- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ
Март в Москве — это не весна, это предательство зимы, когда снег лежит серыми комьями вдоль обочин, когда с крыш капает холодная вода, промочивающая ботинки за три шага, когда небо висит низко, давит на город, и ты идёшь по тротуару и думаешь, что мир устал так же, как ты, что он тоже не спал всю зиму, что он тоже ждёт, когда наконец всё кончится, и я иду по улице в Марьиной Роще, держу в руках картонную коробку, перевязанную скотчем, тяжёлую, потому что внутри двадцать лет жизни одного человека, сложенные в шесть квадратных метров картона, и я думаю, что это сюрреализм, что я везу вещи бывшего мужа в его съёмную комнату, что я делаю то, что делают жёны в плохих фильмах, и я поднимаюсь по лестнице старого дома, четыре пролёта, лифт не работает, как и всегда, как и двадцать лет назад, когда я впервые пришла сюда, на свидание к майору, который жил на четвёртом этаже, у матери, и я думаю, что это круг, что я замыкаю что-то, что я возвращаюсь в точку, из которой вышла, и я останавливаюсь перед дверью, обитой дерматином, с номером, написанным маркером, и я стучу.
Дверь открывается не сразу, и я слышу за ней тишину, не ту тишину, которая была в нашей квартире, когда мы жили как соседи по купе, а другую, пустую, такую, которая бывает в местах, где человек живёт один, где нечего слушать, где некому говорить, и потом я слышу шаги, медленные, шаркающие, не офицерские, не те, что били по асфальту плаца, и дверь открывается, и я вижу Олега.
Он стоит в проёме в серой футболке с растянутым воротом, в спортивных штанах, босиком, и первое, что я замечаю, это то, что он трезвый, не потому что я рада, а потому что это так непривычно, так неожиданно, что я на секунду теряюсь, не знаю, куда смотреть, потому что трезвый Олег — это Олег, которого я не видела месяца три, с того самого вечера, когда он хлопнул дверью, оставив меня с папкой фотографий и скринов на столе, и я смотрю на него, и вижу, что он постарел, не на годы, на что-то другое, на что-то, что нельзя измерить календарём, на усталость, которая въелась в кожу, в морщины вокруг глаз, в седину на висках, которая теперь не скрывается, потому что он перестал её красить, перестал прятать, перестал делать вид, что ему сорок шесть, а не шестьдесят.
— Анна.
Он говорит моё имя так, как говорят имя человека, которого узнают на вокзале, случайно, без радости, без боли, просто констатируют факт, и я думаю, что это правильно, что это то, что должно быть между нами теперь, не вражда, не любовь, не даже обида, а просто констатация, и я поднимаю коробку, и говорю.
— Я привезла твои вещи. Те, что остались в квартире.
Он смотрит на коробку, потом на меня, потом снова на коробку, и я вижу, как он взвешивает, как он решает, сказать ли что-то, предложить ли чай, пригласить ли войти, или просто взять коробку и закрыть дверь, и я думаю, что он выберет второе, что он устал, что он не хочет разговоров, что он хочет, чтобы я ушла, и он отступает в сторону, и говорит.
— Заходи. Поставь там.
Я вхожу, и комната маленькая, двенадцать квадратных метров, может, чуть больше, с одним окном, с обоями, которые не меняли с девяностых, с кроватью, заправленной так, как заправляют кровати в армии, с подушкой, лежащей ровно по центру, с тумбочкой, на которой стоит стакан с водой и будильник, и я думаю, что это он, что это его почерк, что он не изменился, что он живёт так, как жил в казарме, потому что казарма — это единственное место, где он чувствовал себя дома, и я ставлю коробку у двери, не доходя до середины комнаты, потому что не хочу входить глубже, потому что это его территория теперь, не моя, и я разворачиваюсь, чтобы уйти, и в этот момент я вижу стол.
Стол стоит у окна, на нём ноутбук, закрытый, чашка с недопитым чаем, тарелка с крошками, и книга.
Книга лежит открытой, вверх обложкой, и я читаю название, и я не верю своим глазам, и я думаю, что это невозможно, что это ошибка, что это не его книга, что это книга кого-то, кто был до него, кто жил в этой комнате, кто оставил её на столе, но я знаю, что это не так, я знаю, что это его книга, потому что рядом лежит его ручка, та самая, с которой он не расставался в части, и я читаю название ещё раз, медленно, по слогам, как будто это поможет мне понять, как будто это изменит смысл, как будто это не то, что я вижу.
«Психология привязанности. Как перестать бояться близости и научиться любить».
Я стою и смотрю на книгу, и я думаю, что это Олег, что это мой Олег, тот самый, который не верил в психологов, который говорил, что всё это для слабых, для тех, кто не умеет держать удар, для тех, кто не был в Чечне, для тех, кто не видел, как умирают друзья, для тех, кто не знает, что такое настоящая боль, а не выдуманная, из книжек, и я думаю, что он читает эту книгу, что он её открыл, что он дошёл до середины, потому что закладка на середине, и я думаю, что это значит, что он думает, что он чувствует, что он пытается понять, что он пытается измениться, что он пытается стать тем, кем он не был со мной, и я не знаю, что чувствовать, я не знаю, злиться ли мне, радоваться ли, плакать ли, и я просто стою, и смотрю, и молчу.
Олег замечает мой взгляд, он поворачивается, он видит, на что я смотрю, и я вижу, как его лицо меняется, как он смущается, как он краснеет, как мальчишка, которого поймали на чём-то личном, и он делает шаг к столу, как будто хочет закрыть книгу, как будто хочет спрятать, как будто хочет, чтобы я не видела, но он не делает этого, он просто останавливается, и говорит, тихо.
— Это не то, что ты думаешь.
Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что это не то, что я думаю, что я не знаю, что он думает, что я не знаю, что он чувствует, что я не знаю его уже три месяца, может, три года, может, двадцать лет, может, я никогда его не знала, и я говорю.
— Я не думаю ничего, Олег. Я просто привезла вещи.
Он кивает. Мы молчим. И это молчание не то, что было между нами раньше, не холодное, не враждебное, а другое, тяжёлое, наполненное тем, что не сказано, тем, что нельзя сказать, тем, что уже поздно говорить, и я думаю, что я должна уйти, что я должна закончить это, что я не должна стоять здесь и смотреть на книгу по психологии на столе бывшего мужа, который спит на кровати, заправленной по-армейски, и я говорю.
— Я пошла.
— Анна.
Я останавливаюсь. Оборачиваюсь. Он стоит у стола, и я вижу, что он хочет что-то сказать, что он борется с собой, что он не знает, имеет ли он право, что он не знает, хочу ли я слышать, и я жду, и я думаю, что он скажет прости, или я скучаю, или давай попробуем, и я думаю, что я не готова к этому, что я не хочу этого, что я не знаю, чего я хочу, и он говорит.
— Спасибо. За вещи.
Я смотрю на него. И я думаю, что это всё, что он может сказать, что это всё, что осталось между нами, благодарность за коробку с вещами, и я киваю, и я выхожу в коридор, и я закрываю дверь, и я слышу, как щёлкает замок, и я думаю, что это правильно, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.
Я иду к лифту, нажимаю кнопку, жду, и лифт старый, медленный, он скрипит, он пахнет сыростью и табаком, и я вхожу, и нажимаю кнопку первого этажа, и двери закрываются, и я стою одна в этой кабине, и я думаю о книге, о закладке на середине, о том, что он читает, о том, что он думает, о том, что он чувствует, и я думаю, что я не имею права это знать, что это уже не моё, что это его жизнь, его выбор, его путь, и я достаю телефон, чтобы проверить время, чтобы узнать, сколько сейчас, чтобы понять, успею ли я на встречу с клиентом, и я вижу на экране сообщение.
От неизвестного номера.
Я открываю его, и я читаю, и я не дышу.
«Анна Павловна, я знаю, что вы сделали с Еленой. Я всё расскажу совету директоров».
Я стою в лифте, и я читаю это сообщение, и я перечитываю его, и я думаю, что это ошибка, что это не тот номер, что это спам, что это кто-то перепутал, но я знаю, что это не так, я знаю, что это не ошибка, что это не спам, что это не перепутанный номер, что это реальность, что это угроза, что это шантаж, и я думаю об Елене, о том, что я с ней сделала, о том, как я её назвала жертвой фишинга, о том, как я спасла её от тюрьмы, но уничтожила её карьеру, о том, как она смотрела на меня в последний раз, как она говорила, что мне плевать на людей, что Олег выбрал её, потому что я не умею любить, и я думаю, что шантажист знает, что я сделала, что он знает правду, что он знает ложь, что он знает всё, и лифт останавливается, и двери открываются, и я выхожу в подъезд, и я иду к выходу, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.
Я выхожу на улицу. Март. Холодно. Капли падают с крыш. Я иду к машине, и я думаю, что я не буду отвечать, что я не буду платить, что я не буду умолять, что я буду ждать, что я буду думать, что я буду решать, и я думаю, что я устала воевать, что я устала быть хищником, что я устала быть железобетонной конструкцией, но что я не знаю, как быть другой, что я не знаю, как быть живой, что я не знаю, как быть женщиной, и я сажусь в машину, и я завожу двигатель, и я смотрю на телефон, и сообщение всё ещё на экране, и я думаю, что это война, что это новая война, что это то, от чего нельзя убежать, и я выезжаю со двора, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.
ГЛАВА 1 Утро бывшей жены и звонок от мертвеца
Я просыпаюсь в пять тридцать, как просыпалась двадцать лет, как просыпалась с тех пор, как научилась просыпаться за минуту до будильника, и я открываю глаза, и я вижу потолок, который не знаю, потолок с лепниной, с трещиной, идущей от угла к люстре, с жёлтым пятном, которое проступает сквозь побелку, как синяк на лице, и я думаю, что это не мой потолок, что это потолок съёмной студии, что это потолок моей новой жизни, жизни, которая началась три месяца назад, когда я подписала договор аренды, когда я перевезла вещи, когда я оставила ключи от четырёхкомнатной квартиры на Патриках, от той квартиры, которую я выиграла по брачному договору, от той квартиры, которая стала мне слишком большой, слишком пустой, слишком холодной, и я лежу на кровати, которая стоит прямо посреди комнаты, потому что нет стен, нет перегородок, нет ничего, что отделяло бы меня от мира, от кухни, от ванной, от окна, и я думаю, что это метафора, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была пережить, что я уязвима, что я открыта, что я не могу спрятаться, что я не могу закрыться, что я не могу быть железобетонной конструкцией, потому что железобетон требует стен, а у меня их нет.
Я встаю, и пол холодный, не паркет, а ламинат, дешёвый, тонкий, который прогибается под ногами, и я иду на кухню, на ту кухню, которая является частью комнаты, потому что нет стен, и я наливаю воду в стакан, и я пью, и я смотрю в окно, и я вижу двор, тот самый двор, с берёзой, со снежной горкой, с фонарём, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я возвращаюсь в центр комнаты, и я встаю на коврик, который купила в ИКЕА, и я начинаю делать зарядку.
Не потому что хочу, а потому что привычка, потому что тело помнит, потому что мышцы знают, потому что двадцать лет я просыпалась в пять тридцать, и двадцать лет я делала зарядку, потому что Олег делал зарядку, потому что он был офицером, потому что он был майором, потому что он встал в пять тридцать в части, и он встал в пять тридцать дома, и я встала вместе с ним, и я делала зарядку вместе с ним, и теперь его нет, а я всё ещё делаю зарядку, и я думаю, что это абсурд, что это сюрреализм, что я стою в центре комнаты, в пижаме, с растрёпанными волосами, и делаю приседания, и я думаю, зачем, зачем я это делаю, для кого, для чего, и я останавливаюсь, и я стою, и я дышу, и я думаю, что я не знаю, что я не понимаю, что я не чувствую, и я смотрю на свои руки, и я думаю, что они дрожат, не от усталости, а от чего-то другого, от чего-то, что я не могу назвать, от чего-то, что я не хочу называть, и я сажусь на коврик, и я закрываю глаза, и я думаю, что это слабость, что это капитуляция, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что я устала, что я больше не хочу, что я больше не могу, и я сижу, и дышу, и молчу.
В восемь утра я сажусь за стол, за маленький стол, который стоит у окна, и я открываю ноутбук, и я смотрю на список клиентов, на десять имён, которые я написала от руки, в своём новом ежедневнике, в том самом, на первой странице которого я написала "Список того, что я люблю", и я думаю, что это ирония, что это сюрреализм, что я сижу за столом, и смотрю на список, и думаю, как мне заработать деньги, как мне заплатить за аренду, как мне купить еду, как мне жить, и я думаю, что я не знаю, что я не умею, что я не могу, потому что двадцать лет я была замдиректора департамента, двадцать лет я получала зарплату, двадцать лет я не думала о деньгах, потому что они были, потому что они приходили, потому что они были функцией, функцией моей должности, функцией моего статуса, функцией моего брака, а теперь их нет, и я должна их заработать, и я не знаю, как, и я думаю, что это страшно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что я боюсь, что я впервые за двадцать лет боюсь безденежья, и я беру телефон, и я начинаю звонить.
Первый клиент — Виктор, старый знакомый, с которым я работала в госкорпорации, который ушёл в частную компанию два года назад, который обещал, что будет обращаться, который говорил, что я лучшая, кого он знал, и я набираю его номер, и я жду, и он берёт трубку, и я слышу его голос, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.
— Виктор, это Анна.
— Анна, — говорит он, и голос его меняется, становится холоднее, становится дальше, становится тем голосом, которым говорят с людьми, которых не хотят слышать, — Анна, как дела?
— Нормально. Я открыла своё бюро. Консультации по логистике. Я думала, мы могли бы поработать.
Пауза. Короткая, но я слышу её, слышу, как он на том конце провода думает, как он решает, как он взвешивает, и я думаю, что он откажет, что он не захочет, что он не будет рисковать, и он говорит.
— Анна, я слышал про тебя. Про историю с Еленой. Про совет директоров. Я не могу. Извини.
Я смотрю на телефон. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я кладу трубку, и я вычёркиваю его имя из списка, и я набираю следующий номер.
Второй клиент — Марина, подруга, с которой я работала в смежном департаменте, которую я выручала, которую я защищала, которую я считала другом, и я набираю её номер, и я жду, и она берёт трубку, и я слышу её голос, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.
— Марина, это Анна.
— Анна, — говорит она, и голос её дрожит, как у человека, который боится, как у человека, который не хочет говорить, как у человека, который хочет, чтобы я отстала, — Анна, привет.
— Привет. Я открыла своё бюро. Я думала, мы могли бы поработать.
Пауза. Долгая, тяжёлая, давящая, и я думаю, что она откажет, что она не захочет, что она не будет рисковать, и она говорит.
— Анна, я не могу. Мне сказали. Мне сказали не работать с тобой. Прости.
Я смотрю на телефон. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я кладу трубку, и я вычёркиваю её имя из списка, и я набираю следующий номер.
Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой.
Семь отказов. Семь раз я слышу "нет", семь раз я слышу "прости", семь раз я слышу "мне сказали", семь раз я слышу "я не могу", и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что моя репутация разрушена, что моё имя отравлено, что история с Еленой, история с советом директоров, история с "жертвой фишинга", дошла до всех, до каждого, до каждого, кто мог бы стать моим клиентом, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я смотрю на список, и я вижу три имени, которые остались, и я думаю, что это мало, что это очень мало, что этого не хватит, что этого не хватит на аренду, на еду, на жизнь, и я думаю, что это страшно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, но я набираю следующий номер.
Восьмой клиент соглашается. Девятый — тоже. Десятый — нет.
Двое. Двое из десяти. И я думаю, что это мало, что это очень мало, что этого не хватит, и я считаю, сколько я заработаю, и я думаю, что этого хватит на аренду, но не на еду, не на одежду, не на жизнь, и я думаю, что это страшно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, и я закрываю ноутбук, и я сажусь на кровать, на кровать, которая стоит посреди комнаты, и я думаю, что я боюсь, что я впервые за двадцать лет боюсь, что я не знаю, что будет завтра, что будет через неделю, что будет через месяц, и я думаю, что это слабость, что это капитуляция, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что я боюсь, и я сижу, и смотрю в стену, и молчу.
Звонок приходит в два часа дня, когда я сижу на кухне, и ем бутерброд с сыром, и думаю о том, как мне заплатить за электричество, и я вижу на экране номер, и я узнаю его, и я думаю, что это сюрреализм, что это тот самый номер, что это тот самый шантажист, что это тот самый человек, который написал мне сообщение в лифте, и я беру трубку, и я слышу голос, и я не узнаю его, потому что он искажён, потому что он изменён, потому что он звучит, как голос робота, как голос диктофона, как голос человека, который не хочет, чтобы его узнали, и он говорит.
— Анна Павловна.
Я молчу. Слушаю. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и он говорит.
— Я знаю, что вы сделали с Еленой. Я знаю, что вы её уничтожили. Я знаю, что вы назвали её жертвой фишинга, но она не была жертвой. Она была вами. Вы её использовали. Вы её выбросили. И я расскажу всё совету директоров. Я расскажу всё, если вы не заплатите.
Я смотрю на телефон. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я говорю.
— Сколько?
— Пятьсот тысяч. Сегодня. Завтра. Не позже. Иначе всё будет опубликовано. Переписка. Скрины. Доказательства. Всё, что нужно, чтобы вы сели.
Я молчу. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и он говорит.
— Вы поняли?
— Поняла.
— Хорошо. Ждём.
Он кладёт трубку. И я сижу, и смотрю на телефон, и думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я думаю, что это шантаж, что это угроза, что это то, от чего нельзя убежать, от чего нельзя защититься, от чего нельзя спрятаться, и я думаю, что я должна заплатить, что я должна согласиться, что я должна сделать то, что он хочет, но я думаю, что я не буду, что я не хочу, что я не могу, и я думаю, что это слабость, что это капитуляция, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что я не заплачу, что я не сдамся, что я не сломаюсь, и я думаю, что я должна действовать, что я должна думать, что я должна решать, и я думаю, что я знаю, что я должна сделать.
Я встаю. Беру телефон. Набираю номер, который я нашла вчера, номер, который мне дал Сергей, номер частного детектива, старого друга моего отца, человека, который работал в милиции двадцать лет, который ушёл на пенсию, который теперь берётся за частные дела, и я жду, и он берёт трубку, и я слышу его голос, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.
— Борис Петрович, это Анна. Анна Смирнова. Мне нужна ваша помощь.
— Анна, — говорит он, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который привык к чужим проблемам, как у человека, который видел всё, как у человека, которого ничем не удивишь, — что случилось?
— Мне угрожают. Шантажируют. Требуют деньги.
— Сколько?
— Пятьсот тысяч.
— За что?
— За молчание. За то, чтобы не публиковали фальшивую переписку.
— Понятно. Приезжайте. Встретимся. Обсудим.
— Где?
— В забегаловке на Ленинском. Знаете такую?
— Знаю.
— Через час.
— Хорошо.
Я кладу трубку. И я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я одеваюсь, и я выхожу из дома, и я иду к машине, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.
Забегаловка на Ленинском — это место, которое не изменилось за двадцать лет, то же меню, те же стулья, те же фотографии на стенах, и я вхожу, и я вижу Бориса Петровича, который сидит у окна, с чашкой кофе, с газетой, с лицом, которое я помню с детства, с лицом, которое постарело, но которое осталось тем же, и я подхожу, и я сажусь напротив, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и он говорит.
— Анна, рассказывай.
Я рассказываю. Всё. Про сообщение. Про звонок. Про пятьсот тысяч. Про фальшивую переписку. Про Елену. Про совет директоров. Про всё, и он слушает, и он кивает, и он пьёт кофе, и он не перебивает, и когда я заканчиваю, он молчит, и он думает, и он говорит.
— Анна, это не профессионал.
— Почему?
— Профессионал не звонит. Профессионал не угрожает по телефону. Профессионал не требует пятьсот тысяч. Профессионал действует тихо, незаметно, он не пугает, он делает. А этот — пугает. Этот хочет, чтобы ты испугалась. Этот хочет, чтобы ты заплатила. Это не киллер. Это кто-то из твоих бывших. Кто-то, кто тебя знает. Кто-то, кто тебя ненавидит.
Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что это не профессионал, что это кто-то из моих бывших, кто-то, кто меня знает, кто-то, кто меня ненавидит, и я думаю, что это Елена, что это она, что это она действует через посредника, что это она мстит, что это она хочет, чтобы я заплатила, чтобы я страдала, чтобы я боялась, и я думаю, что это возможно, что это вероятно, что это то, что она могла бы сделать, и я говорю.
— Что мне делать?
— Не платить. Ни копейки. Если ты заплатишь — он вернётся. Он будет требовать ещё. И ещё. И ещё. Это бесконечно. Ты должна найти его. Ты должна понять, кто он. Ты должна собрать доказательства. И тогда — в полицию.
— А если он опубликует?
— Он не опубликует. Ему это не нужно. Ему нужны деньги. Если он опубликует — он потеряет рычаг. Он потеряет возможность требовать. Он блефует.
Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что он блефует, что он не опубликует, что ему нужны деньги, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была услышать, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.
— Хорошо. Я не заплачу.
— Правильно. И ещё — смени номер. Не отвечай на сообщения. Не реагируй. Пусть он думает, что ты испугалась. Пусть он думает, что ты молчишь. Пусть он расслабится. А мы — будем искать.
— Хорошо.
— И Анна.
— Да?
— Не дёргайся. Это главное. Не дёргайся. Если ты дёрнешься — он почувствует. Если ты испугаешься — он увидит. Будь спокойна. Будь холодна. Будь той, кем ты была. Железобетонной.
Я смотрю на него. И я думаю, что он прав, что я должна быть спокойна, что я должна быть холодна, что я должна быть той, кем я была, но я думаю, что я не хочу быть той, кем я была, что я не хочу быть железобетонной, что я не хочу быть функцией, что я хочу быть живой, что я хочу быть женщиной, что я хочу быть собой, и я думаю, что это слабость, что это капитуляция, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что я не хочу, и я говорю.