Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

Глава 27

Я лежу под двумя слоями колючих одеял, вслушиваясь в завывание ветра за окном и тихое потрескивание дров в камине. В ногах раздается хруст и чавканье, Бродяга ерзает, пытаясь устроиться.

— Накрошишь мне в постель, будешь спать на полу, — предупреждаю я.

— Не будь занудой, — ворчит он. — К тому же ты разве не скажешь мне спасибо?

Я удивленно смотрю на зверька.

— За крошки, которые потом будут впиваться в бока? — переспрашиваю, чуть-чуть сдвигаясь, чтобы погреть замерзшие ступни о теплое тело Бродяги.

— Я тебя сегодня защищал! От этого наглого дракона с тростью! — возмущается енот.

— Защищал? Он вроде мне не угрожал ничем, — задумчиво тяну я.

— Но как он на тебя смотрел! Как будто ты последняя булочка, которую надо стянуть со стола, — бормочет, забывая о своей сушке Бродяга. — А ты не его булочка.

Я закашливаюсь и чуть-чуть пихаю мохнатый бок. С булками меня еще точно не сравнивали! Да и формы у меня не те, чтобы быть на нее похожей — вон кожа прозрачная почти, где уж там достойные округлости взять.

— Я ничья, — восклицаю я. — И тем более не булочка.

— Булочка. Для шадхара. Причем самая сладкая и нужная, — снова чавкая, рассуждает Бродяга, а я, кажется, краснею, как девица. — Это вот знаешь… Лежит иногда на столе последний кусок вяленого мяса… И так манит… И понимаешь, что никому и ни за что на свете ты этот кусок уже не отдашь. Биться будешь, кусаться, царапаться…

— Так, философ доморощенный, — перебиваю его я. — Заканчивай свои рассуждения и давай уже спать, а то завтра работы невпроворот.

— Свет выключи, — ворчит енот. — Спать невозможно, приходится закапываться.

— Ну спи тогда в другом месте, — отвечаю я. — Лампа останется гореть.

— Вот тебе делать нечего, — доносится голос из-под одеял. — В темноте лучше высыпаешься.

— Я в темноте вообще не высыпаюсь, — отвечаю я.

Устраиваюсь на боку, приобнимая одну из подушек и вглядываюсь в пляску затухающего в камине огня. За стеной едва слышится напряженный разговор, которого я не могу разобрать. Потом внезапный удар в стену, от которого с потолка сыпется штукатурка, заставляет вздрогнуть.

Я подскакиваюю на кровати, собираясь кинуться проверять.

— Делят, — как будто невзначай замечает енот.

— Что? Эфиролиты? — удивленно спрашиваю я.

— Тебя.

— Не говори чепухи, — огрызаюсь я, все еще рассматривая крошки штукатурки на полу.

— Хочешь — иди проверь, — бормочет енот. — А лучше ложись спать. Сама же говорила…

Говорила. Да только в голове и на душе сейчас словно в стакане, где со дна подняли всю муть.

Нужно успокоиться. Нужно спать, а не думать о том, как блестят на свету серебряные пряди в черных волосах, когда Кайан наклоняется ко мне. Не о том, как он пахнет металлом и хвоей.

Он пугает до дрожи, выводит из себя своей ледяной отстраненностью, но стоит мне вспомнить, как наши губы соприкоснулись, как сердце делает кульбит и замирает где-то в горле.

Он ведь ответил на секунду. Я точно помню этот судорожный вздох, прежде чем он отстранился и снова нацепил свою маску «Главного шадхара».

— Опять вздыхаешь о своем драконе так, что у меня шерсть на загривке шевелится? — раздается сдавленное кряхтение из изножья кровати.

— Я не вздыхаю о нем, — вру я.

— Ага! Уже даже не возражаешь, что он твой? — продолжает свои провокации енот.

— Сброшу на пол, — предупреждаю я. — Я вздыхаю, что мне нужен спирт. Без него я не сделаю нормальные лекарства. А не из чего.

— Спирт, спирт… — передразнивает енот, высовывая мордочку. — Осторожнее с ним, хозяйка.

— Со спиртом, которого нет?

— С драконом! Он же тебя сожрет и не подавится. Хотя… — Бродяга прищуривается. — За таким как за каменной стеной. Если эта стена на тебя не обрушится.

— Ты угомонишься или нет? — я все же делаю попытку спихнуть Бродягу на пол.

— Понял-понял! — фыркает енот, смахивая крошки на мое одеяло. — Из чего его делать, этот твой спирт?

Я устраиваюсь на спине, заложив руки за голову и старательно погружаюсь в теорию перегонки. Бродяга, на удивление, внимательно слушает и даже не жует.

— То есть ты хочешь сказать, что из всякой скисшей ерунды можно сделать что-то нужное? — он наклоняет голову и смотрит своими глазками-бусинками на меня.

— Ну не из всякой, — фыркаю я. — Только из определенной, я же рассказывала.

— То есть кислятина, которой провонял подвал так, что даже Марта туда не хочет спускаться не подойдет? — в его голосе даже немного расстройства.

Я чуть-чуть приподнимаюсь на локтях.

— Я что там?

— Да какие-то бочки, — хихикает Бродяга. — Крауг купил по дешевке у портовых, а там кислятина жуткая, я пробовал. Крауг плевался так, что до потолка доставало. Так они там и стоят. Бери — не хочу!

Скисшее… вино? Если оно просто испортилось — это одно. А если успело превратиться в уксус… Тогда толку ноль.

Но если их лишний раз не открывали. Сверху могло пойти в кислятину, да. А внизу… Внизу еще может жить спирт. Немного — но это больше, чем ничего.

— Бродяга… — медленно говорю я. — А эти бочки трогали? Открывали часто?

— Да кому они нужны, — отмахивается енот. — Стоят и воняют. Я раз сунулся — и больше не полез.

Я не сдерживаю улыбки.

— Тогда там не все потеряно.

— То есть эта дрянь тебе правда нужна? — он морщит нос.

— Не дрянь, — поправляю я. — Если там осталось хоть немного спирта, я вытащу его. Бродяга, ты гений!

— Значит, ты отвоюешь для меня комнату шадхара?

Я тихо смеюсь и теперь уже спокойно засыпаю с ощущением, того, что завтра меня ждет активный день.

27.1

Утро начинается с кофе. И это прекрасно. Было бы. Но при входе на кухню я не врезаюсь в каменную грудь шадхара.

Он легко ловит меня за плечи, чтобы я не упала, и делает шаг назад. Ледяная глыба по имени Кайан Рад’Исент идеально выбрит, застегнут на все пуговицы своего мундира и смотрит так, будто вот-вот заморозит.

И Бродяга вчера пытался меня убедить, что этот отмороженный мог за меня драться? Правильно я не поверила.

— Доброе утро, — говорю я, глядя в глаза и выдерживая весь тот холод, которым меня окатывают.

— Не доброе, — отрывисто бросает он, обходит и собирается уйти.

Но тут в кухню врывается неудержимый ураган по имени Рейнар. Кайан замирает на полушаге, но не поворачивается, я тоже стою на одном месте, словно он меня действительно приморозил.

— Доброе утро! — со всей своей неудержимой энергией приветствует нас де Вольф. — Ох, простите… Я чему-то помешал?

— Спокойной жизни, — рявкает шадхар.

— Ох, когда она у тебя была спокойной? — отмахивается Рейнар и, опираясь на трость, направляется к плите, где уже стоит кофейник, источая невероятно манящий аромат. Неара Торн, вам налить?

— Буду премного благодарна, ноар де Вольф, — отвечаю я.

— Ох, а давайте мы уже отбросим эти условности? — протягивая мне чашечку, говорит Рейнар. — Я для вас буду Рейна, а вы для меня Элис?

Кайан резко оборачивается так, что полы его плаща поднимаются и задевают мои юбки.

— Мы на работе, ноар де Вольф! — рычит шадхар, и мне кажется, я замечаю его клыки, ставшие чуть длиннее. Это не считая сужающегося до щели зрачка.

— Нет, Коготь, — расслабленно присаживаясь на стул, говорит Рейнар. — Это ты здесь на работе. А я… по дружбе. Если в своей ты мне откажешь, тогда по дружбе с неарой.

Я закашливаюсь: мало того, кофе горький, как сама моя жизнь, как еще и это заявление.

— Ну а если не с ней, то с потрясающим местным хранителем провизии. Очень умный зверек. И необычный, да, Коготь?

Вот же… меховой перебежчик!

— Но-но! — на шкафу появляется енот. — Я не дружу против шадхара!

Рейнар запрокидывает голову и разражается смехом.

— Шип, заканчивай быстрее, я жду тебя в кабинете, — не расслабляясь ни на мгновение, говорит Кайан. — Сам знаешь, что стоит на кону.

Шадхар уходит из кухни, а Рейнар мгновенно словно теряет часть своего боевого настроя.

— Вот так всегда, неара Торн, — он залпом допивает кофе и разводит руками. — Спрятаться в работу же проще всего, да? Вы в этом похожи.

Я не успеваю никак отреагировать, Де Вольф очень проворно скрывается в темном коридоре, а я остаюсь наедине с кофе, который срочно нуждается в сливках и сахаре.

— Вот! Теперь ты видишь? — бормочет Бродяга, оказываясь уже на стуле рядом.

— Вижу, — глядя на то, как в черном кофе закручивается белый завиток сливок, говорю я. — Что Рейнар — паяц. Но за его бравадой слишком много боли. А за их с шадхаром отношениями — секретов прошлого.

Енот что-то собирается сказать, а потом замолкает. Его черные глазки отражают тусклый свет от окна и полны удивления.

— Бродяга, только не говори, что ты подумал, что де Вольф действительно клоун?

— Кто? — переспрашивает енот.

— Что он провоцирует шадхара и заигрывает со мной просто потому, что он такой сам по себе?

— А что, нет?

Я вздыхаю, качаю головой и протягиваю еноту кусочек вяленой говядины со стола.

— Нет. В их прошлом что-то случилось, что принесло им обоим боль, которая, так или иначе, сохраняется до сих пор, — говорю я, присаживаясь рядом на стул. — И так проявляется их забота друг о друге. Мужчины…

Некоторое время я сижу и просто пью кофе, раздумывая над словами Рейнара, что мы с Кайаном похожи тем, что от проблем убегаем в работу. Я не смотрела на это с такой точки зрения.

А ведь так оно и есть: в прошлом, когда отчим подставил меня, единственное, чем я спасалась, была работа. Когда я попала сюда, первое, что я сделала — нашла себе работу. Да, конечно, сейчас у этого есть еще и то объяснение, что только так я смогу себе обеспечить будущее. Если оно будет. Но все же… енот прав.

— Доброе утро, Элис, — на кухню заходит Марта. — Сегодня… прибыло письмо. Для вас.

Она кладет передо мной сложенную бумагу, запечатанную сургучом с оттиском, который я тут же узнаю. Крауг.

— Ты его шадхару уже показывала? Он знает?

— Нет, — Марта поджимает губы. — Скажите сами, если посчитаете нужным.

Я киваю и ломаю сургуч, разворачивая бумагу.

— Но если вы хотите моего мнения, Элис, — продолжает экономка. — Вам стоит об этом рассказать. Хотя бы чтобы помочь в его деле. И чтобы он мог помочь вам. Чем дольше он здесь, тем больше слухов, тем больше проблем с репутацией. Ноар Рад’Исент закончит дело и уедет — что бы между вами ни было, вы ему не ровня. Он Аркан. А выйти замуж потом будет…

Я останавливаю Марту, накрывая ее ладонь своей. Снова этот разговор.

— Ты знаешь, что я не Элис, — говорю я. — И ты знаешь, что я не смогу стать примерной женой никому из местных лордов.

— Но как же вы обретете счастье?

В ее глазах — тревога за меня, а я понятия не имею, как ее развеять.

— Хранительница поможет, — уверенно отвечаю я. — Не зря же она меня сюда привела.

— Хоть бы вы были правы, — тяжело вздыхает экономка.

— Я права, — твердо отвечаю я. — И счастье будет, и справедливость. И Краугу на хвост наступим. Кстати, про него.

Я расправляю письмо и вчитываюсь в неровные, как будто написанные нетрезвым человеком строчки.

Глава 28

Я вчитываюсь в этот витиеватый бред и не знаю, смеяться мне, бояться или плакать. Конечно, это мой дорогой отчим, который активно проявляет свою “заботу” о падчерице, которая стала ему почти родной дочери. Надеюсь, родных у него никогда не будет.

“Моя дорогая, хрупкая Элис… Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, какую непосильную ношу ты взвалила на свои хрупкие девичьи плечи. Это проклятое поместье всегда вытягивало из твоей мамы все соки, и я так надеялся оградить тебя от этого.

Тебе нужен покой, дитя мое. А ты оказалась один на один с этим жестоким шадхаром. Это губит тебя не только социально, компрометируя и бросая тень на твою невинность. Но и физически — я же знаю, как тебе тяжело.

Я надеюсь, ты будешь достаточно разумна и смела для того, чтобы рассказать о том, к чему тебя принуждает шадхар. Это не должно сойти ему с рук. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

К тому же, ветер на побережье нынче слишком суров, а случайности… они, увы, так непредсказуемы и могут стать фатальными, когда неопытная девочка отказывается от защиты и опеки любящего отчима.

Позволь взрослым разобраться с этим бременем, пока оно окончательно тебя не раздавило. Мой давний знакомый как раз ищет себе скромную и тихую жену…”

Тьфу.

Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Случайности? Могут стать фатальными? Это даже не намек, а замаскированная под заботу, угроза. Но тщательно замаскированная, если не знать, что меня уже пытались столкнуть с обрыва. Если не знать тонкости взаимоотношений в семье и того, что Крауг уже пытался продать Элис замуж.

И вот этот грязный намек по поводу “принуждения”. Он что, хочет, чтобы я оговорила Кайана? Единственного, кто может дать хоть какую-то защиту? Тогда он точно идиот.

Я складываю письмо пополам, пряча его в карман платья. Я обязательно покажу его Кайану. Пусть он морозится, сколько ему влезет, но если оно как-то сможет помочь делу — оно должно работать. Заодно спрошу, не нашел ли он что-то еще интересное в журнале мамы Элис. И заберу — у меня есть пара вопросов.

— Элис? — голос Марты вырывает меня из раздумий. — Крауг угрожает тебе?

Марта внимательно всматривается в мое лицо, словно ищет подсказку.

— Напрямую — нет, — качаю головой и встаю из-за стола. — Предлагает сдаться и отдать ему поместье, пока я случайно не свернула шею. Все по классике.

Экономка тяжело вздыхает, забирая у меня из рук чашку, чтобы помыть. Я задумываюсь и ковыряю пальцем пятно на рукаве. Это платье для работы прекрасно. Но именно, что для работы. А ведь мне рано или поздно придется куда-то выйти.

Конечно, все платья Элис совершенно непрактичны, но именно они соответствуют статусу незамужней девушки, поэтому придется смириться и надеть. Только вот не факт, что платья просохли. А не просохли — могут заплесневеть. И тогда можно будет считать, что одежды у меня нет.

— Марта, — окликаю я экономку. — Мне нужно, чтобы ты помогла привести в порядок спальню Элис.

— Конечно, — кивает она. — Я ее уже проверяла все, протапливала, но хорошенько убраться пока не вышло.

— Я вот о чем хотела спросить. Когда Элис... увозили, она была в таком шоке, что не закрыла окно…

Марта качает головой и хмурится.

— Не могло быть такого, Элис, — быстро говорит она. — Моя девочка сквозняков боялась, даже летом створки открывала только на щеколду. Она ни за что не открыла бы окно. Тем более нараспашку. Я подумала, что это стража.

— Нет, стража уехала с Элис в город, никого не оставалось в доме, — задумчиво произношу я.

По спине пробегает холодок. Что-то мне это не нравится… Кто оставил открытым окно? Сам Крауг? Зачем?

— Я не знаю, чем вам помочь, — сокрушенно вздыхает Марта. — Отчим Элис даже не дал попрощаться. Мы с Бенджи накануне ушли в Гримспорт, как делали это раз в месяц на выходные. И там уже нам пришли письма и с небольшим опозданием — сообщение о том, что молодую госпожу арестовали.

Так вот, почему я этого не знала. Все продумал, гад!

— Поняла, — киваю я, отгоняя мрачные мысли. Работать. Мне нужно работать, чтобы не сойти с ума. — Ладно, с этим разберемся позже. Бенджи где?

— Во дворе, сейчас дрова колет.

— Отлично. Мне нужна его мужская сила и парочка хороших фонарей.

В подвале пахнет сыростью, плесенью и резким, бьющим в нос ароматом перекисшего вина. Свет наших фонарей выхватывает из темноты замшелые каменные стены, на которых местами сверкает иней, и штук пять пузатых дубовых бочек.

Я посильнее закутываюсь в шаль и прикрываю нос рукой. Хотя это определенно не самый противный запах, который я за свою жизнь нюхала.

— Госпожа Элис, тут же одна гниль, — Бенджи морщит нос, переступая через лужу на неровном каменном полу. — И пахнет…

— Я знаю. Но пока что у меня есть надежда, что мы еще можем из этого г… Так, ладно. Подержи.

Я отдаю ему свой фонарь, а сама подхожу к крайней бочке и аккуратно вытаскиваю деревянную пробку.

В нос бьет резкий уксусный запах, который заставляет глаза слезиться. Но это верхний слой. Внизу, под этой уксусной шапкой, спирт может сохраниться. А может и нет.

Специальной винной пипеткой добываю несколько капель с нижних слоев… И понимаю, что мне не повезло.