- -
- 100%
- +
Сатир
Злость во мне бурлит, словно лава в недрах вулкана. Алкоголь распаляет её, пробуждая в душе жажду сочной мести.
Дверь самой ненавистной аудитории расплывается перед глазами. Я пытаюсь сообразить, за какую из двух ручек взяться, чтобы не промахнуться.
Мозг ещё соображает, но конечности уже подводят.
Берусь посередине и попадаю с первого раза. Открываю дверь, чуть навалившись плечом, но умудряюсь устоять на ногах.
Врываюсь без приглашения и вопреки желанию любимой мамули.
В аудитории полно студентов, будущих психологов. Улыбаюсь им идиотской улыбкой. Они смотрят на меня как болванчики, пытаясь понять, что происходит.
Мне плевать на их взгляды и шепотки. У меня цель! Где же моя рыжая сука?
Прощупываю глазами каждое яркое пятно. Рыжий свитер? Рыжая блузка? Нет, моей зеленоглазой твари здесь нет.
Мать что-то объясняет у доски, чертит, не замечая прихода любимого сына.
Она старается быть лучшей преподавательницей во всём университете для своих учеников. Кукушка хренова!
Лучше бы она стала достойной матерью!
Студенты молча таращатся, боясь издавать звуки. А мне-то похрен! Я могу делать что хочу и где хочу, а ещё, с кем хочу!
Мой отец — ректор! Максимум, что мне грозит — это выговор. Да и плевать! Потрындят и заглохнут.
Мать сама дала мне карт-бланш, когда издевалась надо мной, как над пятилетним сопляком. Кто ей дал право?
— Мамуля, обрати внимание на сына, — хлопаю в ладоши, еле держась на ногах.
Дерзкий звук в тихой аудитории раздаётся оглушительным эхом.
Лови, мамуля, ответочку! Только не обляпайся!
Скалюсь, видя её напряжённую спину.
— Давай… Повернись…
Она оборачивается, опускает очки на нос и пристально изучает меня.
Как же я ненавижу этот строгий взгляд! Он, как яд кобры пробирающийся под кожу. Выжимаю из себя всю кобелиную сущность, чтобы стереть это выражение с её лица.
Пусть подавится!
Могу поклясться, что она думает, как с помощью психологического приёмчика угомонить пьяного сына.
Хрена тебе лысого!
Больше я на такое не поведусь. Да и с пьяным такие штучки не работают.
Маниакально расплываюсь в улыбке, чтобы она видела, какого монстра выпустила наружу. Осознала, что меня не остановить.
— Ты, жаба, всю жизнь мне испортила! Полюбуйся на результат своих трудов! — тычу в себя двумя руками. — Ну! Нравится? — реву, как дикий зверь, на всю аудиторию.
Горе-мамаша ни капли не смущена поведением сына. Лишь скулы заострились от явной злобы.
Студенты притихли, как крысы в мышеловке.
— Александр Тирский, выйдите из аудитории в коридор. А лучше идите домой и отоспитесь, — говорит она холодным тоном, делая вид, что я для неё пустое место.
Не получится, мамочка. Контроль утерян. Придётся играть по моим правилам!
— А я не хочу домой. Я хочу эту твою тварь, рыжую любимицу. Где она спряталась? Ау! — наклоняюсь и заглядываю под стол.
Девка, сидящая за ним, взвизгивает и подпрыгивает со стула. Чего я там не видел? Трусов бабулькиных?
— Не ори! — вставляю палец в ухо и прочищаю его от глухоты. — О, ботаничка! — доходит до меня, когда поднимаю глаза на ультразвук этой группы. — Дай очки померить, — тянусь к ней и заваливаюсь на стол.
Не знаю, как так получается, но я лечу башкой вниз и ударяюсь о пол прямо темечком. По сути, втыкаюсь башкой и переваливаюсь на спину, разложившись между партами.
Мне не больно. Вся боль внутри. В глубине сердца. Давит! Брызжет красным фонтаном!
— Какие же вы все ублюдки, — бубню себе под нос. — Учитесь, как управлять мозгами людей! — выкрикиваю посильнее, чтобы каждый слышал. — Да чтоб вы все сдохли! — смотрю в потолок, а он плывёт вместе со мной.
— Максим, помоги, — слышу строгий голос матери в сторону студента, но вставать вообще не хочется.
Такая усталость навалилась, что хочется просто отрубиться. Забыться, уйти в себя. Что угодно, лишь бы не чувствовать.
Но эти двое волокут меня куда-то. Пыхтят, но упираются.
Теперь и мозг накрывает. Всё плывёт и скачет вокруг, но только не зелёные глаза, которые мерещатся на каждом шагу.
— Пусть у тебя здесь отоспится, — командует мама, и меня кладут на мягкую поверхность.
Сопротивляться нет сил, даже язык еле шевелится.
— Отосплюсь и вернусь. Уничтожу вас обеих! — выкрикиваю, получая удовольствие от ненависти, рвущейся из меня рваными клочьями.
И наконец-то успокаиваюсь, проваливаясь в забытьё.
————————
Дорогие читатели, рада приветствовать вас в новинке!
Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять.
Ставьте лайк, на главной странице книги, мне будет очень приятно.
Приходите в мой ТГ канал, ссылка находится во вкладке "Обо мне". Всех обняла)
2 глава
Сатир
— Цыпа‑цыпа‑цыпа… — зову на весь коридор рыжую суку.
Она проходит мимо, задрав красивый нос, и даже не реагирует.
Длинные волосы блестят в свете солнечных лучей, пробивающихся через стекло, притягивая мой голодный взгляд.
Зря ты так. Я люблю непослушных девочек ломать. Как ломали меня. В крошево разодрав всё нутро.
— Сатир, не надо, — осекает меня Поэт, хватая за локоть.
Друг, как обычно, вносит свою лепту.
А не хрен меня учить. Научили уже, да так, что жизнь адом показалась.
— Не встревай! — угрожающе рычу на него, дергая рукой.
Меня уже не остановить. Я, как бык на красную тряпку, бегу. Стоит ей только появиться в универе. Стоит только пройти мимо.
А все вокруг ожидают трешачка. Который я им с огромным удовольствием подкидываю, как дрова в топку.
Испытываю нереальное удовольствие втаптывая её гордость в грязь. Прогибая осанку до предела. Видя при этом страх в зелени её глаз.
Страх...
Им я питаюсь, как вампир. Только так чувствую себя живым.
Коридор забит студентами, а значит — мой выход.
— Тебе уши прочистить?! — догоняю её, хватая за распущенные рыжие волосы, и тяну на себя, ощущая шёлк в руке.
Не церемонюсь! Тот Сатир потерян навсегда!
Она прогибается в шее, убийственным взглядом смотря мне в глаза.
Перед глазами её черновик, попытки оправдаться, а по коже ползёт лютый мороз. Снова и снова проживаю тот вечер, как грёбаный садист.
— Убери руки! — лицо покрывается красными пятнами, выражая её нервозное состояние.
Со временем память стирает следы плохих дней, но только не у меня. Меня заклинило! Одна и та же сцена, как на повторе. День сурка в действии.
— А если не уберу?! — как ненормальный тороплюсь надышаться грёбаным жасмином. — Что ты мне сделаешь? А? Применишь гипноз? — наклоняюсь к её уху и вкрадчиво шепчу, кайфуя от аромата. — Или у тебя в рукаве ещё тузы остались? — прикрываю глаза, наслаждаясь мимолётным теплом её кожи.
Пусть таким дебильным способом, но я добираюсь до преисподней, в которой чувствую себя живым. И мне плевать на её чувства. Она не способна на эмоции. Так пусть получает, что заслужила.
— У меня парень есть! — шипит, как змея, и, пока я в прострации от убийственной информации, отчаянно толкает меня.
Образы переплетённых тел, как удар под дых. Зря она это сказала. Из меня все черти лезут разом.
Я отлетаю от неё, но успеваю схватить за локоть:
— Чо ты лечишь?! — рычу от ярости ей в губы, рассматривая их как самое порочное лакомство. Не верю! Не могла она так быстро сориентироваться. Или могла? — Вот ты сука! Сразу на двух членах прыгала, тварь! — срываю на неё всё, что рвётся из меня.
Никак не въезжаю, когда успела? Она неделю в больничке провалялась с пневмонией, ещё неделю долечивалась дома. Неужели в больнице успела кого‑то зацепить своими психологическими приёмами?
— Хоть бы на трёх. Тебя это не должно волновать! — из зелени глаз летят искры, белки блестят от ненависти.
А я готов придушить её. Взять за хрупкую шею рукой, сдавить, чтобы почувствовать бешеный пульс и горячую плоть.
Моя она игрушка! Моя! Точка!
Но моя публика жаждет зрелищ. И я втаптываю её репутацию до нуля, чтобы никто к ней не подходил, чтобы считали прокажённой.
— Хм, — принимаю расслабленную позу, но руку сжимаю до боли. — Прикинь, волнует! Придётся провериться, анализы сдать. Вдруг ты заразная! — натягиваю гордую ухмылку, хотя внутри черти сжигают меня в пепел.
Мне тут же прилетает смачная пощёчина. Щека горит, но мы продолжаем стоять и буравить друг друга жалящим взглядом.
Я эти глаза ненавижу, но не смотреть в них не могу. Я в них погибаю и снова воскрешаю, превращаясь в ублюдка без рода и племени.
От нас пышет яростью, агонией и диким возбуждением.
Поднимаю руку, расширяя пальцы как можно шире, напряжённо сжимаю их в ледяной кулак. Костяшки белеют, пальцы немеют от удерживаемой ярости.
Рыжая только выше задирает свой нос, кидая мне вызов непреклонным характером.
Кулак врезается в стену возле её лица, но она нисколько не испугана. Держит марку, как элитная дрянь. И это заводит так, что ширинка трещит по швам.
Член решает жить своей жизнью и дико хочет наказать эту зарвавшуюся дрянь. Чтобы помнила, кто здесь биг‑босс.
— Чего ты ждёшь? Ну же! Ударь! — кричит мне в лицо, тяжело дыша. — Может, тогда я смогу выдохнуть. Ударь! — продолжает провоцировать.
Зря она так. Карт‑бланш в моих руках. И я ударю. Ударю! Но по‑другому. Так, как она не ожидает.
Вокруг нас собралась толпа зевак. Телефоны облепили со всех сторон, снимая нашу перепалку.
Меня бесит всё. Из меня рвётся зверьё, дикое, бешеное, в котором отсутствует разум. Пру на одних первобытных инстинктах.
— Свалили все! Галопом! — рву глотку на толпу.
Они разбегаются за секунду, лишь Поэт стоит неподалёку, наблюдая за тем, чтобы я не перешёл грань.
— Я не буду пачкать руки о такую тварь, как ты! — последний раз набираю полные лёгкие жасмина и толкаю её от себя, отпуская рыжие волосы.
Она почти падает, но в последний момент удерживается на ногах. Обидно, но не критично.
У неё будет ещё время содрать колени в кровь, принимая в рот мой член. Неизбежность такова.
Теперь рыжая — девочка для битья и отсоса. На большее не тянет.
Стою спиной к ней, дожидаясь, что свалит быстро, не раздумывая.
Тянет, сука! Не могу себя контролировать. И простить не могу. Ненавижу до безумия, до бешенства во всём теле. Готов придушить её в приступе ярости. Чтобы никому не досталась. Чтобы я забыл её раз и навсегда!
— Сатир, пойдём сегодня в клубешник сгоняем, — предлагает притихший Поэт. — Расслабимся, девочек снимем.
Отвращение пробивает грудину, стоит только подумать о чужих касаниях. Но я должен! Должен пересилить себя и снять напряжение, иначе разнесёт не только меня, а всё окружение взрывной волной.
Если бы не друг, мне бы даже жить негде было. И он терпит мои срывы. А я продолжаю отрываться на славу.
3 глава
Ника
В очередной раз убежать от разгневанного Сатира получилось, но чего мне это стоило… Каждая мышца болит, будто я пробежала не пару коридоров, а марафон сквозь колючие заросли.
После возвращения с больничного я ожидала чего угодно, но только не такой слепой, животной агрессии.
Я вижу в глазах, которые ещё совсем недавно смотрели на меня с нежностью, лютую ненависть. Понимаю, что не простит. Знаю, что сама во всём виновата. Но и принимать такое поведение не собираюсь, хотя внутри всё сжимается от боли и стыда.
Спрятавшись в туалете, пытаюсь прийти в себя. Дышу глубоко, считаю до десяти, но плохо получается, потому что студенты, заходящие покурить, смакуют моё унижение.
Их шёпот режет слух, как стекло:
— Ты видела, как Сатир эту рыжую?
— Так ей и надо!
— А чо случилось?
— Не знаю, все молчат. Но её никому не жалко. Значит, сама дел натворила.
— А если нет? Если Сатир просто издевается над ней?
К сожалению, не просто. Но в любом случае это неправильно. Хотя кому говорить о правильности поступков? Не мне точно.
Ехидные голоса только добивают меня. На ненавистные взгляды я стараюсь не обращать внимания, но пересекаться с Сатиром не имею никакого желания. Даже мельком, даже случайно.
Слезы медленно текут по щекам, оставляя горячие дорожки. Дожидаюсь, когда остаюсь одна, и выхожу из кабинки.
В зеркало на меня смотрит панда. Размазанная тушь, красные глаза, опухшее лицо. Приходится смыть всё это безобразие, потратив драгоценные минуты начавшейся пары.
Время, которое я могла бы потратить на учёбу — ту самую учёбу, что всегда была для меня опорой и смыслом.
Из‑за проблем, которые я создала сама себе, учёба отошла на второй план. А я не привыкла отставать. Всегда во всём стремлюсь быть лучшей.
И сейчас чувствую, как эта планка рушится, как будто я падаю куда‑то в пропасть, откуда не видно света.
Выхожу из женского туалета, а на меня летит Ярик Стрельцов, лучший нападающий нашей футбольной команды.
Почти сшибает с ног, но успевает меня подхватить за талию, прижимая к себе. За ним гонится их вратарь, и я понимаю, что меня сейчас зашибут. Но Ярик успевает меня отпустить и закрыться в женском туалете.
Всё происходит настолько быстро, что я не успеваю сообразить, что происходит. Мир вокруг будто замедляется, а потом резко ускоряется. А я уже стою, прижавшись к стене, с колотящимся сердцем.
— Открывай, чепушило! — стучит в дверь Максим.
— Не догнал — проиграл! — ржёт с другой стороны двери Ярик.
— Нихрена! Моя победа, нехрен прятаться. А ты чо вылупилась? — обращает внимание на меня, стоящую столбом.
— Тебя не спросила, — отвечаю тем же раздражённым тоном.
Разворачиваюсь и ухожу. Футболисты… Они же безмозговые, только и знают, что за мячиком бегать по полю. Ай‑кью ниже среднего, одним словом — быдло.
Но почему-то именно сейчас их смех кажется мне особенно громким, особенно издевательским.
Тихо проскальзываю в аудиторию, пока педагог что‑то чертит на доске. Сокурсники начинают перешёптываться. Я чувствую эти взгляды спиной, кожей, каждой клеткой тела. Видимо, все видели мой очередной позор.
Настроение совсем скатывается к нулю. К какому‑то чёрному, вязкому нулю, в котором нет ни света, ни надежды.
Опускаю глаза в планшет и чувствую себя ущербной. Никогда такой не была. А сейчас мне кажется, что я скатилась ниже плинтуса, и что дальше будет только хуже.
На телефон приходит сообщение:
«Зайди ко мне после пар».
Только этого мне не хватало! Ладони потеют, в горле пересыхает.
Ладно, посмотрим, что она на этот раз придумала.
После третьей пары к нам в аудиторию заглянул Ярик, провёл глазами по одногруппникам и остановился на мне.
Расправил плечи, как это полагается у самцов в животном мире, задрал подбородок повыше и двинулся в мою сторону.
Я делала вид, что не замечаю его, но когда он встал передо мной, пришлось поднять голову, так как его массивная тушка создавала мощную тень, закрывая мне весь обзор.
— Хотел извиниться, — прыгает филейной частью на стол, тот прогибается под весом Ярика.
— За что? — пытаюсь понять его мотивы, но в голове только гул и пустота.
Пожимает плечами, протягивает руку к моему лицу и хочет поймать локон волос, но я успеваю дёрнуться назад, строго смотря на Яра.
Он делает вид, что ничего не произошло, но бровь подлетает, показывая, что он удивлён.
— Я тебя чуть не сшиб. Может, могу как‑то загладить свою вину? — включает всё своё обаяние.
Он, конечно, симпатичный парень. Спортивная фигура, голубые глаза, шикарный блондин с невероятной харизмой. Но не моё.
Не могу я сейчас даже смотреть на других парней, не то что принимать ухаживания. Внутри всё будто замёрзло, покрылось коркой льда, и нет сил оттаять.
— Спасибо, ничего страшного не произошло, так что не беспокойся, — отмахиваюсь от него, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Случайно оборачиваюсь, а может, и нет, просто затылок так страшно заныл, будто его кто‑то сверлит без тормозов.
Конечно, как я могла забыть про девочек, поклоняющихся нашей футбольной команде, а точнее, двум друзьям: Яру и Максиму.
Это точно не моя война, мне бы на своём боевом поле навести порядок, но, кажется, меня уже вписали во враги. Фанатки футболистов смотрят на меня так, будто я украла у них что‑то ценное.
Поворачиваюсь к Яру, в надежде, что он свалит и не будет добивать мою репутацию до самого дна.
— Ты же понимаешь, что не уйду. Соглашайся, — берёт мою ручку и вертит в руках, не отрывая взгляда от моего лица.
— Яр, посмотри, сколько желающих, — жестом руки показываю за спину. — Выбирай любую.
Он наклоняется ближе, и я чувствую запах его парфюма. Свежий, морской, но сейчас он кажется мне чужим и раздражающим.
— Не хочу любую. Подумай, и Сатир отстанет. Я же так, помочь хочу.
А как же, помочь он хочет…
Усмехаюсь про себя, но улыбка выходит кривой, болезненной.
Но как вариант, чтобы мои слова о парне не были голословными, можно сделать вид, что мы вместе. Мысль холодит разум, но внутри что‑то протестует. Не хочу играть в эти игры.
— Сколько стоит твоя помощь? — включаю мозги и начинаю анализировать, но голос звучит глухо, безжизненно.
— А это мы обсудим позже, — проводит пальцем по моему носу и спрыгивает со стола.
Видимо, не все футболисты безмозговые, есть у них хитрость и ай‑кью выше среднего. Но мне бы дожить до диплома и испариться из универа, забыв обо всём. Только как подумаю, что и Сатир исчезнет, становится совсем хреново, будто кто‑то сжимает сердце в тисках.
Пары отсидела со скрипом, стараясь не высовываться. По коридору я пробегала со свистом, не дай бог попасться Сатиру под горячую руку.
Поэт, с которым, как мне казалось раньше, был хоть какой‑то коннект, сторонился меня и делал вид, что мы не знакомы.
Понятно, что он на стороне Сатира, а влезать в их дружбу я не стремлюсь. Не настолько я упоротая, чтобы ссорить друзей детства. Но от этого ещё больнее, будто меня отрезали от всего мира, оставили одну в этой холодной пустоте.
После пар направилась к Анне Петровне. Её вина в моём положении тоже была, но минимальная. Сама кашу заварила, самой и расхлёбывать.
Перед её кабинетом выдохнула всю нервозность и вошла. Она, как обычно, сидела за столом, изучала с интересом какие‑то бумаги. Но в этот раз очень быстро переключилась на мой приход, даже не заставила ждать.
— Присаживайся, — показывает рукой на стул сбоку от её стола.
Не подчиниться своему куратору, значит, прощай красный диплом. А может, что ещё похуже.
Жена ректора может многое, хотя если учесть некоторые моменты, о которых я узнала от Веры, то можно подумать, что меня Анна Петровна топить не будет.
Но сейчас я не чувствую ни надежды, ни опоры, только тяжесть, давящую на плечи.
— Начнём с главного, — высокомерный тон — это её манера общения, как защита перед студентами. — Саша ушёл из дома. В этом отчасти и моя вина, но повлиять на него можешь только ты, — давит на меня своей строгостью.
В её умозаключениях могу с ней поспорить, но не буду. Нет ни сил, ни желания, всё выжжено, будто внутри одна пепельная пустыня.
Поэтому продолжаю молча ждать, что она задумала. Каждая секунда тянется, как вечность, а тишина давит на виски тупой болью.
– Тебе это не интересно? – удивляется моему спокойствию, в голосе сквозит едкое недоумение.
Не понимаю, чего от меня нужно. Подставиться? Стать грушей для битья? В ноги ему упасть? Сатир не оценит. Он давно перестал видеть во мне человека. Только инструмент, который можно сломать и выбросить.
После того как я пыталась оправдаться, неделю в больнице провалялась. Душа болела так, будто её пропустили через мясорубку. Шрамы на сердце затянулись, но внутри всё ещё кровоточит.
И он не пожалел. Не пришёл ни разу. Ему было плевать, где я и что со мной. Ни звонка, ни сообщения. Только глухая, ледяная пустота вместо поддержки.
– Я ничем не могу вам помочь. Вы знаете, что я с самого начала была против кандидатуры вашего сына. Но вы настояли. Мало того, вы проводили свои манипуляции в обход моему желанию, — не могу я молчать, когда на меня наезжают.
Слова летят сами, наплевав на комок в горле.
Она приподнимает брови от удивления. Неужели думала, что я не узнаю? Что буду покорно молчать, глотая яд её манипуляций?
– Например? – требует ответа в ультимативной форме, голос звучит жёстко, без намёка на компромисс.
– Браслет? А жасмин? Вы же понимали, что давите на его психику, не даёте передохнуть, — вспылила я внезапно. — Как итог — одержимость. И что вы хотели? Вы думали, он примет и простит? Нет! Вы только представьте, сколько боли и ощущения предательства в нём скопилось. И это всё он вымещает на мне. На мне! — резко встаю со стула, потому что мне не о чем больше с ней разговаривать.
В груди клокочет ярость пополам с отчаянием, а руки дрожат от напряжения.
– Ты лучшая моя ученица. И только ты можешь обернуть все процессы вспять! – кидает мне в спину свои мысли, останавливая у двери.
В голосе звучит отчаянная надежда, смешанная с угрозой.
– Иначе? – смотрю на ручку двери и ожидаю приговора, чувствуя, как раздражаюсь ещё сильнее.
– Я не хочу на тебя давить. Но мне придётся, если ты не вернёшь мне сына домой, — понижает голос, и я, кажется, слышу материнскую боль.
Глухую, затаённую, но такую осязаемую. В этот момент она не властная манипуляторша, а просто мать, потерявшая ребёнка.
– Я подумаю, — тихо отвечаю и выхожу в коридор, с трудом переставляя ноги.
Сердце колотится как ненормальное, отдаваясь пульсацией в висках.
Везде я виновата. Этот груз давит на плечи, сгибает спину. Эта ситуация давит, как бетонная стена, готовая обрушиться в любой момент.
А мне хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не чувствовать...
4 глава
Ника
— И куда мы так бежим? — перехватывает меня за талию Ярик.
Будто специально поджидал у выхода из универа.
Почему он всегда появляется в самый неподходящий момент? И почему именно так — резко, неожиданно, будто хочет застать врасплох?
Мне некомфортно в его руках, будто что‑то липкое сковывает тело.
— Отпусти! — вырываюсь из цепкого захвата, поправляя белую рубашку.
— Да понял уже, — поднимает руки, будто сдаётся. — К тебе нужен подход. Ну, в принципе… — задумался он. — Я готов подождать, но недолго. Всё‑таки спортсмен, кровь кипит, — типа намекает.
Спортсмен, да. И считает, что это даёт ему какие‑то особые привилегии. Его уверенность раздражает, будто мир крутится вокруг него, а все остальные просто должны подстраиваться.
Сатир был другим.
Мысленно возвращаюсь в недавнее прошлое. И тут же себя осекаю.
Нет больше того Сатира. Я его сломала.
Тяжело признавать свои ошибки, но так и есть. Я — злодейка в нашей общей сказке с открытым финалом.
Хмуро смотрю на его красивую белозубую улыбку. Надо оно мне? Только как щит. Мне кажется, Сатира ничего и никто не остановит. Но попробовать стоит.
Сатир… Одно его имя вызывает дрожь. Если он решит поиздеваться надо мной, никакие преграды не помогут.
Но Ярик… Может, его навязчивость сейчас сыграет мне на руку? Хоть и противно это признавать.
— Довезёшь? — сама напрашиваюсь, придумав кое‑какой план.
Его улыбка становится шире, Яр даже слегка удивлён. Видимо, не было в его планах катать меня по городу.
— Да без вопросов, — выкатывает локоть, я цепляюсь за него. — Может, в кафешку? Жрать хочу после трени, а ж кишки сворачивает, — его жаргон бьёт по ушам, но что поделаешь, придётся терпеть.