Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее
- -
- 100%
- +
Спускаюсь уже с самого утра уставшая и не готовая ни морально, ни физически к новому раунду пререканий с Кайаном. Внутри все сжато в тугую пружину. Возможно, все же какая-то глиняная тарелка пострадает, если я вдруг встречусь с шадхаром.
Открываю дверь на кухню, откуда доносится довольное пение Марты, и замираю, словно врезаюсь в непреодолимую преграду.
Кайан.
Идеально застегнут на все пуговицы, сидит так ровно, словно штырь проглотил. Но под ледяными глазами залегли темные тени. Стоит нам встретиться взглядами, как его пальцы напрягаются, и ручка чашки в его руках жалобно хрустит.
Шадхар медленно наклоняет голову в уважительном отстраненном приветствии. Что? Снова?
— Доброе утро, неара Торн, — сухо произносит Кайан.
Я усмехаюсь и делаю книксен. В его взгляде вспыхивает раздражение, но тут же гаснет.
— И вам не хворать, господин шадхар. Хорошо ли вам спалось? И ждать ли к завтраку Рейнара?
Мгновение тишины, в котором слышно только бульканье в котелке. Воздух на кухне звенит от напряжения. Марта, стоящая у раскаленной плиты, замирает.
— Ноар де Вольф уехал по делам в Гримспорт, — обдавая холодом, говорит шадхар. — Но я собирался написать ему. Непременно упомяну, что вы о нем спрашивали. Добавить, что уже соскучились?
Марта хмыкает, но предпочитает промолчать, лишь активнее начиная мешать кашу в котелке.
— Непременно, — отвечаю я. — Передайте, что без него в особняке наступает ледниковый период.
Кайан просто смотрит на меня. Не мигая. Но так, что по спине прокатывается волна жара. Марта с тяжелым вздохом ставит передо мной фарфоровую чашку, над которой поднимается сладкий, уютный пар.
Шадхар бросает на мою чашку взгляд и морщится, когда я демонстративно тянусь к молочнику и лью густые сливки в кофе. Чернота напитка тут же рассеивается, сменяясь приятным миндальным цветом.
Затем я от души добавляю сахар и старательно размешиваю его, постукивая ложечкой по стенкам чашки.
— Тысяча извинений! — произношу я, припоминая старый анекдот, и натянуто улыбаюсь.
Я жду от Кайана хоть какого-то комментария, хотя бы вредного. Но он молчит. Допивает последний глоток своего черного кофе и поднимается из-за стола.
— Доброго дня, неара Торн, — кивает он мне. — Буду в кабинете.
Он чеканным шагом покидает кухню. Я провожаю взглядом его широкую спину и только потом с шумом выдыхаю.
— Может, он злой из-за того, что пьет эту противную горечь? — с тихим хлопком на столе появляется Бродяга и заглядывает в чашку шадхара.
— Нет, скорее, его организм просто отторгает что-то, что может принести хоть каплю удовольствия, — фыркаю я.
— Ну не знаю, — тянет енот. — Мою комнату-то он не отторгает. А мне, знаешь ли, она приносила удовольствие.
Кто про что, а шелудивый про баню.
— Да погоди ты немного, — успокаиваю я Бродягу. — Вот закончит он свое дело, так и уедет. Вернешься в свою спальню.
— О… Если он полезет в ту дыру, где мы вчера были… Он вообще отсюда не уедет, — отмахивает зверек. — Не сможет.
— Вчера? А что вчера было? — напрягаюсь я.
— Да… — енот чешет лапкой затылок. — Мы ездили к месту, где я родился. Они сказали, что это важно.
Он может не договаривать. Если они ездили к разлому, я удивлена, что Кайан вообще ноги передвигает: я же видела, как он реагирует на эфиролиты. А там концентрация эфира вообще запредельная.
Что же с ним такое? Как будто его организм просто отторгает магию, но я не могу понять, из-за чего. А пока не пойму, так и буду снимать только проявления, а не причину.
— Кстати, про комнату, — замечает Марта. — Я сейчас иду к вам убираться. Не согласитесь ли подняться со мной? Я хотела бы кое-что уточнить.
— Да, конечно, — быстро соглашаюсь я.
Все же мне хочется понять, почему окно было открыто. Крауг? Кто-то другой? А зачем? Кто-то хотел что-то скрыть или спрятать? Вопросы роятся быстрее, чем я успеваю их формулировать.
В комнате очень прохладно, хоть и не северный полюс, как было до этого. Все же дом уже прогрелся, и тут хотя бы можно находиться и не стучать зубами. Первым делом Марта разжигает камин, а я осматриваюсь, с чего начать и как лучше действовать.
— Давай начнем с того, что постараемся натянуть прямо в комнате веревки, и что можно, развесим, — предлагаю я.
Марта сначала хмурится, а потом соглашается с моей идеей и приносит крепкую бечевку. Мы натягиваем ее между стенами, цепляя за настенные канделябры, столбики кровати и даже гвозди для картин.
Марта снимает тяжелые шторы и балдахин, я перебираю постель и платья. Веревок не хватает, поэтому мы используем другие возможности, чтобы повесить. Что-то Марта относит к себе, чтобы потом постирать.
Наконец, я добираюсь до того угла около окон, где любила сидеть и вышивать Элис — у окон больше всего света. Вышивка, шаль, даже нитки… Все лежит так, будто она резко все бросила.
Да, пришли за ней внезапно, но я не помню спешки. Я вообще все помню очень сумбурно.
Я делаю шаг, обходя вышивальный столик, и вдруг под пяткой слышится мерзкий, отчетливый стеклянный хруст.
На старом паркете лежат осколки крошечного пузырька из темного стекла. Из-за того, что я раздавила его, из-под осколков мгновенно поднимается запах.
Густой. Приторно-удушливый. Перехватывает дыхание. Реальность перед глазами внезапно дает трещину. Накатывает внезапное воспоминание.
Мне душно. Воздух превращается в густой, тягучий кисель. Мир внезапно кренится.
Дышать. Срочно нужен воздух! Много воздуха.
Меня ведет, но я кидаюсь к окну, нащупываю щеколду. Ломая ногти, открываю ее и распахиваю створки настежь.
В лицо тут же бьет ледяной ветер, оседает солеными брызгами на коже, а в голове постепенно проясняется. Я жадно глотаю воздух, вцепившись пальцами в подоконник и дрожа всем телом.
— Элис! Что с вами?! — Марта бросается ко мне, перехватывает поперек туловища и оттаскивает от окна, несмотря на все мое сопротивление. — Что это вам такое дурное в голову пришло-то?
Я опускаюсь на пол, прислоняюсь к стене под окном, запрокидываю голову и пытаюсь отдышаться. В ушах звенит, но я понимаю, что это не мои чувства — это воспоминания Элис. То, что она ощущала перед тем, как ее забрали.
— Окно… — бормочу я. — Окно Элис сама открыла. Душно ей стало, в голове помутилось. От этого… Это не то, что Элис обычно пила.
Я указываю пальцем на пузырек, который Марта тут же тянется поднять. Я ее останавливаю за рукав.
— Не надо. Позови шадхара, пусть он сам осмотрит все. Со мной все хорошо, это просто воспоминание. Иди.
Экономка неуверенно смотрит на меня, но все же слушается и исчезает в коридоре. Я же остаюсь на холодном полу, стараясь не двигаться, потому что мир все еще продолжает качаться.
В коридоре раздаются быстрые уверенные шаги, а потом в комнату влетает шадхар. Мне кажется, на его пальцах поблескивает какое-то плетение. Но как только Кайан видит меня, оно исчезает.
Он подхватывает меня на руки и осторожно переносит на диван. Его большой палец успокаивающе гладит мой бок. Это мимолетное действие важнее слов и так сильно противоречит холоду, которым обдал меня с утра шадхар.
Кайан укрывает своим камзолом и скользит по мне взглядом, в котором бушует смесь ярости и волнения.
— Все в порядке, — повторяю я то же самое шадхару. — Я наступила на пузырек и вспомнила то, что забыла.
— И из-за этого вы решили выброситься из окна?
— Да с чего вы взяли? — усмехаюсь я, но получается как-то слабо. — Не собиралась я этого делать. Мне просто стало душно.
По взгляду шадхара понятно, что он не особо верит, но сейчас не хочет спорить.
— Где пузырек?
— Вот он, ноар Рад’Исент, — Марта показывает, но сама не поднимает.
Кайан присаживается рядом с уликой и накрывает пузырек плетением.
— Так что вы вспомнили, неара Торн? — спрашивает шадхар.
— С того момента, как умерла мама, я спала очень плохо и беспокойно, — рассказываю я. — И поэтому пила капли сонной лозы.
— Сами готовили? — Кайан поворачивается ко мне.
— Что? — я удивленно вскидываю брови. — А, нет! Конечно, нет!
— Почему “конечно”? Мне кажется, вы вполне могли бы справиться с ним, учитывая, с какой легкостью сделали мазь для Марты и отвар для меня, — возражает шадхар.
И, черт возьми, он прав. Он все чаще ловит меня на каких-то несоответствиях, а мне все сложнее придумывать оправдания.
— Я была не в себе, — вру я. — Поэтому мне привозили капли из города от местного аптекаря.
Кайан поднимает с пола пузырек, обернутый в толстый слой фиолетового плетения, и прячет его в карман.
— Так там есть аптекарь? Странно, что вашей матери еще удавалось продавать там лекарства, — говорит шадхар.
— Она делала редкие и сложные вещи, — отвечаю я, точно зная, что права. — Вы же сами видели, что у нее были нечастые, но недешевые заказы.
— За которые тем не менее платили хорошо если треть стоимости, — усмехается Кайан. — И ведь не простой женщине — графине.
Я сжимаю платье пальцами и чуть ли не скриплю зубами.
— Если вы хотите указать на то, как она низко пала для своего статуса, и на то, что репутация семьи Торн загублена, вспомните про моего отчима, который растоптал гордость моей матери! — выпаливаю я.
Кайан замолкает, словно не ожидал от меня этой отповеди. Он откашливается и качает головой.
— Неара Торн, — вздыхает он, — лично мне глубоко плевать на титулы и регалии. Я считаю, что высокомерие и малодушие портят репутацию в разы сильнее, чем честный труд. Я всего лишь хотел намекнуть вам, что если вы планируете продавать ваши лекарства в городе, как вы мне уже не раз говорили, то вам нужно быть готовой к тому, что легко не будет.
— Отвоевывать свое место под солнцем никогда не бывает просто, — замечаю я. — А если возвращаться к тому пузырьку, то я скажу вам так. Я пила капли каждый день. В определенное время. И в тот день тоже выпила привычную дозу. Но мне показался запах слишком резким и приторным. Понимание, что что-то не так пришло чуть позже, когда мне стало нестерпимо душно.
Меня снова передергивает от слишком яркого воспоминания, но я определенно уже начинаю приходить в себя.
— А потом все как будто происходило во сне, — говорю я. — Я не возражала, не сопротивлялась, когда появились стражи и обвинили меня. В себя я пришла уже на заседании. Ну а что было дальше — вы и так знаете.
Кайан молчит и спускает с пальцев еще одно плетение. Я замечаю, как он морщится и на миг задерживает дыхание. Все вокруг покрывается мелкой оранжевой сеткой, которая гаснет через долю секунды.
— Что ж… В комнате действительно не было никаких магических воздействий, — делает вывод он. — А содержимое пузырька надо проверить.
— Может, это сделать мне? — предлагаю я.
— И вы думаете, что ваши выводы учтет суд? — он смотрит на меня, а мне остается только покачать головой. — Поэтому я отправлю доверенным людям в город. Анализ будет через несколько дней. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что стоит быть осторожной?
И что-то в его голосе неуловимо меняется. Он не требует, не запрещает, не наказывает. И даже не просит. Я чувствую, что это его искреннее желание, не связанное с наказанием или жаждой контроля. Это потребность в моей безопасности.
— Конечно, ноар Рад’Исент. Я очень постараюсь.
— Кстати, кажется, после возвращения вы перестали пить эти капли?
Глава 32
Ищейка остается ищейкой. Всегда.
— Считайте это следствием отсутствия Крауга рядом, — произношу я. — Без него мне спокойнее.
Кайан долго и внимательно смотрит, кажется, хочет что-то спросить, но только хмыкает и уходит.
“И что это было?” — проносится в моей голове, когда за шадхаром захлопывается дверь.
— Так вот, что произошло с моей Элис, — хриплый голос выводит меня из задумчивости.
Марта, бледная как мел, сидит на кровати и прижимает к груди вышивку Элис. Работу, которая уже никогда не будет закончена. На щеках экономки блестят полоски от слез, а губы трясутся.
— Прости, — я присаживаюсь с ней рядом и приобнимаю. — Мне очень жаль.
Плохое здоровье, нервное истощение и непонятные капли от Крауга — вот причина того, что Элис больше нет.
Сухая ладонь накрывает мою руку и сжимает легонько пальцы.
— По крайней мере, я теперь знаю, как все было, — вздыхает Марта. — Но… Что это мы сидим? Лучшее успокоение — в работе.
И тут я с ней согласна. Мы продолжаем уборку, а в моих мыслях снова и снова крутится воспоминание, как Кайан использовал магию. Если учесть, что вчера он побывал рядом с местом добычи диких эфиролитов, вечером его ждет сильный приступ мигрени.
Даже сейчас я же заметила, как он сжал челюсти и ненадолго прикрыл глаза. Он научился скрывать боль, но, похоже, не ото всех.
Когда все основное в комнате уже разобрано, я оставляю Марту заканчивать, а сама ухожу в лабораторию. По моим прикидкам даже без обеда я закончу только к позднему вечеру. Но оно того точно стоит.
В кабинете на столе лежат разбросанные бумаги, письмо от отчима и пара сломанных перьев. Рядом стоит пустой вчерашний пузырек из-под моего отвара. Пустой.
Не похоже на его обычный порядок во всем. Спешил? Сбежать или разобраться в деле? Впрочем, неважно. Мне надо сосредоточиться на своей цели.
Отвар коры ивы — это прекрасно. Но салицином одним теперь можно не ограничиваться. Сделаем спиртовой экстракт мяты и сонной лозы, и получим уже препарат комбинированного действия. То, что надо при мигрени.
Уже привычно измельчаю кору и ставлю делать из нее отвар. В воду салицин экстрагируется лучше. А вот дальше — уже работа с моим вчерашним успехом. И нет, не с соблазнением Кайана. Оно как раз прошло неудачно.
И вот о чем я опять думаю?
Теперь у меня есть чистый спирт — и хорошие перспективы. Я отмеряю мяту и сонную лозу и измельчаю их почти в пыль, так что пальцы начинают болеть от усилий. Но это важно для хорошей экстракции.
Смешиваю, заливаю спиртом так, чтобы он покрывал сырье где-то на два пальца. Закрываю крышкой, заматываю промасленной бумагой и сверху заливаю еще воском. Не супер-надежно, но в условиях лаборатории, пожалуй, лучшее, что я могу себе позволить.
— Бенджи! — зову я паренька, заглядывая в оранжерею. — Мне нужна твоя помощь.
— Госпожа Элис? — он появляется откуда-то из глубины и удивленно смотрит на меня. — Воздуховод я прочистил. Так, представляете, гнездо было…
Он неловко чешет затылок. Волосы растрепаны, а на щеке — полоса сажи.
— Какой же ты молодец, — улыбаюсь я. — Но мне тут очень нужна твоя помощь.
Уши Бенджи становятся красными, а на лице появляется довольство. Он приосанивается, одергивает рубаху, при этом у него из руки вылетает молоток. Парень пытается его поймать, тот крутится, отскакивает несколько раз от пальцев и в итоге приземляется в одну из пустых кадок.
Я прикрываю рот, пытаясь сдержать улыбку. Бенджи расстроенно вздыхает и лезет за инструментом в кадку.
— О… Хозяйка, и тут вентиль, — бурчит он. — Таких по всей оранжерее несколько штук. Трубы есть, воды нет. Видит Хранительница, я бы попробовал починить, да не понимаю ничего.
Точно… Мать Элис же писала про систему полива.
— Шадхар придет — спроси его, не видел ли он среди документов планы оранжереи, — говорю я.
— Так он это… Что-то недолюбливает меня, — Бенджи снова чешет в затылке и косится на вилы, пристроенные у дальней стены, а потом на камзол, который я, оказывается, все еще не сняла. — Может, вы спросите.
Я усмехаюсь.
— Нет, Бенджи, лучше ты. У нас с ним… Кхм… Мировоззренческие разногласия, — замечаю я и протягиваю пареньку свой платок. — Держи, вытри щеку.
Я объясняю ему устройство песчаной бани, и мы пристраиваем металлический ящик на место куба, чтобы можно было разжечь под ним огонь.
— Хорошо, — киваю я, устанавливая в песок банку с запаянной крышкой. — Теперь надо несильный огонь, а дальше я сама. Запомни, чтобы потом мне не приходилось тебе объяснять каждый раз. Будешь моим помощником.
Он так и не оттер сажу со щеки, поэтому я забираю из его рук платок и вытираю сама.
— Х-хорошо, госпожа, — заикается он, глядя на меня и, кажется, перестав дышать.
Присутствие Кайана я чувствую затылком. Это не злость, как было с Рейнаром и не раздражение, как с подаренным мне цветком. Это лед, пробирающийся под кожу.
— З-зовите меня, если я понадоблюсь, — бормочет Бенджи и ретируется в оранжерею.
Я поворачиваюсь к шадхару, сжимая пальцами ни в чем не повинный платок. На него же опускается и взгляд Кайана, а затем скользит по моему телу, плотно укутанному в его собственную одежду. Я вижу, как напрягаются мышцы на его скулах, когда грудная клетка тяжело вздымается от сдерживаемого дыхания.
— Я отправил запрос в город, — сухо произносит он. — К тем людям, кому я доверяю.
Людям. Не арканам. Занимательно.
— Магически? — зачем-то спрашиваю я.
— Без магии нам пришлось бы ждать не меньше десяти дней, — отвечает он. — Я не думаю, что мы можем себе это позволить.
— Это… — я начинаю снимать камзол.
— У вас все еще дрожат руки, неара Торн, — замечает Кайан. — Согреетесь — вернете.
Он уходит за стол, а я прижимаю кулаки к столу. Да… Дрожат. Только, черт возьми, не из-за того, что мне холодно. Это ты так на меня действуешь, проклятый шадхар.
Спирт начинает нагреваться и немного подтравливает под крышкой. Появляется чуть сладковатый алкогольный аромат. Надо же, а вчера я его и не заметила. Зато сегодня хорошо чувствую — наверное, потому что тянет в вытяжку сильнее, воздух свежее. Лучше б вчера так было.
Я дополнительно обматываю горлышко тканью и еще встряхиваю, чтобы процесс экстракции шел равномернее. Руки работают. Мысли переключаются на вытяжки. Дышать становится чуть легче и спокойнее.
В этот раз выпариваю отвар ивы сильнее, отжимаю, заливаю снова, повторяю. Отжимаю, упариваю до густой массы. Ее уже смешиваю с отжатым под прессом экстрактом мяты и сонной лозы. В финале довожу до нужного процента спирта и переливаю в темный флакон — спиртовые настойки не любят свет.
Мою посуду, гашу весь огонь, оставляю за собой стол чистым. В общем, старательно оттягиваю момент разговора с шадхаром. Было бы хорошо просто, как в прошлый раз, оставить ему лекарство на столе и уйти, но он все еще сидит за столом и работает.
Я беру лампу в одну руку, флакон — в другую. Выхожу в кабинет.
— По столовой ложке. Три раза в день. И не геройствовать с магией, — стукнув стеклянным донышком по столу чеканю я.
Кайан отрывается от документов и поднимает голову. Он смотрит на флакон, потом медленно переводит взгляд на меня. Чуть морщится, глядя на лампу, поэтому я ее убираю чуть в сторону.
— Вы теперь мне приказываете? — голос ровный, но с едва заметной хрипотцой.
— Только инструктирую, — отвечаю я.
— Очередная противная штука? — усмехается шадхар.
— Не хуже той, что вы пьете по утрам, — парирую я. — Вы говорите, что хотите добиться правды. Но чего вы добьетесь, геройствуя и не заботясь о себе?
Я не дожидаюсь ответа и покидаю кабинет.
С того вечера в доме устанавливается шаткое равновесие, словно мы с шадхаром встали на два разных конца качающейся доски и пытаемся балансировать. Стоит одному из нас сдвинуться — все сломается.
Я с головой ухожу в работу. Чищу, перегоняю, смешиваю, отмеряю. Работа спасает от навязчивых мыслей. Все рецепты матери Элис я структурирую и привожу к строгим пропорциям. Готовлю заживляющие и согревающие мази, настойки от кашля и лихорадки, успокаивающие капли… Я делаю все, чтобы меньше пересекаться с шадхаром.
Он поступает ровно так же. Сидит часами над какими-то документами — кажется, он уже перебрал все, что было в доме, и теперь занимается какими-то другими бумагами. Результат анализа пузырька из комнаты Элис действительно пришел быстро, буквально за пару дней. Там действительно было успокоительное, которое принимала девушка.
Но… Крауг не стал искать новый способ. Он просто добавил к привычному успокоительному то, что уже однажды работало на него — вытяжку из наперстянки.
Отсюда и мигрень с аурой, и тяжесть в голове в первые моменты, когда я оказалась в этом теле. Сердце бедной Элис не выдержало. Об этом отравлении никто бы и не узнал, не очутись там я, не возьмись Кайан за это дело.
И, кажется, после этого отчета Кайан с еще большим усердием хватается за расследование. Но все же иногда он выходит из-за стола: проверить что-то на территории поместья или помочь Бенджи. Иногда магией, иногда просто закатав рукава своей сорочки и не боясь испачкать руки.
Он молча берет тяжеленные балки, которые Бенджи даже оторвать от земли не может, и играючи ставит их на место. Наблюдать за тем, как перекатываются мышцы на его спине и руках — особое, запретное удовольствие, за которое я мысленно бью себя по рукам.
Со мной же Кайан общается исключительно по делу и порой создается впечатление, что даже смотрит сквозь меня. Но я-то замечаю, что тени под его глазами стали светлее, а между бровей больше не залегает глубокая складка. Он меньше хмурится, реже трет переносицу. А один раз я даже застаю его дремлющим прямо в кресле. Значит, и спать лучше стал.
Рейнар появляется время от времени. Он привозит стекло, доски, какие-то гвозди и даже порой присоединяется к Кайану с Бенджи, говоря, что ему доставляет особое удовольствие наблюдать за главным шадхаром в “диких условиях”.
Де Вольф продолжает флиртовать со мной, сыплет комплиментами, но на его лице все чаще мелькает сосредоточенное выражение. Это беспокоит меня гораздо больше, чем его провокации. Я так и не поняла, чем же занимается на самом деле де Вольф, а сам он не спешит этой информацией делиться. Только все больше у меня складывается впечатление, что его должность вряд ли намного проще, чем должность главного шадхара страны.
Марта связывает нас всех воедино. Она кормит, топит камины, замечает каждую мелочь и время от времени роняет одну фразу, которая прибивает любой спор к самой сути. А Бродяга время от времени является с “гениальными” предложениями.
— Знаешь, — как-то заявляет он, уплетая кусок сыра, сидя на шкафу в моей лаборатории, — глянь, как наш шадхар лихо таскает бревна. Может, запряжем его вместо Оникса в плуг? Вспашем поле за домом, посадим тебе ромашки. Практично же!
А аж закашливаюсь от такого предложения. Учитывая, что Кайан сидит в кабинете, это точно не должно было ускользнуть от его слуха.
— Ты хорошо подумал? — спрашиваю я, стараясь не оборачиваться, чтобы он не увидел, как меня пробивает на смех.
— А то! Долго наблюдал и анализировал. Скажи же, что я гений?
— Значит, скоро у неары Торн появится отличный гениальный воротник, — доносится из кабинета.
Бродяга замирает, роняет сыр и в мгновение ока исчезает. До меня доносится приглушенный смех шадхара. Удивительно, но он, кажется, начал привыкать к этому пушистому безобразнику.
Восстановление оранжереи идет ударными темпами. Крыша оказывается готова уже на четвертый день. Бенджи огораживает наименее пострадавшую часть оранжереи, и мы вместе переносим растения из кабинета.
Бенджи таскает самые тяжелые кадки, а я трачу почти весь оставшийся день на то, чтобы часть растений пересадить, а часть расставить так, чтобы создать оптимальные условия. Единственное, в чем мы так и не продвинулись — это система полива. Бенджи спрашивал Кайана про план, но тот сказал, что не видел.
Мы видим трубы, но не видим, как попасть туда, куда они уходят. Потому и воду приходится таскать самим. Поэтому после такого трудового дня я обнаруживаю, что все тело ноет, под ногтями грязь, которую придется долго вычищать щеточкой. Но зато и удовлетворение от приятной работы можно почувствовать в полной мере.
— Все прекрасно, — с улыбкой говорю я Бенджи. — Но я бы душу сейчас продала за хорошую горячую ванну.
— Вам… наносить воды? — спрашивает парнишка.
А сам тоже уже умотался так, что если ляжет, отрубится моментально.
— Нет, Бенджи, — качаю я головой. — Завтра много работы, а силы восполнять надо. Иди отдыхай, я справлюсь.
Парень кивает и выходит из оранжереи сразу на улицу. Как раз там, где я первый раз в нее зашла. Главное, что теперь это безопасно. Я же иду обратно к двери в кабинет, однако замираю, едва приоткрыв ее.
Через щель до меня доносится разговор Кайана и Рейнара. Они говорят вполголоса, у меня с трудом получается разбирать слова, но я сосредотачиваюсь, чтобы услышать как можно больше.
— …снял двоих у северных сигналок, — жестко произносит шадхар. — Без опознавательных знаков.
— Живы? — скорее для заполнения паузы спрашивает Рейнар.
Кайан молчит. Это даже больше, чем ответ.
— Те же самые артефакты? — уточняет Шип. — Коготь, ты же понимаешь, что это опытные ублюдки, которые привыкли добиваться своих целей.
— Понимаю, — холодно отвечает Кайан. — Но пока я не нашел, как выйти на того, кто за Краугом. Да я, бездна бы забрала этого мерзавца, даже не нашел железного доказательства того, что он занимался контрабандой. Пока что проще все действительно скинуть на Элис, чем доказать обратное. Да, он пьянчуга и мот. Но нигде не засветился. А дом, как ты понимаешь, на Элис.