Его обвиняемая. Рецепт помилования

Глава 1

— Вы признаете себя виновной, неара Торн? — голос врезается в сознание, как лезвие.

К горлу подкатывает противный комок, и все плывет, как будто мир уходит из-под ног. Противные вертолетики.

Я хочу разлепить веки, но все расплывается в мутное пятно. Голова словно вот-вот лопнет — классическая мигрень с аурой, когда свет режет глаза, а виски пульсируют в такт сердцебиению.

Пытаюсь привести мысли в порядок, но выходит как-то не очень.

Помню, как закрыла аптеку, по сырым, грязным улицам с полурастаявшим снегом шла домой. Под ногами хлюпало. Так себе аккомпанемент для окончания трудового дня. Не фанфары, увы. Но и не траурный марш, что тоже неплохо.

Героически добрела до своего двора, где вечно разливалась лужа, которую только вплавь. А на доме нервно мигал фонарь, словно передавал сообщение азбукой Морзе. Точно помню, что у меня мелькнула мысль, что все по Блоку.

А потом… Что было потом? И какого черта так болит голова?

— Неара Торн, — снова этот голос, усиливающий разрывающее ощущение в мозгах. — Вопрос требует ответа. Вы признаете себя виновной?

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться и отрешиться от неприятных ощущений. Перед глазами медленно проступают контуры: высокие потолки, темное дерево, ряды скамей. Зал… суда? И снова вопрос: какого черта?

Я опускаю взгляд на собственные руки и не узнаю их. Тонкие, бледные, с длинными изящными пальцами. И без пластыря поперек правой ладони — обожглась вчера сильно, а волдырь сразу лопнул.

Это точно не мои руки. Очешуеть!

— Неара Торн! — вопрошающий повышает голос.

Я вздрагиваю. Инстинкт — штука забавная. Мой рот открывается сам собой:

— Не признаю, — произношу я.

Немного вяло, тихо, но точно не своим голосом. Выше, мягче, с каким-то мелодичным акцентом, которого у меня отродясь не было. Я сглатываю, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

По залу проносится шепоток, слышатся женские “ах”. В голове начинает проясняться, хотя виски все еще безумно ломит.

— Интересно, — слева раздается приятный, вызывающий мурашки баритон. — Очень... интересно.

Я поворачиваю голову — слишком резко, мир снова качается так, что я вцепляюсь пальцами в скамью, на которой сижу, — и встречаюсь взглядом с ним.

Ощущение, как будто в кадре на героя навели крупный план. В поле зрения — только он, потому что все остальное меркнет на его фоне.

Мужчина стоит у края возвышения, рядом со столом судьи, скрестив руки на груди, и смотрит на меня так, будто я — особо занятная бактерия под микроскопом. Высокий — метр девяносто, не меньше.

Широкие плечи, затянутые в темно-синий мундир с золотыми эполетами, темные волосы по плечи небрежно откинуты назад, в них то там, то тут серебрятся белые прядки. Но он явно молод, не старше тридцати пяти.

Резкие скулы, прямой нос, мужественная линия челюсти. И глаза. Голубые. Нет, ледяные, а в них — жесткость и отблески стали.

Красивый. Опасный. Моя личная катастрофа в эффектной упаковке, судя по тому, как в зале все замерли.

— Прошу вас, шадхар Рад’Исент, не требуйте от моей падчерицы много, — позади слышится подобострастный голос. — Она еще очень молода, неопытна… Не понимает, что для того, чтобы приговор был мягче, лучше признать свою вину.

Я даже не выдерживаю и оглядываюсь на этого умника. С виду пожилой герой исторических фильмов, какой-нибудь почти разорившийся добряк-граф.

Он выразительно, даже немного снисходительно смотрит на меня, как на на совсем наивную дурочку. Только вот внутри меня есть ощущение отторжения.

Значит, отчим? И предлагает признать вину, чтобы поменьше наказали? Что-то мне это напоминает.

— Вам не давали слова, ноар Крауг, — отбривает тот самый, которого назвали шадхаром. — Неара Торн. И почему же вы решили изменить свои показания?

Он смотрит не в глаза, он смотрит прямо в душу, и это выбивает из колеи. Потому что я не помню…

И тут голова снова взрывается болью. В мозг будто впиваются тысячи ледяных игл, а перед глазами мелькают картинки, как будто вспышки-обрывки чужих воспоминаний.

Мать, которая долго убивалась после смерти отца, но потом все же сдалась и вышла за этого Крауга.

Бесконечные пирушки отчима, какие-то мутные его друзья, ссоры, иногда драки.

Болезнь матери, медленное умирание нашего поместья. Мои слезы на могиле родителей.

А потом чужие люди в форме, которые пришли и поставили перед фактом, что у меня нашли доказательства контрабанды, и я арестована. Как раз после того, как я стала совершеннолетней и могла вступить в права наследования.

Контрабанда эфиролитов, камней из разломов, напитанных дикой магией, карается одним — казнью.

Вот мерзавец…

Я начинаю осознавать всю опасность моего положения и необходимость выкарабкаться, чего бы мне это ни стоило.

— Неара Торн, вы заставляете меня повторять вопрос, — Рад’Исент лениво подходит ближе и смотрит на меня, словно ожидает, что я вот-вот ударюсь в истерику. — Почему вы решили не признавать вину?

Сейчас прям! Точно не на глазах у всех этих жаждущих представления людей.

— Потому что все доказательства сфабрикованы, — отвечаю я, приподняв подбородок и выпрямив спину. — Я не виновна в том, в чем меня обвиняют.

Тишина становится гуще, тяжелее. Рад’Исент выгибает бровь, один уголок рта чуть приподнимается, обнажая край слишком белого, слишком острого клыка.

— Смелое заявление для той, что чуть не падала в обморок от страха, — медленно, с каким-то пренебрежением произносит он. — Впрочем, как и полагается дамам вашего типа. И вдруг… И какие же у вас есть основания для такого серьезного заявления?

“Дамам моего типа”? Это каким же? И какие у меня основания? О, только самые лучшие! Интуиция и дикая злость.

— Потому что все найденные доказательства были собраны с нарушениями, без свидетелей и моего присутствия, — твердо говорю я, зная, что именно так и было. — Документы подделывают, улики подкидывают, а доверчивых девочек ломают. Но, как вы верно заметили, шадхар Рад’Исент… у меня сегодня день храбрости. Наверное, погода меняется.

В его глазах мелькает искра, а на губах — усмешка. Интерес наблюдателя, смотрящего на муху, попавшую в паутину, которая все еще надеется вырваться. Едко так, размышляя — сама удавится, или размазать.

— Я видел сотни таких, как вы, неара Торн, — говорит он. — Избалованных девиц, которых алчность или глупость завели дальше, чем можно было себе представить. Так что не тратьте мое время на спектакль. Подумайте, не стоит ли признаться? Если я найду правду сам, то вам это понравится еще меньше.

Я смотрю прямо ему в глаза, рискуя вызвать на себя гнев, и молчу. Что бы там ни было дальше — ссылка, казнь, чай с печеньками, — я уже проиграла, если сдамся сейчас.

Кайан резко отворачивается, разорвав магию этого напряженного диалога взглядов, и бросает судье, не повышая тона, но так, что слова пробивают гул зала насквозь:

— Я принял решение.

Зал замирает, слышно даже какую-то муху, которая мечется под потолком. И бесит.

Ситуация прямо как в театре, только на кону моя шея. Или что мне грозит вместо виселицы?

Все смотрят на Рад’Исента и ждут. А он выдерживает театральную паузу, которая призвана заставить адреналин выплеснуться в кровь от волнения. Шадхар Кайан Рад’Исент — память Элис подсказывает, кто-то типа главного дознавателя в их мире — останавливается прямо передо мной, глядя сверху вниз.

Вблизи он еще более внушительный — от него исходит какая-то физическая, почти осязаемая волна силы. И запах… Запах дыма, металла и чего-то терпкого, хвойного.

— Я отправляю дело на доследование, — говорит шадхар. — Беру его под личный контроль.

Я чуть было не закатываю глаза от облегчения, но вовремя осознаю, что это, наверное, будет совсем лишнее в этой ситуации.

— Что? — судья в сером свалявшемся парике чуть не вскакивает с места. — Но как? Все доказательства собраны, дело уже в суде…

— И вас устроили эти доказательства? — спокойно спрашивает Кайан, но даже я слышу в этом подтекст: лучше сказать “нет”. — Судья Элмис, вы считаете, что главный шадхар Совета Арканов не имеет права пересмотреть дело, от которого несет фальсификацией? Или вы боитесь, что я найду что-то незаконное?

Судья икает и сразу же опускается на свое место.

— Что вы, просто такому важному человеку, как вы, ковыряться в таком маленьком деле… — теперь вступает местный обвинитель. — Здесь же все очевидно: неара пыталась как-то вылезти из долгов и связалась не с теми, теперь пытается оправдаться, разжалобить вас своими женскими уловками.

— И вам не показалось странным, что малахольная девица, умеющая хорошо если иголку с ниткой в руках держать, смогла провернуть сложнейшую схему с контрабандой? — вокруг шадхара будто сгущается воздух, электризуется и делает Кайана еще опаснее, чем он выглядел до этого. — Или вы считаете, что я могу повестись на это бледное несчастное личико? А может, не смогу разобраться, где ложь и игра, а где правда? И кто на самом деле стоит за всем?

Что? “Малахольная девица”? “Бледное несчастное личико”? Да он сам-то пробовал жить на те крохи, которые отчим еще не успел проиграть? Считает себя самым умным, а все туда же!

Обвинитель тоже затыкается, краснеет и прикидывается ветошью, чтобы его самого в чем-то не обвинили.

Вот и понятно: никаких вопросов больше не осталось. А, нет… У меня вопрос: а со мной-то что будет?

— Неара Торн будет помещена под домашний арест в родовом поместье, — отвечает на мой мысленный вопрос Кайан. — До окончания расследования ей запрещено покидать территорию имения. Печать на документах конфискована. Доступ к финансам ограничен.

Не тюрьма, но и не свобода. “Все включено”, но без права выйти за калитку. Хотя... учитывая альтернативу — сырая камера и ожидание казни, — это уже победа.

— Слава Айдарису! — раздается голос отчима за спиной. — Бедная девочка, как же я за тебя рад… Шадхар Рад’Исент, я обещаю позаботиться…

Лицо — маска отеческой заботы. Просто прелесть. Ага, а в глазах мысль: “Придушу, как только будет возможность”.

— Нет, ноар Крауг, — голос Кайана режет воздух, как лезвие. — Неара Торн достигла совершеннолетия две недели назад. По законам Альэртеи родовое поместье с этого момента перешло в ее полную собственность. Ваши полномочия опекуна имущества автоматически прекращены. Вы унаследовали квартиру в доходном доме в городе.

Отчим осекается и замирает с полуоткрытым ртом. Кажется, он этого не ожидал.

— Но... традиции... я как ближайший родственник... — пытается оспорить Вальтер.

— Отчим, — отрезает шадхар. — И, учитывая, что вы являетесь ключевым свидетелем по делу и потенциально заинтересованным лицом, ваше присутствие на территории поместья я расцениваю как угрозу следствию.

Ну хоть у кого-то в этом помещении есть мозги, а не только потрясающий внешний вид и будоражащий воображение голос.

— И добавьте в постановление: ноару Вальтеру Краугу до окончания расследования без моего личного разрешения запрещено появляться в имении Торнов и приближаться к его границам ближе, чем на пятьсот шагов. Нарушение карается арестом сроком на тридцать дней. Считайте, что вам повезло. Обычно за вмешательство в расследование я сажаю глубже и на дольше.

В зале проносится сдавленный смешок. Вальтер сжимает челюсти и бросает на меня злой взгляд. Я успеваю это заметить, но он тут же натягивает маску оскорбленной невинности.

— На этом все? — небрежно спрашивает Кайан.

Судья, наученный опытом, сомневается, но все же продолжает:

— К сожалению, у нас на рассмотрении еще одна претензия к неаре Торн, — он делает паузу, с опаской глядя на шадхара. — По неуплате налогов в казну в размере годового сбора…

Сколько?! Я чуть вслух не восклицаю. Это дорогой отчим Элис еще и налоги весь год не платил? Да я не соберу столько с тем, что там осталось от поместья!

— А вот это уже не относится к моему делу. Рассмотрите претензию, когда я закончу следствие, — распоряжается Рад’Исент, только отсрочивая мои проблемы. — А чтобы обеспечить справедливое расследование и выполнение всех моих распоряжений, я буду следить за всем лично. Проживая в особняке вместе с неарой Торн.

Глава 2

— Но позвольте… Жить незамужней молодой девушке одной в доме с мужчиной… — бубнит судья.

— Не позволяю, — твердо отвечает шадхар. — Особняк Торн — это не две комнаты, одна из которых кухня. Я — не охотник за девичьими сердцами, я охотник за теми, кто презирает закон. А неара Торн, я надеюсь, понимает, что любой флирт будет рассматриваться как попытка влиять на следствие.

Мне достается ледяной, пронизывающий взгляд, в котором так и читается: “От этой бледной моли мне точно ничего не надо, даже если вешаться будет”. Да как будто мне этот шадхар сдался! Особенно в моем поместье!

Но этот взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Мурашки пробегают не просто по коже, кажется, у меня все внутренние органы покрылись бы ими, если бы могли.

В глазах шадхара не просто любопытство — в них оценка. Как я отреагирую? Оскорблюсь? Закачу истерику?

Не дождется! Мужик в доме еще никогда не был лишним, особенно когда требуется ремонт и грубая мужская сила. А насколько мне подсказывает память Элис, эта самая сила там будет крайне необходима.

— Что ж, раз мы все решили, — шадхар обводит коллегию присяжных, всех зрителей и в самую последнюю очередь судью, — тогда я считаю сегодняшнее заседание завершенным. Неара Торн, прошу пройти со мной.

Он разворачивается и направляется к выходу, его плащ развевается за спиной, словно крылья. Я смотрю ему вслед и понимаю одну простую вещь: скучно мне точно не будет.

Поездка на экипаже оказывается далека от удобства. Замерзшая грязь — не самое ровное покрытие, а у кареты рессоры жестковаты, поэтому, несмотря на мягкие диваны, нас трясет и мотает всю дорогу, пока мы не выезжаем на серпантинную дорогу, выбитую прямо в скалах.

Как я поняла, суд закончился еще до полудня, потому что в пути до сумерек проходит не меньше пяти часов, хотя солнца на небе я так и не вижу. Большую часть времени экипаж двигается в плотных объятиях тумана, и все, что мне удается увидеть, — это очертания огромных стволов деревьев.

Рад’Исент, которого я решила мысленно называть Кайаном — а нечего такие сложные фамилии носить! — расслабленно сидит напротив меня и делает вид, что спит. Его трясет гораздо меньше, потому как он сам больше, да и весовая категория у него другая.

В тесном пространстве экипажа исходящая от шадхара волна силы чувствуется особенно сильно, а запах — дым, металл и хвоя — остро.

Память Элис подкидывает мне то, что известно об этом человеке. Нет, это не человек, это аркан. Конечно, мои рациональные мозги с трудом принимают подобную информацию. Но о какой рациональности вообще можно говорить, когда я внезапно стала другим человеком, живущим в магическом мире?

Магия или, как тут ее называют, эфир — это то, что сочится из межмировых разломов, раскиданных по всему миру. И именно арканы могут ее использовать напрямую, превращая в магические заклинания, плетения, а некоторые и придавая ей материальные очертания.

Так вот шадхар, “спящий” напротив меня, как раз может использовать магию, а у Элис практически нет этого умения. Даже крохи, которые позволяли ее отцу делать лекарства эффективнее, она не унаследовала. Как простолюдинка.

У меня даже притвориться расслабленной не получается, и не только потому что меня болтает туда-сюда. Я пытаюсь не думать о том, что со мной произошло, но точно знаю, что все происходящее реально. Я теперь в этом теле. Это моя жизнь. И чтобы выжить, надо решать насущные вопросы. Иначе я могу закопаться в страхи, сомнения. И, не дай бог, вообще впасть в панику!

Нельзя мне сейчас. Да и вопросов, которые требуют внимания, слишком много.

Долг. Огромный долг за поместье, который может уничтожить меня, даже если меня оправдают в деле контрабанды. Отберут поместье и отправят на рудники выплачивать долг. Одно хуже другого.

Единственный шанс — деньги. И единственный легальный и возможный для меня способ их получить — возродить аптекарское дело отца Элис. Но как это сделать, если нет даже ингредиентов? Срочность задачи сдавливает виски больнее мигрени.

Я закрываю глаза, пытаясь отогнать накатывающую панику. Рационально. Нужно мыслить рационально. Аптека отца Элис когда-то кормила семью. Он создавал лекарства, которые ценились даже в столице. Рецепты… рецепты должны быть. В лаборатории, в его кабинете. Но рецепты — это бумага. Нужны растения.

У меня нет денег, нет времени. Зато есть руки, голова и моя собственная, отчаянная решимость, потому что Элис особо тоже ничего не умела, кроме как вышивать и немного рисовать. У девочки было слабое здоровье. И отец, который знал фармацевтику в совершенстве, пытался поправить ситуацию, как мог, но при этом не успел ничему обучить дочь.

У матери Элис с созданием лекарств было намного хуже, денег они приносили меньше, сил уходило больше, да и времени тоже. Сначала графиня находила в этом утешение после смерти мужа, а после брака с Краугом быстро сгорела, так и не передав умения дочери.

Вот и осталась Элис с отчимом, который благополучно профукал все, что было, оставил поместье в долгах, да еще и подставил девчонку, скинув на нее наверняка свои же грешки. Я видела его взгляды.

Мы все еще тащимся по крутому серпантину, хотя уже сгущаются сумерки, затапливающие карету. Мне становится все менее комфортно. Хочется надеяться, что мы доедем до того, как наступит настоящая темнота.

Я бросаю взгляд в окно. С одной стороны тянется серая, припорошенная снегом скала, а с другой сквозь мутную пелену доносится грохот беснующегося Стального моря.

Видимо, в какой-то момент я начинаю уже совсем нагло пялиться на своего конвоира, так что он не выдерживает и с насмешкой спрашивает:

— Любуетесь? Или думаете, успеете ли сбежать?

— Вообще-то я еду домой, шадхар, — возражаю я. — Да и… говорят, что от Когтя не сбежать.

— Врут, — Кайан перестает притворяться спящим. — Никто еще не рискнул попробовать.

Какой же он самонадеянный индюк! От этого его заявления мне даже приходит в голову мысль прямо сейчас выпрыгнуть из кареты. Правда, вид отвесной скалы снаружи заставляет передумать.

— Значит, едете домой? — решает возобновить разговор Кайан. — Наверное, уже и не надеялись на это.

— Надежда, знаете ли, умирает последней. Иногда даже позже самого человека, — как-то слишком философски замечаю я.

— Даже когда подписывали признательные показания? — как-то чересчур хитро спрашивает шадхар.

— Я их не подписывала, — твердо отвечаю я, словно слайды пролистывая картины из прошлого Элис.

Чем больше времени проходит, тем проще мне управляться с чужими воспоминаниями. Они для меня как кадры фильма, который можно перематывать и выделять нужное. Лишь время от времени я ловлю в себе какие-то отголоски ее эмоций, и то очень тусклые.

— Я успел ознакомиться с материалами дела, неара Торн, — интонация Кайана меняется, в ней появляется тот самый лед, который я видела в его глазах. — Там были ваши подписи.

— Мне ли вам рассказывать, как подделываются подписи? Особенно подписи наивных юных неар? — саркастично отвечаю я. — Мне сказали, что если я признаюсь на суде, то меня могут и простить на первый раз.

— И… вы поверили? — ехидно хмыкает он. — Вы, неара Торн, или беззастенчивая лгунья, или, что скорее, романтичная особа, в голове которой только дамские романы о любви и справедливости мира. Но, знаете, что я вам скажу, мир не добр. А благородные арканы давно продали свою душу. Ваш стержень, который вы хотите показать, — это всего лишь испуганное упрямство щенка, еще не понявшего, как больно его может пнуть нога того, кому он доверится.

Какого шадхар высокого мнения обо мне. Заносчивый индюк.

— Учитывая, что вы сейчас везете меня домой, а не в подземелье, мой “щенячий стержень” помог мне выгадать время, — парирую я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды.

Со стороны Кайана доносится короткий, сухой звук, больше похожий на насмешку, чем на смех.

— Он значит, что ваше дело пока недостаточно скучно, чтобы его закрыть. Не более того. Не ищите в моих действиях симпатии, не обнадеживайте себе напрасно, — говорит Кайан, когда мы проезжаем через открытые ворота поместья. — Я убираю мусор. И пока не решил, кто здесь мусор — вы или те, кто вас подставил.

Экипаж останавливается, и Кайан вылезает первым, чтобы подать мне руку. Галантно, да. Если не брать в расчет все слова, так небрежно сказанные мне.

— Добро пожаловать в поместье Блан-на-Кар! — театрально делает приглашающий жест Кайан.

— Кажется, это я должна была вам сказать, — замечаю я, кутаясь в тонкое пальто, и кидаю взгляд на трехэтажный особняк Торнов.

В воспоминаниях Элис он выглядел намного лучше, как будто ее фантазия дорисовывала то, что хотела спрятать. А на самом деле даже в плотных сумерках заметно, что дому требуется качественный ремонт. Крыша местами явно протекает, штукатурка облупилась, плющ оплетает стены — что, возможно, даже хорошо, поможет держать тепло, — а из окон наверняка так сквозит, что прогреть дом практически нереально.

— Я осмотрю все вокруг, — бросает Кайан. — Идите в дом, неара Торн, и не пытайтесь сбежать. В ваших интересах вести себя хорошо. Я терпеть не могу, когда мои приказы не хотят слышать.

— Я и не собиралась, — бурчу я себе под нос. — Куда я от такого богатства…

Этот самоуверенный тип уходит куда-то налево, теряясь в сумраке, а я сначала хочу подняться на крыльцо, но потом замечаю оранжерею, пристроенную к восточной части дома. И меня тянет именно туда.

Поддавшись интуиции, я обхожу дом по небольшой мощеной камнем дорожке, спускаюсь на несколько ступенек и оказываюсь перед огромных размеров строением из стекла и металла. Даже несмотря на то, что часть стекол выбита, масштабность и любовь, с которыми строили оранжерею, видны до сих пор.

Постройка не кажется массивной, она, наоборот, как будто парит над каменным основанием. Мне даже очень хочется представить, какой была оранжерея, когда была новой. К сожалению, память Элис мне не помогает, а жаль.

Я с надеждой иду к крыльцу: если там сохранилось хоть что-то, то это уже больше, чем ноль. С этого можно и нужно начать. Шахдар пусть думает, что ему хочется, а мне некогда притворяться белоручкой. Я никогда не боялась испачкать руки в земле.

Дверь легко поддается — видимо, отчим не считал, что тут хранится что-то важное, и не запирал. А может, просто не от кого? Сама Элис не ходила в оранжерею.

Кто же занимался растениями? Возможно, приходящий садовник? Надо будет спросить у экономки. Если ее не уволил Крауг после того, как почти избавился от меня.

Я делаю шаг внутрь, спотыкаюсь, похоже, что-то задеваю, пытаясь удержаться на ногах, и только краем глаза успеваю заметить что-то летящее на меня сверху.

Глава 3

Я даже испугаться не успеваю, тело просто каменеет, а в голове проносится: “Недолго музыка играла”. Но мои ожидания рушит рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких.

Меня впечатывает в твердую, как скала, грудь. Слышится звон бьющегося стекла, но я не чувствую ни одного отлетевшего осколка, хотя, судя по звуку, разлетелись они сильно. Зато очень ярко ощущаю горячие ладони, стиснувшие мои плечи, и жар чужого тела.

Шадхар стоит, даже не шелохнувшись, словно ничего особенного не происходит. Мне бы такое спокойствие. Хотя чего я хочу от военного, побывавшего не в одной кампании?

Он держит меня крепко, прижимая щекой к рубашке, сквозь которую чувствуется бешено колотящееся сердце. Вот горячий! На улице дубак, а он в мундире нараспашку.

Я кладу руки на его грудь, чтобы при первой же возможности отстраниться. Но… Господи, какой же он каменный! Под пальцами четко ощущается рельеф мышц. Это не надутые в спортзале бицепсы, это какая-то внутренняя, естественная мощь.

Кажется, все закончилось, я позволяю себе расслабиться, делаю вдох… и пропадаю.

Тот самый запах, что я почувствовала в зале суда. Только теперь ярче, еще острее, еще притягательнее... Дым, металл, хвоя.

Аромат окутывает, проникает прямо в мозг, вырубая логику напрочь. Мне хочется уткнуться носом в грудь Кайана и дышать, дышать этим запахом, пока не закружится голова.

Стоп! Это все минута слабости и испуга. Это просто несправедливо, что такой запах принадлежит заносчивому снобу, не видящему дальше своего носа.

Как вспомню все, что он мне наговорил, начинаю молиться всем местным богам, чтобы не убить его, пока будем жить под одной крышей, и отталкиваю его.