Развод. Босиком по битому стеклу

ГЛАВА 2 Воскресный папа и новый сотрудник

Воскресенье приходит в десять утра, когда я сижу на кухне, пью чай, смотрю в окно, и я думаю о том, что сегодня день, которого я боюсь, день, который я жду, день, который определит всё, что будет дальше, день, когда Олег заберёт Кирилла на выходные, по решению суда, по его просьбе, по той самой просьбе, с которой он пришёл к юристу, когда выглядел стариком, когда просил хотя бы на выходные, и я тогда сказала, что это не мне решать, что это Кирилл должен решить, и я думаю, что это был момент, когда я впервые за двадцать лет сделала что-то правильное, что-то, что не было функцией, что-то, что не было ролью, что-то, что было человеком, и я думаю, что теперь я расплачиваюсь за это, что теперь я должна стоять у двери и смотреть, как сын уходит к отцу, которого он выбрал, которого он полюбил, которого он простил, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была пережить.

В десять тридцать звонит домофон, и я слышу голос Олега, ровный, спокойный, как у человека, который пришёл за сыном, который не хочет разговоров, который не хочет сцен, который просто хочет забрать Кирилла и увезти, и я нажимаю кнопку, и я говорю.

— Поднимайся.

Я слышу, как он говорит спасибо, и я думаю, что это сюрреализм, что мы говорим друг другу спасибо, как незнакомцы, как люди, которые встретились в очереди, как люди, которые не знают друг друга, и я встаю, и я иду к двери Кирилла, и я стучу, и я говорю.

— Кирилл, папа приехал.

Я слышу, как он двигается, как он встаёт, как он собирает вещи, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, и дверь открывается, и я вижу сына, в куртке, с рюкзаком за плечами, с телефоном в руке, с наушниками вокруг шеи, и я смотрю на него, и я думаю, что он красивый, что он похож на Олега, что он похож на меня, что он похож на нас, на тех, кем мы были, на тех, кем мы могли бы быть, если бы всё сложилось иначе, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться.

— Ну, я пошёл, — говорит он, и я думаю, что это всё, что он может сказать, что это всё, что осталось между нами, не прощание, не объятие, не поцелуй, а просто констатация, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он должен был сказать, что это то, что я должна была услышать.

— Хорошо, — говорю я. — Позвони, когда доедешь.

— Хорошо.

Он проходит мимо меня, и я чувствую запах его парфюма, того самого, который я купила ему на день рождения, того самого, который он носит уже год, и я думаю, что это запах его детства, запах его юности, запах того, что уходит, что исчезает, что больше не вернётся, и я иду за ним, к двери, и я вижу, как он надевает ботинки, как он застёгивает молнию на рюкзаке, как он проверяет телефон, и я думаю, что это он, что это мой сын, что это тот, кого я родила, кого я растила, кого я любила, кого я контролировала, кого я теряла, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться.

Он открывает дверь. В коридоре стоит Олег, в куртке, с сумкой через плечо, и я вижу, как Кирилл смотрит на него, и я вижу, как Олег смотрит на Кирилла, и я вижу, как между ними что-то происходит, что-то, чего я не вижу, что-то, чего я не понимаю, что-то, что связывает их, что-то, что я не могу разорвать, что-то, что я не могу контролировать, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.

— Привет, — говорит Олег.

— Привет, — говорит Кирилл.

И я думаю, что это всё, что они могут сказать, что это всё, что осталось между ними, не объятие, не поцелуй, не радость, а просто констатация, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что они должны были сказать, что это то, что я должна была увидеть.

Кирилл выходит в коридор. Олег берёт его рюкзак. И я думаю, что это сюрреализм, что мой бывший муж несёт рюкзак моего сына, что они уходят вместе, что они оставляют меня, что они уходят в свою жизнь, в жизнь, в которой меня нет, в жизнь, в которой я не нужна, в жизнь, в которой я лишняя, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться.

Кирилл оборачивается. Смотрит на меня. И я думаю, что сейчас он скажет что-то, что сейчас он обнимет меня, что сейчас он поцелует меня, что сейчас он скажет, что любит меня, что сейчас он скажет, что скучает, что сейчас он скажет что-то, что спасёт меня, что-то, что утешит, что-то, что даст мне силы, и я жду, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять.

Но он не говорит. Он просто кивает. Коротко, небрежно, как кивают люди, которые прощаются с соседом, с продавцом, с человеком, которого не знают, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я киваю в ответ, и я думаю, что это всё, что я могу сделать, что это всё, что осталось между нами, не объятие, не поцелуй, не слова, а просто кивок, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что мы заслужили, что это то, что мы должны были пережить.

Олег берёт Кирилла за плечо, и они идут по коридору, и я стою в дверях, и я смотрю им вслед, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я слышу, как они спускаются по лестнице, как они разговаривают, как они смеются, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, и я закрываю дверь, и я стою в коридоре, и я думаю, что я выиграла квартиру, но проиграла еженедельные ужины, что я выиграла компенсацию, но проиграла воскресные завтраки, что я выиграла машину, но проиграла сына, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать.

Я иду в комнату. Сажусь на кровать, на кровать, которая стоит посреди комнаты, потому что нет стен, нет перегородок, нет ничего, что отделяло бы меня от мира, и я думаю, что это метафора, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была пережить, что я уязвима, что я открыта, что я не могу спрятаться, что я не могу закрыться, что я не могу быть железобетонной конструкцией, потому что железобетон требует стен, а у меня их нет, и я думаю, что он уходит к отцу, который ничего не умеет, который не умеет готовить, который не умеет гладить, который не умеет контролировать, но который умеет слушать, который умеет молчать, который умеет быть рядом, который умеет быть живым, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что Кирилл выбрал, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен был сделать, и я думаю, что я не злюсь, что я не обижаюсь, что я не ревную, что я просто грущу, что я просто чувствую, что я просто живу, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была почувствовать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была заслужить.

В понедельник в одиннадцать утра звонит телефон, и я вижу номер, и я узнаю его, и я думаю, что это сюрреализм, что это номер из старой госкорпорации, что это номер того самого места, из которого я ушла, того самого места, которое было моим королевством, того самого места, в котором я была королевой, и я беру трубку, и я слышу голос, и я узнаю его, и это голос Виктора Павловича, моего бывшего непосредственного начальника, того самого, который говорил, что у меня шанс стать генеральным через год, того самого, которому я сказала, что генерал без армии — это просто солдат с нашлепками, и я думаю, что это сюрреализм, что он звонит, что он хочет, что он нуждается во мне, и я говорю.

— Виктор Павлович.

— Анна Сергеевна, — говорит он, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который не хочет признавать, что нуждается, как у человека, который привык командовать, как у человека, который не умеет просить, — как дела?

— Нормально. А у вас?

— Слушай, у нас проблема.

Я смотрю в окно. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я говорю.

— Какая?

— Нам нужен консультант. По логистике. По новому проекту. Ты же этим занималась.

— Занималась.

— У нас новый аналитик. Молодой. Способный. Но неопытный. Ему нужна помощь. Нужно, чтобы кто-то его подтянул. Показал, как у нас всё устроено. Как выживать в бюрократическом аду.

Я смотрю в окно. И я думаю, что это сюрреализм, что он просит меня помочь, что он просит меня вернуться, пусть и ненадолго, пусть и как консультанта, пусть и как фрилансера, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я говорю.

— Кто аналитик?

— Максим. Максим Волков. Двадцать восемь лет. МГУ, мехмат. Блестящий математик. Но ужасно неформальный. Опоздал на первую встречу. Разлил кофе на документы. Словом, нужен человек, который покажет ему, как у нас всё устроено.

Я смотрю в окно. И я думаю, что это сюрреализм, что я должна учить какого-то неформального математика, как выживать в бюрократическом аду, что я должна быть ментором, что я должна быть учителем, что я должна быть тем, кем я не хочу быть, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я думаю, посмотрю на нового идиота, посмотрю, что за человек, посмотрю, стоит ли с ним работать, и я говорю.

— Хорошо. Одна консультация. Разовая. Пятьдесят тысяч.

— Согласен.

— Когда?

— Сегодня. В три. В кофейне на Патриках.

— Хорошо.

Я кладу трубку. И я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я одеваюсь, и я выхожу из дома, и я иду к машине, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Кофейня на Патриках — это место, которое не изменилось за три месяца, те же столики, те же стулья, те же люди, которые сидят с ноутбуками, которые пьют латте на овсяном молоке, которые делают вид, что работают, и я вхожу, и я вижу его, Максима, который сидит у окна, с ноутбуком, с чашкой кофе, с лицом, которое я не знаю, с лицом, которое я вижу впервые, и я думаю, что это сюрреализм, что это тот самый Максим, тот самый новый аналитик, тот самый, который должен заменить Елену, и я подхожу, и я сажусь напротив, и я смотрю на него, и я думаю, что он молодой, что он красивый, что он не похож на тех, кого я знаю, что он не похож на Олега, не похож на Виктора Павловича, не похож на тех мужчин, с которыми я работала двадцать лет, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать.

— Максим? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. И я вижу, как его лицо меняется, как он узнаёт, как он понимает, и он встаёт, и он протягивает руку, и он говорит.

— Анна Сергеевна. Здравствуйте.

Я смотрю на его руку. И я думаю, что это сюрреализм, что он протягивает руку, что он хочет пожать мне руку, что он не знает, что я не люблю рукопожатия, что я не люблю формальности, что я не люблю то, что делают люди, которые не знают друг друга, и я беру его руку, и я пожимаю, и я говорю.

— Здравствуйте, Максим. Садитесь.

Он садится. Я сажусь. И я смотрю на него, и я думаю, что он красивый, что он высокий, что у него тёмные волосы, что у него зелёные глаза, что у него лицо, которое я не знаю, которое я не понимаю, которое я не могу прочитать, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.

— Виктор Павлович сказал, что вы опоздали на первую встречу.

Он краснеет. И я вижу, как он смущается, как он не знает, что сказать, как он не знает, как оправдаться, и он говорит.

— Да. Простите. Я заблудился. Я не знал, как пройти.

— Вы опоздали на сорок минут.

— Я знаю. Простите.

Я смотрю на него. И я думаю, что это сюрреализм, что он извиняется, что он краснеет, что он смущается, что он не похож на тех, кого я знаю, что он не похож на Олега, который никогда не извинялся, который никогда не краснел, который никогда не смущался, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.

— В госкорпорации опоздание — это не заблудился. Это неуважение. Это сигнал, что вам не важно, что вам всё равно, что вы не серьёзны.

— Я понимаю.

— Хорошо. Тогда начнём.

Я открываю ежедневник. Тот самый, на первой странице которого я написала "Список того, что я люблю", и я думаю, что это ирония, что это сюрреализм, что я сижу в кофейне, и учу молодого математика, как выживать в бюрократическом аду, и я начинаю говорить, объяснять, показывать, и я вижу, как он слушает, как он записывает, как он кивает, и я думаю, что он умный, что он внимательный, что он не идиот, что Виктор Павлович был прав, что он блестящий математик, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать.

Мы разговариваем два часа. Я объясняю ему, как устроена логистика, как работают подрядчики, как подписываются контракты, как проходят согласования, как выживать в бюрократическом аду, и я вижу, как он слушает, как он понимает, как он впитывает, и я думаю, что он умный, что он способный, что он сможет, что он справится, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать.

И в этот момент он тянется за чашкой, и я вижу, как его рука дрожит, как он задевает чашку, как она падает, как кофе разливается по столу, как он течёт на мои документы, и я думаю, что это сюрреализм, что это абсурд, что это то, чего не должно быть, но что это есть, что это происходит, что это реально, и я смотрю на него, и я вижу, как он краснеет, как он смущается, как он не знает, что делать, и он говорит.

— Боже, простите. Я ужасно неловкий. Я сейчас всё вытру.

Он хватает салфетки. Начинает вытирать. И я думаю, что это сюрреализм, что он вытирает кофе, что он смущается, что он извиняется, что он не похож на тех, кого я знаю, что он не похож на Олега, который никогда не извинялся, который никогда не смущался, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.

— Ничего страшного. Это всего лишь кофе.

— Нет, это не всего лишь кофе. Это ваши документы. Это ваша работа. Я всё испорчу.

— Вы не испортите. Это копии.

Он смотрит на меня. И я вижу в его глазах что-то, что я не могу разобрать, что-то похожее на обожание, на то чувство, которое бывает, когда человек видит другого человека, которым восхищается, которого уважает, которого хочет быть, и я думаю, что это сюрреализм, что он смотрит на меня так, что это неуместно, что это неправильно, что это то, чего не должно быть, и я думаю, что я должна его остановить, что я должна его обрезать, что я должна показать ему границы, что я должна показать ему, что я не подружка, что я не женщина, что я ментор, и я говорю.

— Максим.

— Да?

— Я не подружка. Я ментор. Это разовая консультация. Мы не друзья. Мы не коллеги. Мы не знакомые. Я здесь, чтобы научить вас выживать в бюрократическом аду. И я научу. Но не ждите от меня ничего больше.

Он смотрит на меня. И я вижу, как его лицо меняется, как он понимает, как он осознаёт, что я отрезала, что я поставила границу, что я показала ему, что я не та, кем он думает, что я не та, кем он хочет, чтобы я была, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была сказать, что это то, что я должна была показать, и он говорит.

— Понятно. Простите.

— Не за что извиняться. Вы не сделали ничего плохого. Я просто обозначаю границы.

— Хорошо.

Мы продолжаем разговор. Но я вижу, что он изменился, что он стал осторожнее, что он стал дальше, что он не смотрит на меня так, как смотрел раньше, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

В пять часов мы заканчиваем. Я закрываю ежедневник. Я встаю. И я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, и я говорю.

— На этом всё. Если будут вопросы — пишите на почту. Я отвечу.

— Спасибо, Анна Сергеевна. Вы мне очень помогли.

— Пожалуйста.

Я разворачиваюсь. Иду к двери. И я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я выхожу на улицу, и я иду к машине, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

Но на полпути к машине я останавливаюсь. И я думаю, что это сюрреализм, что я останавливаюсь, что я оборачиваюсь, что я смотрю на кофейню, что я вижу Максима через окно, что он смотрит на меня, что он не отводит взгляд, что он смотрит, и я думаю, что это сюрреализм, что он смотрит, что он не отводит, что он не прячет, и я думаю, что это хорошо, что это правильно, что это то, что я должна была увидеть, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была сделать, и я разворачиваюсь, и я иду к машине, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.

ГЛАВА 3 Дневник матери и встреча выпускников

Дневник я нахожу в среду вечером, когда возвращаюсь из кофейни, где встретилась с ещё одним потенциальным клиентом, который, как и предыдущие, вежливо отказал, сославшись на занятость, и я вхожу в квартиру, в свою студию, в двадцать восемь квадратных метров, которые стали моим миром, и я вижу на столе тетрадь, обычную школьную тетрадь в клетку, с загнутыми уголками, с наклейкой какой-то группы на обложке, и я думаю, что это сюрреализм, что это тетрадь Кирилла, что он забыл её, когда приходил в выходные, когда был здесь, когда сидел за этим столом, когда делал уроки, когда ел пиццу, которую я приносила, когда играл со мной в стрелялку, когда смеялся, когда был живым, и я подхожу к столу, и я беру тетрадь, и я думаю, что я не должна её открывать, что это его тетрадь, что это его мысли, что это его территория, что я не имею права, что я не буду, что я не хочу, и я кладу тетрадь на край стола, и я иду на кухню, чтобы заварить чай, и я думаю, что это правильно, что это то, что я должна была сделать, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была пережить.

Но я возвращаюсь.

Я не знаю почему, я не знаю, что меня тянет, что меня заставляет, что меня толкает, может, любопытство, может, страх, может, что-то другое, что-то, что я не могу назвать, что-то, что сидит внутри меня, что-то, что не даёт мне покоя, что-то, что требует, чтобы я посмотрела, чтобы я узнала, чтобы я поняла, и я подхожу к столу, и я беру тетрадь, и я открываю её, не на первой странице, не на последней, а на той, которая открыта, на той, которая лежит передо мной, на той, на которой лежит закладка, и я вижу почерк Кирилла, тот самый почерк, который я знаю с первого класса, который я проверяла, который я исправляла, который я контролировала, и я начинаю читать.

«Сегодня мама опять кричала. Не на меня, на телефон. На какого-то клиента, который не подписал контракт. Она ходила по кухне и кричала, и я сидел в комнате, и делал вид, что не слышу, но я слышал, и я думал, что она робот, что она не человек, что у неё внутри нет ничего, кроме цифр, сроков, контрактов, и я думал, что я не хочу быть как она, что я не хочу быть таким, что я не хочу жить так, и я думал о папе, о том, как он орал на меня за двойку, как он хлопнул дверью, как он ушёл, и я думал, что он хотя бы человек, что он хотя бы живой, что он хотя бы чувствует, что он хотя бы настоящий, а мама — робот, мама — функция, мама — железобетонная конструкция, и я думал, что я люблю папу, даже когда он орёт, даже когда он уходит, даже когда он предаёт, потому что он живой, а маму я не люблю, потому что она не живая, потому что она не чувствует, потому что она не настоящая, потому что она думает, что я тупой, но я не тупой, я просто не хочу быть как она».

Я читаю эти строки, и я не дышу, и я не двигаюсь, и я не думаю, и внутри меня тишина, абсолютная, звенящая, как после удара по стеклу, как после взрыва, как после того, когда всё кончилось, и ты стоишь в руинах, и смотришь на то, что осталось, и не понимаешь, как ты сюда попал, как ты дожил до этого момента, как ты пережил это, как ты дышишь, как ты живёшь, как ты существуешь, и я перечитываю, и ещё раз, и ещё раз, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что мой сын не любит меня, что мой сын считает меня роботом, что мой сын считает меня железобетонной конструкцией, что мой сын любит отца, который предал, который ушёл, который хлопнул дверью, потому что тот живой, а я нет, потому что я не живая, потому что я не чувствую, потому что я не настоящая, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что я заслужила, что это то, что я должна была пережить, что это то, что я должна была понять, что это то, что я должна была услышать, что это то, что я должна была прочитать, что это то, что я должна была увидеть, и я закрываю тетрадь, и я кладу её на стол, и я сижу, и я смотрю в стену, и я не плачу, потому что я не умею плакать, потому что я разучилась, потому что я забыла, как это делается, потому что я двадцать лет не плакала, не считая воды в душе, не считая слёз, которые смешивались с горячей водой, которые никто не видел, которые никто не знал, и я сижу, и я смотрю в стену, и я думаю, что я робот, что я функция, что я железобетонная конструкция, что я не живая, что я не настоящая, что я не чувствую, и я думаю, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это диагноз, что это приговор, что это формула моей жизни, что это уравнение, в котором все переменные равны боли, и что результат всегда один, и что этот результат — то, что написано в тетради, в тетради моего сына, в тетради пятнадцатилетнего мальчика, который не любит свою мать, потому что она робот.

И потом я плачу.

Не тихо, не беззвучно, не так, как плакала в душе, а громко, навзрыд, как плачут люди, которые не могут сдержаться, как плачут люди, которые потеряли всё, как плачут люди, которые поняли, что они потеряли, как плачут люди, которые увидели правду, которую не хотели видеть, которые услышали слова, которые не хотели слышать, которые узнали то, что не хотели знать, и я сижу за столом, в своей студии, в двадцати восьми квадратных метрах, и я плачу, и я держу в руках тетрадь, и я прижимаю её к груди, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и я плачу долго, может, час, может, два, может, больше, пока не кончаются слёзы, пока не кончаются силы, пока не кончается всё, что было внутри меня, что держало меня, что делало меня железобетонной, что делало меня функцией, что делало меня роботом, и я сижу, и я дышу, и я смотрю в стену, и я думаю, что я должна измениться, что я должна стать другой, что я должна стать живой, что я должна стать настоящей, что я должна стать человеком, что я должна стать матерью, что я должна стать женщиной, что я должна стать собой, и я думаю, что это больно, что это невыносимо, что это то, от чего нельзя оправиться, но я думаю, что я буду менять себя, даже если это больно, даже если это страшно, даже если это невозможно, даже если я не знаю, как, даже если я не умею, даже если я разучилась, и я думаю, что это обещание, которое я даю себе, которое я даю сыну, которое я даю тетради, которая лежит у меня на коленях, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, и что это то, с чего всё начнётся.