- -
- 100%
- +
Моя смена в баре «Друзья» началась как обычно. Едва переступив порог, я вдохнула привычный микс ароматов: свежесваренный кофе, цитрусовые нотки мохито и лёгкий запах полироли для барной стойки. Стрелки настенных часов замерли на 18:00 — ровно в это время я обычно приступаю к работе.
Завсегдатаи заведения — в основном студенты моего института. Поэтому большинство лиц кажутся знакомыми — или действительно знакомы. Вот за дальним столиком сидит группа первокурсников: они ещё робеют, осторожно изучают меню и перешёптываются. А у окна — неизменная компания старшекурсников, которые уже знают все фирменные коктейли и любят поспорить о смысле жизни после пары бокалов крафтового пива.
Я работаю барменом со второго курса. По вечерам, сразу после учёбы, надеваю чёрную рубашку и беру в руки шейкер. И вовсе не считаю это постыдным или неправильным. Да, некоторые однокурсницы посмеиваются, когда заходят в «Друзья» отдохнуть. Смотрят с лёгким недоумением: «Ты тут работаешь? Серьёзно?» Но мне нужны деньги — пусть даже бабушка оставила мне свою квартиру и снимать жильё не приходится. Плата за обучение не покрывается стипендией, а мечты о магистратуре не реализуются сами по себе.
Я поправила бейджик с именем, бросила взгляд на зеркальную стену за барной стойкой и улыбнулась своему отражению. Сегодня будет обычный вечер. Или нет?
Я взялась за дело привычно и уверенно: протёрла стойку до зеркального блеска, проверила запасы сиропов и ликёров, выстроила в ряд бокалы. Каждый жест отточен до автоматизма — за два года работы движения стали почти ритуальными.
Первый заказ не заставил себя ждать. К стойке подошёл Максим из параллельной группы — вечно взъерошенный физик с горящими глазами.
— Двойной эспрессо, пожалуйста, — произнёс он, устало опускаясь на высокий стул. — Сегодня был такой день, что без кофеина я просто рассыплюсь на кванты.
Я улыбнулась, включая кофемашину:
— Квантовая декомпозиция нам тут не нужна. Держи свой энергетический щит.
Пока машина гудела, взбивая густую пенку, я заметила, как в бар влетела моя лучшая подруга Алёна. Её рыжие кудри разметались по плечам, глаза горели возбуждением, а на щеках играл яркий румянец — видно, что она явно чем‑то взбудоражена.
За ней следом шли два парня. Один из них — её новый парень Богдан, с которым она встречается уже месяц. Он, как всегда, выглядел безупречно: аккуратно уложенные светлые волосы, стильная рубашка в клетку и эта его фирменная полуулыбка, от которой Алёна обычно тает. Богдан небрежно держал в руке тёмные очки, хотя на улице уже давно стемнело.
Второй — широкоплечий высокий брюнет, в джинсовой куртке. Я вижу его впервые… Но что‑то в его облике цепляет взгляд: резкие черты лица, пронзительные серые глаза, лёгкая небритость, придающая облику дерзкий шарм. Он двигался уверенно, чуть впереди Богдана, словно привык быть в центре внимания. Его куртка была слегка расстёгнута, под ней виднелась простая чёрная футболка, а на запястье поблескивал массивный кожаный браслет с металлическими вставками.
Он на мгновение задержал взгляд на мне, и по спине пробежали мурашки. Что‑то неуловимо знакомое было в линии его подбородка, в том, как он слегка наклонил голову, рассматривая интерьер бара.
Стоп!
Это он???
10 лет назад
Я сижу у реки, подтянув колени к груди, и беззвучно плачу. Слёзы катятся по щекам, падая на подол платья, оставляя тёмные пятна. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь плеском воды и редким криком птицы. Лето, но мне холодно. Холодно внутри.
Мама уехала. Уехала в Грецию с новым женихом — улыбчивым мужчиной с золотыми часами и громким смехом. Он называл меня «малышкой», гладил по голове, а я чувствовала лишь неловкость и отстранённость. Какая я «малышка»? Мне уже почти двенадцать лет.
Теперь они вместе, где‑то под южным солнцем, строят новую жизнь. А я… Я осталась. Осталась со своей бабушкой. Я её очень люблю — за тёплую улыбку, за запах ванильных булочек по утрам, за тихие вечера у телевизора, когда она, не жалея времени, объясняет мне задачи по математике. Но мама ведь есть мама. И от этого осознания боль только острее.
Как часто она теперь будет звонить? Раз в неделю? Раз в месяц?
Когда она приедет? Через год? Через два? А если никогда? Если Греция станет её настоящим домом, а я так и останусь здесь — призраком прежней жизни, которую она оставила на пороге новой?
Я вытираю слёзы рукавом, но они всё равно текут. В кармане платья нащупываю гладкий камешек, который когда‑то нашла на этом берегу. Сжимаю его в ладони — холодный, твёрдый, настоящий. Он здесь. Я здесь. А мама… где‑то там.
Солнце клонится к закату, окрашивая воду в цвета ржавчины. Ветер усиливается, шевелит волосы, будто пытается что‑то сказать. Я закутываюсь в кардиган, хотя он давно не греет.
В голове крутится один и тот же вопрос: «Почему я не достаточно хороша, чтобы поехать с ней?»
За спиной хрустит ветка. Я оборачиваюсь — никого. Только тени деревьев, длинные и причудливые, тянутся ко мне, словно пытаются утешить. Или забрать с собой.
Закрываю глаза. Дышу. Пытаюсь найти в себе силы принять то, что уже случилось. Принять, что теперь моя жизнь — это бабушка, школа, этот берег реки. И что‑то внутри шепчет: «Ты справишься. Ты должна справиться».
— Привет!
Я обернулась. Передо мной стоял высокий и худой парень примерно моего возраста. На нём была серая футболка — где‑то порванная, где‑то грязная, синие джинсы, протёртые на коленях, и кеды, явно видавшие лучшие времена.
У него были густые чёрные волосы с чёлкой, ниспадающей на пронзительно‑серые глаза. В их оттенке читалась какая‑то необъяснимая глубина — будто за этим взглядом скрывалась целая история, о которой я ничего не знала.
Его поза не была ни вызывающей, ни напряжённой — скорее расслабленной, но в то же время собранной. Он не торопился заговорить снова, просто смотрел на меня, слегка склонив голову набок, словно пытался что‑то прочесть в моём заплаканном лице.
Ветер подхватил прядь его чёлки, на мгновение приоткрыв высокий лоб. Я заметила тонкий шрам над левой бровью — маленький, почти незаметный, если не всматриваться.
Молчание затягивалось, но оно не казалось неловким. Скорее… внимательным. Как будто мир на миг замер, оставив только нас двоих у этой реки — незнакомцев, случайно столкнувшихся в точке чужой боли и тихого понимания.
Наконец он сделал шаг ближе и тихо спросил:
— Ты в порядке?
Я замерла, не зная, что ответить. Слова застряли в горле, а глаза снова наполнились слезами — то ли от обиды, то ли от неожиданности. Вместо ответа лишь нервно провела рукой по подолу платья, пытаясь собраться с мыслями.
Он не отвёл взгляда, не стал настаивать. Просто стоял, слегка наклонив голову, и ждал. В его глазах не было ни насмешки, ни фальшивого сочувствия — только тихое, почти осязаемое внимание.
Наконец я сглотнула и прошептала:
— Нет. Не в порядке.
Он кивнул, словно ожидал именно такого ответа. Сделал ещё один шаг, но не слишком близко — будто нарочно оставлял мне пространство, давая понять: я могу отстраниться в любой момент.
— Можно сесть рядом? — спросил он мягко, без напора.
Я пожала плечами. Скорее машинально, чем осознанно. Он понял это как согласие и опустился на траву в паре шагов от меня. Его кеды чуть скрипнули по влажной земле, а порванная футболка слегка задралась, обнажая край бледного запястья с тонкими синими венами.
Мы снова замолчали, но теперь тишина не давила. Она стала другой — тёплой, почти дружеской. Река продолжала шептать свои вечные истории, а ветер играл с нашими волосами, будто пытаясь связать два одиноких сердца в один незримый узел.
— Меня зовут Матвей, — сказал он вдруг, глядя на воду. — А тебя?
— София, — ответила я, впервые за этот день улыбнувшись — едва заметно, краешком губ.
Он повернул ко мне голову, и в его серых глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли понимание, то ли тень собственной невысказанной боли.
— Красиво, — произнёс он просто. — И ты, и имя.
Я не нашлась с ответом. Только крепче обхватила колени руками, чувствуя, как внутри что‑то медленно начинает оттаивать.
— Моя мама уехала в Грецию, — сказала я, и голос дрогнул, словно натянутая струна, готовая порваться. Слова давались тяжело, будто каждое приходилось выталкивать из себя силой.
— Круто. А чего тебя не взяла? — спросил Матвей, и в его тоне не было насмешки — лишь искреннее недоумение.
Я опять разревелась. Слезы хлынули потоком, застилая глаза, плечи затряслись.
Он тут же обнял меня за плечо, мягко, но уверенно:
— Тшшш, тише‑тише. Ты чего?
— Она не захотела меня брать с собой, — всхлипывала я, сжимая в руках подол платья. — Точнее… я думаю… её жених не захотел меня брать. Сказал, что «ребёнок — это ответственность», а они хотят «начать новую жизнь»…
Голос сорвался, и я уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как горячие слёзы просачиваются сквозь пальцы.
— Мне знакомо это чувство, — тихо сказал Матвей.
Я подняла на него заплаканные глаза:
— Твоя мама тоже уехала?
Матвей вздохнул, взгляд его потускнел. Он уставился куда‑то вдаль, будто разглядывал невидимую точку на горизонте.
— Не совсем. Она оставила меня в роддоме, когда родила.
— О, Боже… — выдохнула я, инстинктивно закрывая рот ладонью.
Внутри всё перевернулось.Я вдруг остро ощутила, как мелочно звучат мои жалобы на маму. Которая всё равно у меня есть. Она будет мне звонить, писать, поздравлять с днём рождения и приезжать — пусть и не часто, но я на это надеюсь.
А он… он даже не знает, как выглядит его мать.
— И с кем ты живёшь? — спросила я почти шёпотом, боясь ранить ещё сильнее.
— С друзьями…— он запнулся, словно подбирая слова, — с теми, кто меня принимает.
— Сколько тебе лет, что ты живёшь с друзьями? — не удержалась я, хотя уже догадывалась, что ответ мне не понравится.
— Тринадцать.
— Разве в таком возрасте можно жить не в семье? — прошептала я.
— Они и есть моя семья, — твёрдо ответил Матвей, глядя мне прямо в глаза. — Я живу в детдоме.
— В детдоме? — повторила я, и это слово прозвучало как удар.
— Только не вздумай меня жалеть, — улыбнулся он, но улыбка вышла горькой. — Не люблю жалость. А ты теперь с кем будешь жить? С отцом?
— С бабушкой, — ответила я, и вдруг осознала, как мне повезло. Моя бабушка — милая, хорошая, любящая. И она у меня есть. — Отца я даже не видела никогда.
Матвей кивнул, словно это всё объясняло. В его глазах мелькнуло что‑то тёплое — не сочувствие, а понимание. Настоящее, глубокое понимание того, каково это — чувствовать себя ненужным.
— Знаешь, — сказал он после паузы, — у каждого своя история. И своя боль. Но это не значит, что мы слабее других. Просто… мы другие.
Я молча кивнула, пытаясь осмыслить его слова. В этот момент я вдруг поняла: несмотря на всё, что случилось, я не одна.
— Ладно, мне пора, — сказал Матвей, поднимаясь.
Я вдруг испугалась, что он уйдёт и всё закончится — это удивительное ощущение, будто я не одна, будто кто‑то понимает меня без слов.
— Зачем? — спросил он просто, без насмешки.
— Ну… пообщаемся, — я покраснела до корней волос, но продолжила: — Бабушка завтра булочки с корицей собирается печь. Ты любишь булочки? Я тебе принесу.
— Булочки? Люблю! — его улыбка стала шире, а в уголке глаза появилась смешная морщинка.
— Так что? Придёшь?
— Приду. Давай в это же время.
Я глянула на свои часы с пластмассовым ремешком, которые мама подарила на прошлый день рождения.
— Давай. Ну, я тогда пошла? — я переступила с ноги на ногу.
— Если хочешь… — он вдруг замялся, словно боялся сказать лишнее, — я могу провести тебя домой. Уже темнеет. Опасно одной ходить.
Его взгляд был таким тёплым и заботливым.
— Проведи, — прошептала я, чувствуя, как горят щёки.
Мы пошли вдоль берега. Вода уже отражала первые звёзды — маленькие огоньки, будто рассыпанные по чёрной глади. Шаги звучали приглушённо, смешиваясь с шорохом листвы и далёкими городскими звуками. Начало августа, а в воздухе уже пахло осенью — свежестью, влажной землёй и чем‑то уютным, как запах сухих листьев или горячего чая.
— Спасибо, — сказала я через несколько минут, сама не зная, за что благодарю: за то, что не ушёл сразу, за его улыбку, за то, что он просто рядом.
— Не за что. Вдвоём идти всегда легче, — ответил он так просто, что у меня потеплело на душе.
Мы подошли к моему подъезду. Над дверью горел фонарь, бросая тёплый жёлтый свет на ступеньки. В этом свете его лицо казалось особенным — тени подчёркивали скулы, прятали глаза в полумраке, но я всё равно чувствовала его взгляд — внимательный, будто он пытался что‑то понять.
— Ну, что… тогда пока? Внутри всё сжималось: с одной стороны — радость, что познакомилась сегодня с ним, с другой — грусть, что он сейчас уйдёт.
— Тогда пока. До завтра, — ответил Матвей и улыбнулся.
Эта улыбка — лёгкая, чуть застенчивая — пронзила меня насквозь. В ней не было ни насмешки, ни равнодушия — только тепло и тихое обещание, что завтра мы снова встретимся. Что снова будем сидеть у реки, болтать о пустяках, а потом неспешно идти рядом, слушая, как вечер окутывает город мягким сумраком.
Я кивнула, не находя слов. Хотелось крикнуть: «Не уходи!», но я лишь прошептала:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответил он тихо.
Он сделал шаг назад, потом ещё один, не отводя взгляда. Я стояла, прижав ладонь к груди, чувствуя, как бьётся сердце — быстро‑быстро, как птичка в клетке.
Когда его силуэт растворился в темноте, я медленно вошла в подъезд. Поднимаясь по лестнице, я всё ещё ощущала тепло его взгляда, слышала его голос, чувствовала это странное, новое ощущение — будто я не одна.
Зайдя в квартиру, я подошла к окну. Улица за стеклом была пустынна, лишь фонарь продолжал мерцать, храня отголосок нашего разговора. Я улыбнулась, прижимая ладонь к стеклу, будто пытаясь дотянуться до той минуты, когда он сказал: «Вдвоём идти всегда легче».
И впервые за долгое время я почувствовала: завтра будет хорошим днём. Потому что завтра — он придёт.
Глава 2
«Это он! Точно он. Мой Матвей из детства».
Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его удары отдавались в висках. Ладони предательски вспотели, и я крепче сжала тряпку для посуды, пытаясь унять дрожь в пальцах. Глубокий вдох, медленный выдох — и вот я уже здороваюсь с Аленой и Богданом, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Соня, познакомься, — начала подруга, указывая на парня рядом.
— Матвей, — коротко отозвался мой бывший лучший друг, даже не глядя в мою сторону.
Его голос… Он почти не изменился — лишь стал глубже, мужественнее. Внутри всё сжалось.
— София, — ответила я, чувствуя, как пересохло в горле.
— Очень приятно, — бросил он и тут же отвернулся.
Они с Богданом уселись за стойку, а я осталась стоять как вкопанная, прожигая взглядом его спину. В голове крутилось: «Он что, меня не узнал? Серьёзно?!»
Алена внимательно рассматривала меня, чуть прищурившись:
— Всё в порядке? Ты какая‑то бледная.
— Да‑да, всё хорошо, — я заставила себя улыбнуться. — Что будете пить? — спросила громче, чем нужно, стараясь звучать естественно.
— Мне мартини, — заказала Алена, не сводя с меня настороженного взгляда.
— Нам два «Хайнекена», — подхватил Богдан.
Матвей даже не повернулся. Я сжала кулаки под стойкой — так хотелось крикнуть: «Посмотри на меня! Ты же помнишь меня, правда?»
— Точно всё в порядке? — не унималась Алена, наклоняясь ближе. — Ты вся напряжённая.
— Да, точно. Просто… день такой, — отмахнулась я, стараясь не смотреть в сторону Матвея.
— Ты какая‑то сегодня не такая. Мама опять звонила? — понизив голос, спросила подруга.
Я вздохнула:
— Да. Звонила.
— Снова звала к себе?
— Ага.
— И ты снова отказалась?
— Ага.
— Соня, сколько можно уже? — Алена коснулась моей руки. — Да, она оставила тебя в детстве, но оставила с бабушкой, не в детдом же отдала.
В этот момент Матвей обернулся и прищурился, глядя на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на секунду — и тут же ушёл в сторону. Но этого мгновения хватило, чтобы внутри всё перевернулось.
«Неужели он до сих пор злится? Да, я его обидела, поступила ужасно. Но ведь столько времени прошло… Людям надо давать шанс. А сама‑то я даю? Уже десять лет держу в себе обиду на маму. Даже бабушка на неё давно не обижается. Когда я поступила в институт, она сначала поехала к ней погостить, но ей так понравилась солнечная Греция, что она решила остаться. Я ведь уже взрослая. С бабушкой мы общаемся каждый день, я за ней очень скучаю. А с мамой… Надо что‑то делать со своей обидой».
— Да, согласна с тобой, — ответила я Алене и, собрав всю волю в кулак, громко добавила: — Все мы совершаем ошибки. Но самая большая сила — это научиться прощать.
Матвей не обернулся, но я заметила, как напряглись его плечи. Может, услышал? Может, задумался?
— Как тебе Матвей? — тихо спросила подруга, наклоняясь ко мне.
— Матвей как Матвей. Ничего особенного, — равнодушно отозвалась я, ставя перед ней бокал с мартини. Руки чуть дрожали, но я надеялась, что Алена не заметит.
Потом поставила подставки и пиво перед ребятами и вернулась к Алине.
— Не знаю… По‑моему, он красавчик.
— Не забудь поделиться этими мыслями с Богданом, — подмигнула я подруге.
— Ты иди ты! Я же это… со стороны.
— Да ладно, я всё поняла.
— У тебя парня не было уже сто лет. Может, присмотришься? — не успокаивалась подруга, понижая голос.
— Тебя случайно не Роза Сябитова зовут? — я подняла брови, стараясь перевести всё в шутку.
Алена открыла рот:
— В смысле?
— Мне сваха не нужна. К тому же я не заметила, чтобы ваш друг был заинтересован в моём обществе, — добавила я шёпотом, косясь на Матвея.
— Ну, ты же работаешь. Он не хочет отвлекать.
— Но тебя же это не останавливает, — улыбнулась я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.
— Ты вредина! — фыркнула подруга и подошла к Богдану. Он приобнял её, продолжая разговаривать с Матвеем.
Я вернулась к своим обязанностям, но краем глаза следила за троицей. Сердце всё ещё колотилось — то ли от волнения, то ли от обиды, то ли от странного, пока ещё робкого предвкушения.
Неожиданно раздался радостный писк Алены:
— Класс! Я за!
Я подняла взгляд, пытаясь сосредоточиться.
— Соня, пойдёшь с нами в пятницу? — спросила подруга, жестом подзывая меня ближе.
Я подошла и наклонилась к ней. В этот момент наши глаза с Матвеем встретились. Всё тот же шрам над левой бровью, всё те же пронзительные серые глаза, от которых невозможно оторваться. Время будто остановилось — я уже не слышала, что говорила подруга и ничего не видела, кроме его взгляда, глубокого, изучающего, будто он пытался что‑то прочесть в моём лице.
— Соня? Соня! Ау! Земля вызывает! — окликнул меня Богдан, хлопая ладонью по стойке.
— А? — я вздрогнула, возвращаясь в реальность.
— Так ты пойдёшь?
«Блин, я прослушала куда! Куда я пойду? Отвлеклась на глаза Матвея. Если сейчас переспрошу, буду выглядеть дурочкой».
— Да. Пойду, — ответила я, стараясь сохранить невозмутимый вид.
— Серьёзно? Тебе такое интересно? — удивился Богдан.
— Очень! — выпалила я, сама не зная, во что ввязываюсь.
Матвей удивлённо приподнял бровь, и на миг мне показалось, что в его глазах мелькнула тень улыбки. Или это просто игра света?
«О чём они говорили? Куда я пойду?!» — паника нарастала, но я продолжала улыбаться, надеясь, что выгляжу уверенно.
— Ещё по пиву? — спросила я у парней, отчаянно пытаясь перевести тему и скрыть неловкость.
Матвей снова посмотрел на меня — взгляд короткий, но такой пронзительный, что внутри всё сжалось. Он ничего не ответил, лишь слегка повёл плечом.
— Да, пожалуй, — отозвался Богдан, улыбаясь.
«Это будет самый сложный и длинный мой рабочий вечер», — пронеслось у меня в голове. Мне так хотелось, чтобы Матвей заговорил со мной, чтобы в его глазах вспыхнуло узнавание, чтобы он вспомнил меня… Но он молчал. Его отстранённость резанула больнее, чем я ожидала. Ясно как день — он не хочет со мной общаться.
— А вы… вместе учитесь? — обратилась я к Богдану, кивая в сторону Матвея. Внутри ворох вопросов: откуда они знают друг друга? Богдан, насколько я знаю, из обеспеченной семьи, а Матвей… Матвей из детдома.
— Нет. Мы знакомы с детства, — коротко ответил Богдан, и по его тону стало ясно: развивать тему он не намерен.
Я кивнула, решив не настаивать. Не моё дело.
— А ты, Матвей? Учишься или работаешь? — снова повернулась я к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он поднял на меня глаза — внимательно, будто изучал, и от этого взгляда по спине пробежали мурашки.
— Учусь, — сухо бросил он.
Серьёзно?! И это всё? Одно слово за весь вечер?
— Он учится на гейм‑дизайнера, — вмешался Богдан, видимо, почувствовав моё замешательство.
— Как интересно! Значит, игры создаешь? — ухватилась я за ниточку разговора.
— Создаю, — снова лаконично ответил Матвей, даже не улыбнувшись.
Два слова за вечер. Потрясающе.
Я натянуто улыбнулась, чувствуя, как внутри нарастает досада. Хотелось сказать что‑то остроумное, лёгкое, чтобы растопить этот лёд, но слова будто застряли в горле. Вместо этого я молча взяла бутылку, налила пиво и поставила перед ними стаканы.
— Если нужно будет что‑то ещё — зовите. — выдавила я, отступая назад.
Матвей лишь кивнул, снова утыкаясь взглядом в свой стакан. Богдан благодарно улыбнулся, но я уже отходила, чувствуя, как разочарование тяжёлым комком оседает внутри.
***
В пятницу утром Алёна написала: «Мы с Богданом заедем за тобой в 18:00. Будь готова!»
Я уставилась на сообщение, чувствуя, как внутри поднимается волна беспокойства. До сих пор не знаю, куда мы едем. Переспрашивать уже поздно — я ведь так уверенно согласилась, даже не уточнив деталей. «Ну, — мысленно успокаивала себя, — скорее всего, в кино, кафе или боулинг. Ничего необычного».
В 18:03 к дому подъехала машина. Когда дверь открылась, я сразу заметила: в салоне только Алёна и Богдан.
«А где же Матвей?» — кольнула мысль.
— Привет! — улыбнулась Алёна. Садись.
Я молча устроилась на заднем сидении. В голове крутилось: «Это что, свидание втроём? Не хочу чувствовать себя третьей лишней… Я думала, он тоже будет». Но, судя по его поведению в баре, Матвей явно не горел желанием со мной общаться. «Он наверняка отказался.»
Машина тронулась. Мы выехали за город, свернули в промышленную зону. Ряды безликих складов, редкие фонари, пустынные дороги.
Желудок скрутило от нехорошего предчувствия.
«Если это шутка, то не самая удачная».
Через двадцать минут машина остановилась возле одного из складов — серого, обшарпанного, с ржавыми воротами.
«Да уж, это явно не кино и не боулинг», — пронеслось в голове. Я почувствовала себя полной дурой: за все эти дни так и не выяснила, куда мы поедем.
Мы вышли из машины. У ворот стоял огромный лысый мужчина со шрамом на лице. Его тяжёлый взгляд скользнул по нам, задержавшись на мне.
«Не нравится мне всё это», — похолодело внутри.
Богдан подошёл к нему, что‑то тихо сказал. Мужчина кивнул, отступил в сторону, открывая проход.
Мы зашли внутрь.
Глава 3
Просторное помещение, заставленное ящиками и контейнерами. В центре — импровизированный ринг, огороженный канатами, вокруг — песок. По периметру толпились люди, громко переговаривались, смеялись, делали ставки. В воздухе витал запах пота, табака и адреналина.
«Это что… подпольные бои?!» — сердце пропустило удар.
Я резко повернулась к Алёне:
— Серьезно?!
Она лишь рассмеялась, схватила меня за руку:
— Расслабься! Это круто! Ты же любишь экстрим.
— Я люблю экстрим в виде американских горок, а не… — я обвела взглядом ринг, — этого!
Богдан хлопнул меня по плечу:
— Не переживай, просто посмотрим. Матвей, кстати, должен уже появиться.
— Он будет с нами смотреть?
— Не совсем, — ответил Богдан, глядя куда‑то в глубину зала.
Я проследила за его взглядом — Матвей стоял у ринга, разговаривал с коренастым мужчиной в спортивной куртке. На нём уже были боксёрские перчатки. В тусклом свете склада его фигура выглядела ещё более подтянутой и собранной, чем в баре.
— Ставки будет делать? — с наивной надеждой спросила я, хотя уже догадывалась об ответе.
Богдан усмехнулся:
— Нет. Он будет драться.
Я резко повернулась к нему: