Академия Вечной Зимы. Звездный лед и капля зелья

Дождь барабанил по белому мрамору, на котором четко виднелось лишь имя – Элиара Валерис. Я стояла у самой кромки сырой земли, в мокрых туфлях и с ощущением, что воздух куда-то делся. Вокруг пахло свежей глиной, мокрыми листьями и чем-то слишком больным для жизни – тишиной. Той самой, которую даже кладбищенский ворон, нахохлившийся на ветке старого вяза, не решался нарушить своим карканьем. Чуть поодаль топтался отец, он смотрел на могильную плиту так, будто надеялся увидеть там ответ на вопросы, которые не задал.

Я еще не умела правильно прощаться.

Воспоминания лезли обрывками, как назойливые осы: «Не спеши бояться, Иса. Страх – плохой советчик». Мамин голос, теплый и спокойный, даже когда учила меня варить зелье от ожогов, а я чуть не подожгла кухню. «Сначала подумай, потом решай. Смотри на корни, а не на пыль на листьях».

Я незаметно вытерла ладонью воспаленный от слез нос, упрямо вскинула подбородок.

– Я обещаю, – произнесла едва слышно. – Я поступлю в Академию. Придумаю лучшие зелья. Ты ведь хотела, чтобы я стала такой же сильной и талантливой, как ты. Я не подведу.

Если честно, я не знала, как это сделать. Оставалось только сильно хотеть. Академия была ее мечтой для меня. Теперь она стала моим щитом. Моим единственным планом в мире, который рухнул. Внутри горело паршивое чувство несправедливости: разве это правильно, когда мама просто исчезает, а твоя жизнь резко уходит из-под ног? Где та невидимая нить, которую так долго давали держать в руках, а теперь вырвали, даже не спросив? Где тот волшебный рецепт, который должен был спасти?

Мама сгорела всего за три дня.

Лекари разводили руками, пряча глаза, и бормотали что-то о редкой, молниеносной лихорадке. О том, что сердце не выдержало. Но я помнила эти дни. Я помнила, как жизнь покидала её – не плавно, как заходит солнце, а рывками, словно кто-то жадный выкачивал её силы через невидимую трубочку.

Я зябко повела плечами, чувствуя, как мокрая прядь темно-каштановых волос выбилась из небрежной косы и прилипла к щеке. Я не стала её поправлять. Я вообще старалась не привлекать внимания, словно если я стану невидимой, реальность этого утра исчезнет.

Мама умерла, а я осталась. Живая тень той, что теперь лежала под землей. Родственники и знакомые отца, пришедшие отдать дань уважения, обсуждали не только усопшую. Их шепот за спиной долетал до меня даже сквозь шум ливня.

– Бедная девочка... – донеслось слева. – Совсем прозрачная стала.

– Взгляни на её кожу, белая как фарфор. В наших краях такая бледность – дурной знак.

– А глаза? Точно ведьмины. Только что были ореховыми, а сейчас, гляди, позеленели, как мох. Вылитая Элиара.

Я лишь сильнее сжала руки в замок, пряча их в складках плаща. Я знала, что похожа на неё. Отец всегда говорил, что мои глаза с золотистыми крапинками – это её подарок. Раньше это было поводом для гордости. Теперь – клеймом боли.

Отец тяжело вздохнул. Звук, похожий на стон усталого зверя. Я подняла на него взгляд. Его глаза казались пустыми, подернутыми странной мутной пеленой, словно он смотрел сквозь меня. Он махнул рукой в сторону ворот кладбища – дергано, неестественно, словно кукла на веревочках. Отмахивался от назойливой мухи. От боли. От меня.

Он пошел прочь, и его фигура в мокром плаще казалась сгорбленной и бесконечно одинокой.

Я подождала, пока он скроется за мокрыми стволами кипарисов. Шагнула ближе к плите. Шершавый, холодный камень под пальцами. На миг закрыла глаза, представив ее улыбку, морщинки у глаз, когда она смеялась над моим первым, ужасно горьким «чайком» из подорожника и мяты.

– Буду делать всё, чтобы не забыть, чему ты учила. Научусь варить не только чай от простуды.

Глупо шептать камням, но иногда только им всё можно доверить. Я шагнула прочь от могилы, стараясь не обернуться. Спина прямая, подбородок все так же упрямо задран. Не оглянулась. Оглядываться – значит признать, что она там, в этой сырой яме под белым камнем. А она – в зельях, которые я еще сварю. В обещании, за которое я буду цепляться, как утопающий за соломинку.

Где-то глубоко пряталась упрямая, цепкая мысль – если обещание дано, остается только придумать, как его исполнить. Я пряталась за этим обещанием от всего невыносимого ужаса, что навалился на меня в последние дни.

У кованых ворот нас ждала карета с гербом отца. И она.

Селеста Армантир, «знакомая» отца, не вышла под дождь. Она сидела внутри, идеально красивая и неуместная здесь, как ядовитая орхидея на пепелище. В карете было сухо и тепло, пахло кожей и дорогими духами Селесты – тяжелый аромат мускуса и чего-то цветочного, душного.

Она появилась в нашем доме всего месяц назад. «Давняя знакомая», как представили её родители, хотя я никогда раньше не слышала этого имени. Она не была нам родней, не жила с нами, но в эти три страшных дня она была везде. Распоряжалась слугами, говорила с лекарями, встречала гостей.

Селеста была красива той хищной, зрелой красотой, которая пугает юных девушек. Идеальная осанка, ни одной лишней морщинки, взгляд, который, казалось, оценивал стоимость твоей одежды, души и жизни за секунду.

Отец уже сидел напротив неё, глядя в одну точку.

Селеста устроилась рядом с ним, заполнив собой всё пространство. Она вела себя не как гостья. Она вела себя как хозяйка положения, которой просто нужно немного времени, чтобы оформить документы.

– Бедный, бедный Фелинар, – проворковала Селеста. Её голос лился, как густой сироп. – Ты совсем продрог. Тебе нужно согреться.

На маленьком откидном столике внутри кареты стоял изящный фарфоровый чайник, расписанный золотыми лилиями – мамин любимый сервиз. У меня внутри всё сжалось от обиды, когда пальцы Селесты коснулись ручки.

От носика чайника поднимался пар. Но запах...

Мой нос, привыкший различать тончайшие оттенки сушеных трав, мяты и кореньев, мгновенно уловил неладное. Пахло чем-то приторно-сладким, вязким, с тяжелой, едва уловимой землистой нотой гниения. Будто кто-то засахарил увядшие цветы и забыл их в сыром погребе.

Селеста налила темно-бурую, почти черную жидкость в чашку и поднесла к губам отца.

– Пей, дорогой. Это особый сбор. «Трагус». Он успокоит твои нервы и прогонит скорбь. Я заказывала его у лучших мастеров специально для тебя.

Отец послушно, как ребенок, приоткрыл рот. Он даже не попытался взять чашку сам. Его воля, казалось, осталась там, под дождем, у свежей могилы.

– Спасибо, Селеста... – пробормотал он. Язык его слегка заплетался.

Я наблюдала за этим, вжавшись в угол кареты. Мне хотелось выбить чашку из её рук. Хотелось крикнуть, что от этого «чая» у отца стекленеют глаза, а кожа становится серой. Но я молчала. Что я могла сказать? Что мне не нравится запах?

– Исанта? – Селеста перехватила мой взгляд. В её глазах не было тепла, только холодный интерес вивисектора. – Ты смотришь так напряженно. Может, и тебе налить? Это поможет расслабиться. У тебя такой... измученный вид.

– Нет, спасибо, – тихо ответила я. Мой голос не дрогнул, и я мысленно похвалила себя за это. – Я предпочитаю воду.

– Как знаешь, – она равнодушно пожала плечами и снова повернулась к отцу, промокая салфеткой каплю темной жидкости, упавшую ему на подбородок.

Этот жест – хозяйский, властный – заставил меня похолодеть сильнее, чем кладбищенский ветер. Она поправила ему воротник, разгладила лацкан сюртука. Так поправляют ошейник любимому, но глупому псу.

Отец сделал еще глоток. И еще. С каждой каплей черного зелья остатки боли и разума в его глазах гасли, уступая место блаженному, пугающему равнодушию.

Я отвернулась к окну, доставая из кармана маленький блокнот. Пальцы привычно нащупали карандаш. Я должна записать. «Трагус. Черный цвет. Сладкий запах гнили. Вызывает апатию».

Я еще не понимала, насколько сильно моя жизнь изменится с уходом мамы. Я еще не знала, что похороны – не конец ужаса. Это была лишь первая страница новой главы моей жизни. Главы, где мой дом перестанет быть крепостью, а станет полем битвы, на которое я выхожу безоружной.

Но тогда, глядя на проплывающие мимо серые деревья, я знала только одно: я должна попасть в Академию. Во что бы то ни стало. Это обещание камню стало моим первым зельем выживания. Горьким, отчаянным, но единственным.

Глава 2. Корни во тьме

Мыльная вода была ледяной – она вгрызалась в кожу, превращая пальцы в негнущиеся красные крючья. Я с нажимом провела жесткой щеткой по каменным плитам, вычищая вековую грязь из стыков. Плечи ныли, монотонная боль в пояснице стала привычным фоном дня, но страшнее был голод. Желудок скрутило спазмом, острым и требовательным, и перед глазами на миг поплыли цветные пятна.

Я замерла, пережидая приступ дурноты, и уставилась в жестяное ведро. В мутной, подернутой серой пеной воде дрожало отражение. Чужое, пугающее лицо. Скулы, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей, выступали слишком резко. Огромные глаза – в полумраке кухни они казались темно-болотными, почти черными, лишенными того золотистого света, что появлялся на солнце. И этот след… Лиловая тень под левым глазом, которую не смыть водой. Память о том, как я «неловко» оступилась на лестнице, когда Селеста проходила мимо, слишком широко расставив локти.

Я поспешно отвела взгляд. Не смотреть. Не жалеть. Жалость расслабляет, а мне нужно домыть пол.

Стук каблуков в коридоре прозвучал как выстрел. Цок-цок-цок. Слишком быстро, слишком звонко. Не шаркающая походка отца, не тяжелая поступь кухарки.

– Дорогая Селеста! Твой дом – образец изящества, но этот новый чепец… просто прелесть! – прозвенел жеманный, незнакомый голос.

– О, Амалия, ты мне льстишь! – отозвался другой голос, знакомый до дрожи. Мягкий, текучий, как патока, в которой спрятан мышьяк. – Всего лишь безделица из Фаэрхейма, подарок мужа.

Гости.

Внутри всё похолодело. Значит, сегодня я не просто служанка, сегодня я – реквизит для ее спектакля.

Я сжалась, стараясь стать меньше, слиться с серым камнем пола, превратиться в тень. Но запах ударил раньше, чем открылась дверь. Густой, удушливый аромат перезрелых роз и мускуса ворвался в запах сырости и щелока.

Дверь распахнулась. Селеста стояла на пороге, сияя в своем безупречном сером платье. Ни одной складочки, ни одного выбившегося волоска в сложной светлой прическе. На груди, словно насмешка, сверкала брошь с грифоном – гербом семьи Валерис, к которой она не имела отношения по крови, но которую захватила целиком. Рядом с ней переминалась полная дама в кричаще-розовом, с лицом, похожим на сдобную булку. Амалия. Главная сплетница города.

– А вот и она, моя падчерица, – пропела Селеста. Ее голос сочился фальшивым умилением. – Трудится, не покладая рук. Бедное дитя… Мы стараемся приучить ее к порядку, но, знаешь, кровь – вещь упрямая.

Амалия уставилась на меня сверху вниз, как разглядывают раздавленную гусеницу. Брезгливость в ее взгляде смешалась с жадным любопытством.

– Ох, бедняжка, – протянула она, и я услышала в этом звуке шелест будущих сплетен. – Совсем прозрачная. И этот ужасный синяк на лице… Ей, должно быть, нелегко дается воспитание?

Я сильнее сжала мокрую тряпку. Грязная вода текла по запястьям. Молчать. Принцип выживания номер один: молчи, и буря пройдет быстрее.

– Нелегко, – скорбно вздохнула мачеха, прикладывая ухоженную руку с перстнем к груди. – Но что поделать? После ее матери… – она сделала театральную паузу, понизив голос до интимного шепота, будто делилась грязной тайной, – нам пришлось приложить титанические усилия, чтобы вытравить из нее эту… дикость. Но, видимо, грязь впитывается с молоком.

Ее взгляд скользнул по моему перепачканному сажей подолу, по рукам, покрасневшим от ледяной воды.

«Моя мать пахла травами и дождем, а не грязью», – мысленно прокричала я, но губы остались сжаты в тонкую линию. Горло перехватило от обиды, но я не позволила себе поднять глаза. Если я посмотрю на нее сейчас, она увидит в них ненависть. А ненависть наказуема.

Амалия сдержанно хихикнула, прикрыв рот кружевным платочком. Жар стыда опалил щеки. Я чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, грязной, жалкой.

– Ну, не будем смущать нашу труженицу, – тон Селесты мгновенно сменился на деловой и бодрый. Щелчок пальцами. – Иса, милая, заканчивай здесь. И будь добра, принеси нам в гостиную свежего чаю. И того песочного печенья, что привезли утром. Только умойся сперва, ради Создателя. Не порти аппетит гостье.

Шаги стихли, оставив в воздухе шлейф приторных духов, от которого першило в горле. Я с трудом поднялась с колен. Ноги, затекшие от долгого сидения на холодном камне, слушались плохо, словно были чужими.

На столе ждал сервиз. Тончайший полупрозрачный фарфор, расписанный синими васильками. Мамин сервиз. Теперь он доставался только «важным гостям». Я брала чашки дрожащими руками, боясь оставить на белой поверхности даже след от своего дыхания. Рядом, на серебряном блюде, горкой лежали розовые печенья, присыпанные сахарной пудрой. Сладкий ванильный дух ударил в нос, и желудок отозвался болезненным спазмом. Я сглотнула вязкую слюну. Одно печенье… Всего одно. Никто бы не заметил.

Но я знала: Селеста замечает всё.

Три месяца. Всего три месяца потребовалось этой женщине, чтобы перекроить наш мир. Когда отец привел её в дом – высокую статную, с мягкой улыбкой, – он надеялся, что она вернет сюда жизнь. А она принесла порядок. Свой порядок. Сначала из гостиной исчезли мамины вышивки. Потом отец, вечно уставший и виноватый, перестал вмешиваться в «женские дела», сдав ключи от дома новой хозяйке. А затем…

Я посмотрела на потолок, туда, где под самой крышей, среди стропил и пыли, теперь было мое место. Моя светлая спальня с окнами в сад давно превратилась в гардеробную Селесты. «Девочке полезно учиться скромности», – сказала она тогда, и отец лишь молча кивнул, не отрывая взгляда от тарелки. С того дня я перестала быть дочерью и стала обузой. Бесплатной, бесправной, ненавистной.

Я подняла тяжелый поднос. Руки мелко дрожали от напряжения и голода.

В гостиной было светло и тепло. Слишком тепло после ледяной кухни. Селеста и Амалия восседали на диване, как две разряженные куклы в витрине дорогой лавки.

– Ах, вот и наша маленькая помощница! – воскликнула мачеха, заметив меня. – Ставь сюда, милая. И ради всего святого, осторожнее. Этот сервиз стоит дороже, чем вся твоя жизнь.

Я наклонилась к низкому столику. Мышцы спины свело судорогой. Одно неверное движение, предательская дрожь в пальцах – и краешек чашки тихонько звякнул о блюдце. Тонкий жалобный звон в повисшей тишине.

Лицо Селесты изменилось мгновенно. Маска радушной хозяйки сползла, обнажив хищный оскал.

– Неуклюжая дрянь! – взвизгнула она, и её голос резанул по ушам больнее хлыста. – Ты вечно всё портишь! Вся в свою никчемную мать! Руки-крюки! У тебя в жилах течет не кровь, а помои!

Она вскочила с грацией рассерженной кобры. Я дернулась назад, но не успела. Серебряная ложечка для сахара, тяжелая, с витым черенком, со свистом опустилась на мое запястье.

Удар пришелся прямо по косточке. Острая, жгучая боль прострелила руку до самого плеча. Я вскрикнула, прижав пострадавшую руку к груди. Слезы брызнули из глаз, но я закусила губу до крови, чтобы не разрыдаться в голос.

– Вон отсюда! – прошипела Селеста, её серые глаза потемнели от ярости. – Чтоб глаза мои тебя не видели, пока в доме приличные люди! Марш в свою нору!

Я бросила быстрый взгляд на Амалию. Гостья не выглядела смущенной. Напротив, она прикрыла рот кружевной перчаткой, скрывая улыбку, а в её глазах читалось жадное садистское удовольствие. Им было весело.

Я выскочила из гостиной, почти ничего не видя из-за пелены слёз. Бежать. Спрятаться. Ноги сами понесли меня не наверх, в каморку под крышей – туда было слишком долго, – а к ближайшему укрытию. Чулан для метел под лестницей.

Я ввалилась в тесную темноту, пахнущую старым деревом, пылью и мышиным пометoм, и дрожащими пальцами задвинула щеколду.

Сползла по шершавой стене на пол, подтянула колени к груди. Здесь было тесно, но безопасно.

Тело била крупная дрожь. Запястье горело огнем, там уже наливался багровый след от серебра. Но больнее было другое. «Вся в свою мать». Как она смеет произносить это имя своим грязным ртом?

Слезы текли по щекам, падали на грязный передник. В животе снова заурчало – громко, требовательно, напоминая о реальности. Я одна. Отец в отъезде, в очередном городе, спасается от скандалов бумажной работой. Он вернется только через неделю. И даже если бы он был здесь… он бы просто прикрыл дверь кабинета поплотнее.

В темноте чулана я сжалась в комок, баюкая ушибленную руку, и впервые за долгое время позволила себе не быть сильной.

Я прижалась лбом к коленям, пытаясь унять дрожь. Темнота вокруг казалась плотной, как вата. Всего три месяца. Не годы, не десятилетия – всего три месяца прошло с тех пор, как гроб матери опустили в мерзлую землю. Три месяца, чтобы превратить наш теплый, пахнущий травами дом в холодный склеп с дорогой мебелью. Три месяца, чтобы отец превратился в тень, а я – в прислугу.

Память услужливо подбросила образ мамы. Не той, бледной и угасающей, какой она была в последние дни, а настоящей. Ее теплые руки, пахнущие мятой и медом, гладят меня по волосам. Вечерний свет от камина играет в ее глазах. Она достает невзрачный глиняный горшочек с робким ростком, касается листка – и тот отвечает ей мягким изумрудным сиянием.

– Смотри, Иса, – ее голос в памяти звучал так живо, что сердце сжалось. – Даже в самом скромном ростке живет свет. Ищи его в себе, когда станет темно.

Я сунула здоровую руку в карман передника. Пальцы нащупали острый уголок сложенной бумаги. Записка.

Мама отдала мне её за день до конца. Ее глаза тогда были похожи на бездонные колодцы тревоги. Она сжала мою ладонь с пугающей силой и прошептала: «Спрячь. И помни: иди туда, где слышишь свое сердце. Но никому не показывай корни».

«Никому не показывай корни». Я до сих пор не понимала, что это значит. О каких корнях она говорила? О нашем роде? О травах? Или о чем-то, что дремлет внутри меня?

Я подняла голову и всмотрелась в густой мрак чулана.

Здесь, в самом дальнем углу, за швабрами и старыми ведрами, было спрятано еще кое-что.

Я поползла на ощупь, пока пальцы не коснулись шершавой глины. Горшочек. То самое мамино растение.

Селеста нашла его в первый же день своего «правления». «Сорняк», – брезгливо бросила она, сморщив идеальный нос. – «В моем доме не будет этого. Выбросить».

Я не смогла выбросить. Я спрятала его здесь, в единственном месте, куда мачеха брезговала заглядывать. В темноте, без воды и света, оно должно было погибнуть.

Я прижала горшок к груди. Глина была ледяной, как могильный камень. Но вдруг…

Сквозь холод пробилось слабое, едва уловимое тепло. Тук-тук. Тук-тук. Словно крошечное сердце билось где-то глубоко под слоем земли. Оно было живо. Оно упрямо цеплялось за жизнь в этой тюрьме, так же, как и я.

Внутри что-то надломилось.

Я представила, как завтра снова буду скрести пол. Как буду ловить на себе полные презрения взгляды Селесты. Как буду ждать отца, который снова отведет глаза.

Я почувствовала, как страх, сковывавший меня эти три месяца, уступает место другому чувству. Ярости. Холодной расчетливой ярости.

– Иди туда, где слышишь свое сердце, – прошептала я в темноту.

Мое сердце не хотело оставаться здесь. Оно рвалось прочь. Оно кричало: «Беги!».

И я знала, куда.

Есть место, о котором шептались торговцы на рынке. Место, где магия – это сила. Место, где лед и холод хранят древние тайны.

Академия Вечной Зимы.

Я не знала точно, где она находится. Я не знала, как туда попасть без денег и связей. Но интуиция подсказывала: ответы там. Правда о «корнях», о маминой силе, о том, почему она угасла так быстро – всё это спрятано там.

– Я уйду, – мой шепот прозвучал как лязг затвора. – Слышишь, мама? Я не сгнию в этом доме.

Растение в моих руках ответило внезапной теплой волной, словно соглашаясь. Словно заключая со мной союз.

Я выберусь отсюда. И заберу с собой этот росток

Глава 3. Унизительная милость

Холод каменного пола просачивался сквозь тонкую ткань платья, вгрызаясь в колени. Я с остервенением терла и без того чистый участок паркета, лишь бы не поднимать глаз.

В столовой пахло невыносимо вкусно – тушеной говядиной с розмарином и свежей сдобой. Этот запах дразнил, сводил с ума, заставляя пустой желудок сжиматься в болезненный узел. Мой ужин – миска остывшей склизкой овсянки – ждал в прихожей на табурете. Если заслужу. Если закончу вовремя.

Я украдкой бросила взгляд на стол. Мой отец, Фелинар Валерис сидел во главе стола. Но смотрел на него словно сквозь мутное стекло. Он был здесь и не здесь. Идеально выбритый, в приличном, хоть и не новом камзоле, он напоминал восковую фигуру из музея. Руки безвольно лежали на коленях. Взгляд устремлен в одну точку – куда-то поверх серебряной супницы, сквозь стены, в пустоту.

За три месяца он не просто постарел. Он выцвел. Словно кто-то день за днем выкачивал из него жизнь, оставляя лишь послушную оболочку. Сердце кольнуло острой жалостью, смешанной с гневом. «Посмотри на меня, папа! Узнай меня!» – хотелось крикнуть, но я лишь сильнее нажала на щетку.

Напротив восседала Селеста. Хозяйка положения. В темно-синем платье, подчеркивающем её бледность и стать, она выглядела безупречно. Брошь с грифоном сверкала на её груди. Она лениво помешивала суп, наслаждаясь моментом.

– Мой дорогой, ты совсем не ешь, – проворковала она. Голос мягкий, обволакивающий, как паутина. – Ну же. Попробуй хоть ложечку. Ради меня.

Она зачерпнула бульон и поднесла ложку к его губам, как кормят малого ребенка или немощного старика.

Отец послушно, механически открыл рот. Проглотил. Ни тени эмоций на лице.

Селеста довольно улыбнулась и потянулась к изящному фарфоровому чайнику, стоявшему отдельно.

– А теперь – твой любимый отвар. Чтобы лучше спалось.

Тонкая струйка густой почти черной жидкости полилась в чашку. В нос ударил знакомый запах – тяжелый, сладковато-гнилостный, с нотками прелой листвы и дурмана. Трагус. Я не знала, что это за травы, но ненавидела этот запах до тошноты. Именно после этого «чая» глаза отца становились стеклянными, а воля исчезала окончательно.

Селеста поднесла чашку к губам отца. Он выпил. Покорно. Безропотно. Я отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Видеть это было невыносимо.

– Иса! – голос мачехи хлестнул, как кнут, разрезав тишину.

Я вздрогнула, выронив щетку.

– Подойди. Есть разговор.

Я с трудом поднялась. Колени затекли и не слушались. Руки, перепачканные мыльной пеной, я спрятала за спину, пытаясь хоть как-то сохранить остатки достоинства. Подошла к столу, опустив голову. Смотреть на них было опасно.

– Мы с твоим отцом, – она выделила слово «мы», хотя отец продолжал безучастно смотреть в стену, – долго думали о твоем будущем.

Селеста сделала театральную паузу, её пальцы нежно поглаживали ручку чайника.

– Ты уже взрослая девица. Но… будем честны: бесприданница. Без связей. Без воспитания. И без особых талантов, – её взгляд скользнул по моему грязному переднику. – В приличном обществе тебе места нет. Ты будешь лишь обузой для семьи, которая и так переживает не лучшие времена.

Фелинар вдруг моргнул. Медленно перевел взгляд на меня. На секунду – всего на одну жалкую секунду – в его мутных глазах мелькнуло что-то осмысленное. Тень боли? Испуг? Узнавание?

– Иса… – его губы шевельнулись беззвучно.

Но действие Трагуса уже накрывало его мутной волной. Взгляд снова остекленел, голова чуть склонилась набок. Он снова ушел.

– Однако мы милосердны и не хотим вышвыривать тебя на улицу, – голос Селесты зазвенел фальшивым великодушием. – Мы вспомнили о твоей… нездоровой тяге к корешкам и старым книжкам. Вся в мать.