротив друг друга сидели двое молодых людей. Тот, что справа от окна, коренастый и темноволосый, обосновался как дома. Второй, худощавый, русый и слегка бледный, подсел всего пару часов назад во время остановки, но попутчики уже успели и познакомиться, и разговориться, и перейти на «ты». Любу они тоже без внимания не оставили, делали комплименты, предлагали принести чая или угостить другими напитками, без которых в российских поездах редкое купе обходится, несмотря на запрет, и предлагали обменяться телефонами, но всё это не трогало Любу. К вниманию мужчин она привыкла: русые волосы, голубые глаза, «породистое» лицо. В свои тридцать два года она выглядела не старше двадцати пяти. Хотела бы отвыкнуть, да всё никак не выходит. Видимо, судьба у неё такая. Как бы банально ни звучало, но фраза «Не родись красивой» была про неё.

Ехать ещё оставалось пару часов, соседи по купе, видимо, поняв бесполезность и бесперспективность своих действий, наконец оставили её в покое. Надо было как-то занять время. Воспоминания о бабушке – это самое лучшее! Ей даже на мгновение показалось, что по поезду поплыл аромат тех самых бабушкиных блинов…

«Душно… в самолёте жутко душно. Да ещё эта маска…» Из трёх сестёр Надежда была самой прагматичной и чёткой и никогда ничего не забывала. Слово «любовь» она до конца не понимала, слово «измена» – тоже, изменил – значит, враг! Всё чётко. Если враг, значит – вон! Вон – значит, развод. Так было. И вот…

«У меня второй брак, – размышляла Надя, – в первом я была нормальной женщиной, так почему же во втором он уже год живёт с другой. При этом кормит меня обещаниями вернуться. И я, как дура, верю. Давай, Наденька, подумаем логически?»

Поправив блондинистые кудри, оценив через зеркальце качество макияжа, пассажирка рейса Ростов-на-Дону – Москва (Шереметьево) продолжила думать:

«Я красивая, физически сильная, психологически – тоже. Самая сильная. Образование хорошее. Мужчинам нравлюсь. Не изменяю, не курю, не пью, к ответственности не привлекалась. Тогда почему же я на грани уже второго развода?

Да, пусть я принимаю веру бабы Маши, но… Если честно: пандемия, вирус этот… Зачем наша Верёвочка снова тащит нас к Матроне? Там же очередь, а очередь – это опасно. Какая в очереди, простите, «социальная дистанция»? Мы там даже поклониться не сможем нормально. Ну не бред?!

Ладно, включим логику. Вторая сестра, Любочка, тоже в разводе, правда в первом. Она не сильно умна, но по-житейски хитрая, гордая до безумия. Отец всегда говорил: «Удивляюсь я с вас! Люба вроде вся в мечтах, натура творческая, но гордая, прям как я, обид не прощает. А ты, Надя, непонятно в кого. Вроде бы такая рациональная, практичная, но всем всё прощаешь!» А я не прощаю, я просто не понимаю, как поступить. Мне стыдно «не прощать». Не простить – это значит открыто признать, закричать так громко, чтоб все слышали, о том, что тебя обидели!

С Любой мы родные сёстры, а Верочка нам двоюродная, самая непонятная. Да, красивая. Да, вроде бы самая умная, но верит во всё подряд: и во влияние расположения планет верит, и батюшкам верит, и по психологам шатается. Не может родить лет десять. Все гинекологи Москвы знают её, как родную. Думает, что на ней какое-то проклятие. Правда, Люба считает, что это у неё самое плохое здоровье, но мы-то с Веруней знаем и всегда говорим: «Пусть считает, ей так спокойнее». Веру жалко: работает как вол, муж второй хороший, опер, но детей общих нет. Сын только от первого брака, живёт не с ней. Ей бы родить очень надо! Дочку. У нас-то есть по доченьке. Жизнь матери без девочки – ничто. Кому будет передавать бабушкины заветы? Пацаны всегда в другую семью уходят. Да и для мужа её нынешнего дочка…