История болезни, или Дневник здоровья

2-е издание, дополненное

Иллюстрации П. Белоноговой, Е. Катышевой

© Даншох А., 2024

© Фонд поддержки искусств «Арт-Линия», 2024

Книга о жизни

Существует множество способов описания различных ситуаций, связанных с болезнью человека, самим страдальцем. Это может быть прекрасный рассказ с подробным изложением психологических переживаний и физических страданий пациента, когда тернистый путь к выздоровлению похож на извержение вулкана «страстей человеческих» со счастливым или несчастливым исходом. Возможен и другой вариант: когда больной, повествующий справедливо, а иногда не совсем, отчаянно критикует все происходящее, разносит в пух и прах саму систему исцеления от болезней, что, видимо, приносит ему облегчение хотя бы в самих воспоминаниях. Но как умело автор книги, выбравший свой путь в этом нелегком деле, элегантно и ненарочито совмещает прекрасное с полезным!

История медицины – это, как правило, беспристрастное изложение состоявшихся событий и фактов в их хронологической последовательности. Читателю-непрофессионалу в этой области очень скоро становится скучно от сухого перечисления происходившего, и он, даже сам того, может быть, не желая, пытается как можно скорее удалиться из этого пестрого и многофакторного мира.

Другое дело – история собственных заболеваний. Здесь все крайне важно и интересно, причем порою с диаметрально противоположных позиций. Даже самые незначительные события зачастую приобретают в голове больного человека знаковое значение и раздуваются до гигантских размеров. Существует и другая опасность у автора, пишущего о врачевании в целом. Это довольно часто встречающаяся фальшь, состоящая из целого ряда мелких неточностей (а дьявол, как известно, кроется в деталях), которые читателю-врачу сразу бросаются в глаза, и он уже никогда не будет ярым поклонником и приверженцем описываемых событий. Вспомните хотя бы книги и фильмы о хирургах. Я всегда боюсь их читать и смотреть, потому что узнаешь и увидишь такое, что даже при самом драматичном сюжете все начинает смахивать на банальную мыльную оперу с частично хирургическим уклоном.

Автору каким-то непредсказуемым элегантным образом удалось избежать всего этого. До самого конца книги читатель, даже будучи профессионалом-врачом, идет вместе с ним (автором) по всем описываемым нозологиям болезней, странам и островам, связанным тонкой нитью авторской пытливости в единое целое, будучи уверенным, что вот-вот и его осенит счастливая мысль, почему так радостно и легко все читается. Весьма интересно, как и в предыдущем произведении Алисы, представлены описания исторических мест с подчеркиванием их кулинарных отличий, поведенческих особенностей персонажей. Как всегда очень тонко следуя собственному лейтмотиву, автор оставляет за читателем возможность и самому условно поучаствовать в происходящем и сохранить свое собственное отношение ко всему, что он еще не видел и не знал.

Самое главное, что эту книгу хочется перечитывать. Она надолго западает в подкорку и, практически не вызывая бури эмоций, остается чем-то очень и очень близким. Я от души завидую будущему читателю, так как ему еще предстоит погрузиться в это повествование, а я уже, к сожалению, его прочитал.

А.М. Сдвижков,

профессор, доктор медицинских наук,

лауреат Премии Правительства РФ

От автора

Как и почти каждого человека, меня ежедневно волнуют три проблемы: погода, еда и здоровье. Задавая вежливые вопросы «как поживаете?», «как себя чувствуете?», мы хотим вместе с ответом услышать и встречную реакцию, чтобы собеседник поинтересовался и твоим житьем-бытьем-самочувствием. В новой работе я подробно отвечаю на эти дежурные вопросы бытия. Уверена, что каждому из нас есть что вспомнить о пережитых моментах нездоровья, но не всегда хочется говорить о неприятном и болезненном. Однако мне кажется, что очень важно понять, как выпавшие на нашу долю испытания повлияли на жизнь в целом, научили ли они чему-то, помогли ли осознать что-то важное. Получились неторопливые «Воспоминания о здоровье» – о моем, конечно, и близких мне людей.

Для меня болезнь и здоровье подобны двуликому Янусу или сиамским близнецам, у которых одно сердце, совместные органы, одинаковый генетический фонд. Но в то же время они вечные соперники. Как же они уживаются в нас? Удается ли им взаимодействовать? На эти вопросы я и пытаюсь ответить в «Истории болезни, или Дневнике здоровья».

Работая над книгой, я встречалась и разговаривала со многими и очень разными людьми. Меня поразило, как мало среди них тех, кто по-настоящему думает о собственном здоровье, и еще меньше тех, кто предпринимает хотя бы минимальные усилия для его сохранения. Почему-то подавляющее большинство уверено, что визит к врачу и прописанные им таблетки немедленно помогут ликвидировать возникшие неполадки в организме. Какая наивность! Чтобы быть здоровым, надо много-много работать и понимать, что с тобой происходит.

Я надеюсь, что эта книга кому-то поможет справиться со сложностями на пути к здоровью, которое нам всем так необходимо.

Глава I

Проклятье старой большевички

Однажды ночью меня укусила кошка, и вот как это произошло. Я мирно спала в своей комнате-пенальчике первого этажа дома старых большевиков в Большом Афанасьевском переулке, когда меня разбудил страшный шум. С подоконника сами по себе падали цветочные горшки. Не дав ужасу охватить себя, я вскочила с кровати, решительно двинулась к окну, подбадривая непроснувшийся организм угрожающими выкриками «Пошли вон!», отдернула занавеску и взвыла от боли.

Кошка, очевидно ошибившись входом в родное гнездо и ошалев от неласкового приема кактусов и чужого недружелюбного голоса, отчаянно вцепилась в мою ладонь, прокусила основание большого пальца правой руки и с диким мяуканьем скрылась в предрассветной форточке. Плача от боли и обиды, я долго держала травмированную кисть под струей ледяной воды, пока она не окоченела и кровь не перестала течь. Затем я обильно полила раны спиртовой настойкой календулы – единственным лекарственным средством, оказавшимся в моем распоряжении в сей ночной час.

К календуле я питала нежные чувства и летом всегда покупала у старушек возле метро букетики огненно-оранжевых цветов, которые прекрасно смотрелись в утонченно вытянутой вазочке баккара в стиле арт-деко. Эта вазочка, вместе с еще несколькими выжившими в революционной буре вещами, напоминала о счастливой капиталистической поре процветания бабушкиной семьи. Кроме календулы в вазочке отлично себя чувствовал нежный цветной горошек. Он распространял по комнате изумительный аромат, которым невозможно было надышаться. Мне так нравились эти цветы, что я круглый год снабжала себя коробочками мармелада с таким же названием. Сладкие усеченные кружочки окрашивались кондитерами в зеленые, белые и розовато-сиреневатые цвета, обсыпались мелким бисером сахарного песка и отличались друг от друга по вкусу.

На 8 Марта баккара принимала еще один приятно пахнущий цветок – гиацинт. В возрасте шести лет, покоренная запахом сего предвестника весны, я решила сделать бабушке сюрприз, изготовив из него духи. Когда цветики потеряли первоначальную свежесть, я порезала их на мелкие кусочки, заложила полуфабрикат в алюминиевую кружку, залила холодной водой, засунула посудину под кровать и стала ждать. Поначалу я каждое утро заглядывала в кружку, принюхиваясь к ее содержимому. Несколько дней ничего не происходило, чарующий аромат не появлялся. Более неотложные и важные дела отвлекли меня от процесса создания собственных духов, и гиацинты были забыты. Недели через три приходящая тетенька, помогавшая бабушке по хозяйству, продемонстрировала не свойственное ей рвение в борьбе за чистоту и извлекла из пыльных подкроватных глубин кружку с чем-то черным, покрытым шапкой плесени. Бабушка очень обрадовалась столь неожиданному возвращению нужной в хозяйстве посуды, к тому же находка полностью реабилитировала соседку Андревну, ранее подозревавшуюся в незаконном присвоении изделия из алюминия. А вот я чрезвычайно расстроилась: во-первых, мне пришлось сознаться в тайном загоне кружки под спальное место, а во-вторых, парфюмерный опыт позорно провалился. Мало того, что гиацинты вместо превращения в духи попросту сгнили, они еще стали пахнуть грибами. Чтобы меня утешить, дедушка рассказал историю изобретения пенициллина, который по мощности воздействия на человечество мог бы образно сравниться со взрывом атомной бомбы. Рассказ о полезной плесени меня впечатлил, и я стала подумывать о карьере врача-исследователя. В ожидании поступления в медицинский институт я каждое утро начинала с уколов пенициллина подвластным мне игрушкам, однако перенесенный вскоре тяжелый грипп с температурой сорок градусов и всамделишные инъекции могущественного препарата в собственную попу приостановили тягу к научной деятельности.

В детстве я болела нечасто и, как правило, полагающимися возрасту заболеваниями. Инфекционные коклюш, корь, ветрянка, свинка чередовались с простудными – ОРЗ, ангиной, воспалением среднего уха. Жизнь между первыми и вторыми разнообразилась легкими бытовыми травмами: занозами, порезами, ожогами, царапинами, ушибами и разбитыми коленками. С несерьезными телесными повреждениями я довольно быстро научилась справляться самостоятельно. К ушибам разных частей тела я прикладывала серебряные изделия – за неимением льда ввиду отсутствия морозилки в нашем крошечном холодильнике. Защемленные недружественными дверями и дверцами пальцы я держала под струей воды общественного крана на кухне. Вода была исключительно ледяной, другой и не водилось в доме с индивидуальным печным отоплением.

Дворовая неотложная помощь научила меня, что собственная слюна и подорожник – прекрасные антисептические средства. Сначала плюешь на рану, а потом накладываешь на нее произрастающий в каждом московском дворе целебный листочек, предварительно обтертый об себя. Морем и солнцем – другими прекрасными антисептиками – можно было пользоваться только в летние месяцы, да и то в случае непосредственной близости к ним. Неприятность, случившаяся во время прогулки по горам Карадага в Коктебеле, расширила мои медицинские познания.

Наш небольшой отдыхательный отряд из деток и их мам-пап медленно взбирался по тропинке, ведущей к Сюрю-Кая. Друг друга мы подбадривали знаменитым шлягером Дунаевского из фильма «Дети капитана Гранта»:

О каком-либо дуновении воздуха в этот жаркий июльский день можно было лишь мечтать. Наконец, взрослые решили, что пора делать привал. Все расположились под раскидистым деревом одичавшего грецкого ореха. Прежде чем испить тепловатой воды из извлеченных фляжек, командное звено решило послать девочек налево, а мальчиков направо. В мгновение ока детки рассыпались по зарослям низкорослого крымского дуба, ища подходящее местечко для освобождения мочевого пузыря. И вдруг раздался дикий вопль, от которого даже хор неуемных цикад слегка приумолк. Все стремглав бросились к месту стоянки, решив, что произошло нападение дикого зверя или кого-то укусила сколопендра, а может, и коварная ядовитая змея. Вскоре выяснилось, что один из младших членов экспедиции при вступлении в контакт с красивыми цветами был вероломно атакован кустом неопалимой купины. Мальчик не знал, что это растение концентрирует в себе большое количество эфирных масел и от поднесенной спички вспыхивает мерцающим голубоватым пламенем. В качестве самозащиты купина обжигает незащищенную кожу ни о чем не подозревающего человека.

В этот день окружающая среда преподнесла своим пользователям наглядный урок: «Люди, соблюдайте правила совместного с природой проживания. Не хватайтесь голыми руками за незнакомых представителей флоры, не лезьте в муравейники, не трогайте осиные гнезда. И смотрите под ноги, чтобы не наступить на какого-нибудь гада. Отправляясь на самую безобидную прогулку в горы, надевайте удобную обувь, длинные штаны, рубашки с рукавами до запястья. Ну и, конечно, украшайте голову, особенно детскую, шляпой, панамой, косынкой, кепкой, на худой конец носовым платком, ибо солнечные лучики не дремлют».

С возрастом я поняла, как важно иметь при себе скромную аптечку. Теперь со мной всегда из дома выходят валидол, таблетки от давления и от головной боли, пластырь, ношпа, влажные антибактериальные салфетки и активированный уголь. Однако в тот далекий июльский день в Крыму ни у кого никакой аптечки не наблюдалось. Все обступили рыдающего от боли мальчика, сочувственно разглядывая образовавшийся от ожога пузырь. И тут одного из взрослых осенило, в мозгу высветилось средство старой няни – приложить к поврежденному участку компресс из свеженькой мочи. В дело пошел чей-то носовой платок, нашлась и урина. Старушка няня не подвела: от оказанной по ее рецепту помощи боль у пострадавшего утихла, пузырь сплющился, все возрадовались и продолжили восхождение. Столь простой, доступный, эффективный и совершенно безопасный способ борьбы с небольшими по площади поражения ожогами до сих пор состоит у меня на вооружении. Ему я отдаю предпочтение, несмотря на значительное количество других средств, предлагаемых аптеками.

Было бы преувеличением сказать, что я любила болеть, но дополнительное внимание окружающих, отступление от строгого школьного режима мне нравились. Как у всякого нормального городского ребенка, у меня были проблемы с гландами и аденоидами. Согласно моде того времени, врачи жаждали меня от них освободить, а одноклассники с удовольствием делились полученным опытом по их удалению, несколько приукрашивая пережитое страдание и больничные приключения. Дедушка с бабушкой, с которыми я жила, не торопились соглашаться на хирургическое вмешательство в мой растущий организм, предпочитая консервативные методы. Летом они традиционно вывозили ребенка к морю, а все остальное время года подвергали внучку закаливанию. Три раза в неделю я ездила в Лужники на занятия общей физической подготовкой, каждое утро после зарядки переходила к холодным обтираниям, а зимой выезжала за город на длительные лыжные прогулки. Несмотря на все превентивные меры, мне все-таки удавалось выкроить несколько дней в году на пребывание в постели с больным ухом или горлом.

Однажды моя ангина совпала с Днем Советской Армии. И дедушка, и папа были солдатами Великой Отечественной войны, и наша семья традиционно отмечала 23 февраля. В этот день бабушка пекла свои фирменные пирожки с капустой, а вечером в Серебряном переулке Старого Арбата, где мы тогда жили, собирались папины друзья. Все приходили после работы, то есть ближе к восьми, а тут первый гость появился задолго до означенного времени. Им оказался папин однокурсник Аркадий Стругацкий. Бабушка хлопотала на кухне, дедушка делал последние закупки, и будущему великому фантасту ничего не оставалось, как только общаться с больным ребенком. В 24-метровой комнате одного из бывших особняков князей Оболенских мне отводился закуток между частью стены и двумя шкафами. Плотный полосатый занавес отделял детскую от жилого пространства взрослых. В моей горнице без окон и дверей было уютно, очень книжно, и ни один квадратный сантиметр не пропадал даром. Кроме стула, кровати, бесконечных книжных полок, уходящих ввысь к потолку с лепниной, аккуратного секретера, служившего одновременно и письменным столом, и бельевым шкафом, закуточек располагал круглым черным репродуктором с одной-единственной радиопрограммой, навесным резным шкафчиком-аптечкой, ночным горшком и небольшим ящиком с игрушками.

Войдя в мои апартаменты, Аркадий окинул изучающим взглядом обстановку, поинтересовался самочувствием и завел разговор о книгах. Он спросил, много ли я прочла из того, что стоит на полках. Скрыв от него истинное положение вещей, то есть мои пока еще слабые навыки в чтении, я уклончиво ответила, что здесь находятся в основном книги для взрослых, а моя личная библиотека живет над секретером. Осознав, что с шестилетним ребенком трудно будет обсудить «Безобразную герцогиню» Фейхтвангера, он переключился на изобразительное искусство, взял с полки каталог Третьяковской галереи, и мы отправились бродить по залам музея. Это виртуальное посещение сокровищницы отечественной живописи произвело на меня сильнейшее впечатление. Пробежав по экспозиции икон, промчавшись мимо Венецианова, Левицкого, Боровиковского, мы притормозили у полотна Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Первый экскурс в трагическую историю государства Российского с наглядным нелицеприятным примером меня ошеломил. Забыв про больное горло, я в волнении сжевала две сдобные булочки с корицей домашней бабушкиной выпечки, запив их чашкой клюквенного киселя, подернутого толстой пленкой долгого ожидания. Не знаю, что еще бы я проглотила, но тут подоспел дедушка и избавил меня от описания кровавых разборок жестокого царя Ивана. Однако вечером подскочила моя успокоившаяся было температура, а ночью мучили кошмары. Через несколько лет я получила от Аркадия Стругацкого в подарок его книгу «Понедельник начинается в субботу» с трогательной надписью: «Моему маленькому другу, младшему научному сотруднику…». Сногсшибательные приключения м.н.с. Шурика Привалова в Научно-исследовательском институте Чародейства и Волшебства были мною проглочены мгновенно и с восторгом.

К этому времени я уже читала по-настоящему, то есть запоем, а вхождению в прекрасный мир чтения способствовала корь. Я четко шла по графику детских инфекционных заболеваний, чему содействовали школьные эпидемии. Освоив коклюш и ветрянку, я узнала, что при первом заболевании любой подъем на летательном аппарате к небесам значительно облегчает мучительный кашель, а при втором главное – не сдирать пузырья, ибо на их месте остаются не украшающие человека оспинки. Каждый выскочивший прыщ надо обильно и тщательно мазать зеленкой, чтобы: а) он перестал чесаться и б) скорее подсох и отвалился по собственному желанию. Сегодня мы знаем, что возбудители ветряной оспы и опоясывающего лишая – это братья-близнецы и можно значительно облегчить участь заболевшего, если в первые три дня он будет принимать соответствующий препарат.

Когда наступила очередь кори, моя главная сиделка – дедушка – развлекал внучку чтением вслух романа Александра Дюма «Три мушкетера». Я была так увлечена сюжетом, и мне так хотелось узнать, что еще произойдет, что, не дожидаясь дедушкиного свободного времени, я ухватилась за толстый серо-голубой том и не расставалась с книгой до полной и окончательной победы д’Артаньяна и его друзей над превратностями судьбы и врагами королевы.

Через год после кори, которая во взрослом состоянии весьма опасна, плохо распознается и может нанести непоправимый вред мужскому здоровью, меня посетила свинка. Забрела она ко мне в мае и совпала с увлечением Чарльзом Диккенсом. По случаю прекрасной погоды и с согласия владелицы дворового палисадника меня после завтрака укладывали на раскладушку под отцветающей вишней, предварительно завернув в розовое вязаное одеяло и наложив свеженький компресс на распухшие железки. Обливаясь горючими слезами, я сначала бесконечно сочувствовала героям романа «Домби и сын», а потом страшно переживала за судьбу бедного Оливера Твиста.

Теперь я думаю, что мне бесконечно повезло с дифтеритом и скарлатиной – они обошли меня стороной. А ведь не сделай они этого, я могла бы раньше времени познакомиться с творчеством Достоевского и в качестве осложнения получить депрессию. Впрочем, во времена моего детства слово «депрессия» широкого хождения не имело. О людях, в нее впавших, говорили: «хандрят» или «подавлены». А чаще: «Да сами не знают, чего хотят, вот и вытрющиваются». Была среди друзей нашего дома врач Лидия Романовна Лурье, которая как раз и занималась теми, кто, слишком сильно «вытрющиваясь», попадал в психиатрическую больницу имени Ганнушкина, где она долгое время занимала пост заместителя главного врача.

Профессия видимого влияния на характер Лидии Романовны не оказала – была она милым, добрым, приятным человеком. Все, кто с ней встречался впервые, непременно думал: «Какая же она была хорошенькая в молодости, если даже сейчас, когда ей за пятьдесят, она все еще так миловидна». Лидия Романовна скрывала от партийных медицинских кругов свою приверженность идеям Зигмунда Фрейда, верила, что людям можно помочь, и выписывала старшему поколению нашей семьи рецепты на снотворные. Жила она в нашем Серебряном переулке, в ведомственном доме напротив военного госпиталя, в большой четырехкомнатной квартире с многочисленными домочадцами и их чадами. Ее брат, известный невролог, написал «Маленькую книжку о большой памяти», в которой описывал необыкновенных пациентов, чьи возможности запоминания приближались к бесконечным. С внучками Лидии Романовны я училась во французской спецшколе, недалеко от резиденции американского посла Спасо-Хаус, где задолго до Нового года на балконе появлялась нарядная сверкающая рождественская елка и где несколько раз в году устраивались приемы. По их окончании вся округа оглашалась сурово-начальственным голосом из репродуктора: «Машину посла Франции к подъезду». И любопытная толпа с нескрываемым восторгом рассматривала иномарки с садящимися в них дамами и господами в вечерних туалетах.

Окна нашей школы смотрели на жизнерадостную пятиглавую церковь, по которой только и можно было догадаться, что перед тобой изменившийся почти до неузнаваемости «Московский дворик» Поленова. Там, где у художника на картине растет травка, теперь был разбит сквер с бюстом Александра Сергеевича Пушкина, а вместо одинокого мальчугана паслись многочисленные детки с мамами, бабушками и нянями. Ходила и я в этот сквер к Валентине Фроловне. Она организовала нечто вроде частного детского мини-садика. Было нас в группе человек десять дошколят, и каждый приходил со своим бидончиком еды. После прогулки мы под бдительным оком нашей смотрительницы отправлялись к кому-нибудь из согруппников домой, где вкушали принесенную с собой еду, после чего предавались интеллектуальным занятиям – игре в лото или чтению вслух – до тех пор, пока за поздним часом нас не разбирали родственники.

Как-то весной, когда теплые рейтузы получили отставку, а их место заняли носочки, украсив бледные детские ножки, мы играли в классики, расчертив квадратами асфальтовую дорожку сквера. Неудачно прыгнув вбок, я не удержалась на ногах и, упав, сильно разбила колено. Кровь текла по ноге, я плакала от боли и страха испачкать новые белые носки. Временно перепоручив своих подопечных дружественной тетеньке, точно так же выгуливавшей детишек, Валентина Фроловна повела меня в школьный медпункт. Суровая медсестра для начала обработала колено перекисью водорода, а потом выкрасила его бриллиантовой зеленью. Рыдать в голос мне мешала незнакомая обстановка, и я тихо всхлипывала от бесконечной жалости к себе и от обжигающего эффекта кровоостанавливающих средств. На прощанье неласковый белый халат дал мне мензурку с отваром валерьяны и скомандовал: «Не хныкай! Выпей и успокойся!» Я с трудом выдавила из себя: «Спасибо». И ведомая за руку добрейшей Фроловной, прихрамывая, вернулась в сквер. С тех пор все порезы, ранки и раны я всегда обрабатываю перекисью и потом смазываю зеленкой или ярко-красной жидкостью Кастеллани. Сравнительно недавно я узнала, что бутылочки с этими лекарствами лучше сохраняются в холодильнике, тогда как спиртовая настойка календулы прекрасно выживает в любых условиях.

В ту далекую летнюю ночь, когда меня укусила безвестная кошка, пузырек с календулой обнаружился в моем секретере и оказал мне первую медицинскую помощь. В восемь часов утра, к моменту открытия поликлиники, я уже стояла у регистратурного окошка. По выданному талончику меня принял хмурый, не выспавшийся от молодости врач-травматолог. Выслушав историю про ночное происшествие, он без лишних слов сделал второй в моей жизни внутримышечный противостолбнячный укол. Первый я получила в раннем возрасте, после того как пыталась отнять кость у болонки Джонни. Кость, с моей точки зрения, была слишком большой для такой маленькой собачки, и я боялась, что животное ею подавится. Однако Джонни считал иначе и отстоял свою собственность единственным доступным ему способом, цапнув меня за руку. Я получила прекрасный и очень болезненный урок по правилам обращения с домашними животными. Я его хорошо усвоила и больше никогда не приставала к собакам, выражая мое к ним отношение исключительно словесно-декларативным образом. Например: «Ну ты и классный пес!»

Если с собаками я общалась издали, то с кошками была накоротке. С общего согласия соседей в нашей арбатской коммуналке жила полосатая Пуся, гулявшая сама по себе туда-сюда через кухонную форточку первого этажа. Она пользовалась несомненным и весьма ощутимым успехом у местных котов, и два-три раза в году мы получали вещественное тому доказательство в виде котят.