- -
- 100%
- +
Золушка
Кабинет Елены Петровны, заведующей кафедрой практической психологии, всегда производил на меня странное впечатление: строгий порядок на полках, безупречная чистота и едва уловимый аромат кофе, который научный руководитель неизменно заваривала сама.
Сегодня этот привычный антураж казался особенно напряжённым. Я сжимала в руках распечатанную работу, чувствуя, как подрагивают пальцы.
Елена Петровна неторопливо надела очки, взяла листы и углубилась в чтение. Минуты тянулись мучительно долго. Я успела посидеть, посмотреть в окно и даже ответить подруге на несколько сообщений.
Наконец она отложила бумаги и подняла на меня пристальный взгляд:
— Я не могу принять это как научную работу. Здесь нет ни эмпирических данных, ни экспериментальной проверки, ни даже минимально корректной выборки. Одни рассуждения и… догадки.
Я сглотнула, но сдаваться не собиралась. Не зря же я не спала ночами и похудела на пять килограммов.
— А если я докажу вам, что через тонкие психотехники — например, методы воздействия на подсознание или техники изменения мышления и поведения — можно влюбить в себя любого? Даже того, кто обычно плохо поддаётся влиянию извне. Допустим, самовлюблённого мажора. Что мне с этого будет?
Елена Петровна откинулась на спинку кресла, скрестив руки. В её глазах мелькнул интерес, даже хитринка, но голос оставался сдержанным:
— Если ты действительно сможешь продемонстрировать воспроизводимый, научно обоснованный метод — получишь диплом высококлассного специалиста в области практической психологии. И место в моей клинике. С возможностью проводить исследования о том, как возникает взаимное притяжение между людьми, и разрабатывать методики целенаправленного изменения эмоциональных реакций.
Я не надеялась, что Елена Петровна согласится на мою затею. На самом деле, чтобы проводить такое исследование, нужны стальные нервы — и, кажется, продать душу дьяволу.
Поэтому я вспылила:
— Но это же граничит с манипуляцией!
— Граничит, — согласилась научный руководитель. — Именно поэтому так важно провести исследование строго в рамках этических норм. Нам нужны не сомнительные приёмы, а понимание механизмов. Если твой подход сработает, мы сможем помочь людям, страдающим от одиночества, или тем, кто не умеет выстраивать здоровые отношения.
Я задумалась. Передо мной открывалась перспектива, о которой я даже не смела мечтать: собственная лаборатория, возможность заниматься тем, что действительно захватывает. Но цена была высока — нужно было доказать, что гипотеза не просто красивая теория.
Во мне боролись две личности: будущий высококвалифицированный специалист и обычная девушка, которая не хочет манипулировать чужой жизнью — пусть даже такими примитивными индивидами, как мажоры.
— Я готова, — выдохнула я, когда специалист перевесил чашу весов. — Дайте мне три месяца. Я проведу эксперимент и предоставлю вам данные.
Елена Петровна кивнула, доставая из ящика стола чистый бланк договора:
— Хорошо. Два месяца. Но с двумя условиями: ты будешь вести подробный дневник исследования, фиксировать каждый шаг и каждую переменную. И никаких этических нарушений. — Она замолкла на минуту, а после посмотрела так, будто у неё созрел кровожадный план. — Испытуемым станет Тирский Александр — для чистоты эксперимента. По рукам?
— Но он же… — не успела я договорить.
— Да, именно поэтому я смогу наблюдать и видеть, как продвигается твой проект, — безапелляционно заявила Елена Петровна, слегка улыбаясь уголком губ.
Я протянула руку для рукопожатия. И в этот момент осознала: началась самая сложная и, возможно, самая важная глава в моей жизни.
———————
Вторая книга уже пишется https://litnet.com/shrt/_oMl
1 глава
Сатир
Громкие басы сотрясали стены, разноцветные прожекторы освещали лица весёлых студентов, а воздух был пропитан смесью ароматов парфюма, пота и дешёвого горячительного.
В самом эпицентре танцпола извивались женские тела, парни подкатывали, тёрлись, открыто снимая на вечер. Кто‑то отплясывал, кто‑то флиртовал, а кто‑то просто пытался удержаться на ногах.
Ну как же без Печеньки. Куда Шэр — туда и она. Они прижались друг к другу в уголке, забыв обо всём на свете. Печенька смеялась, запрокидывая голову, а Шэр нежно перебирал её пальцы, время от времени бросая на неё такие взгляды, что даже мне, закалённому любвиобильному холостяку, становилось не по себе.
— Давайте только без лобызаний. Хотя бы в сторонке. Не раздражайте, тошнит от вашей милоты, — брезгливо процедил я, разглядывая телочек, танцующих в толпе.
— Не завидуй. Хочешь, познакомлю тебя с хорошей девушкой? — Печенька, как всегда, не воспринимала мою грубость всерьёз. Она подмигнула Шэру, и тот расплылся в глупой счастливой улыбке.
В этот момент к нам подплыл Поэт — его чёрные волосы были взъерошены, а глаза горели тем жадным огнём, который появляется только после третьей рюмки текилы и удовлетворения.
— О, друзья подруги! — воскликнул он, взмахнув рукой так, что едва не опрокинул чей‑то коктейль. — Я, кажись, не зря пришёл. Музыка, веселье, танцы — в этом вихре ярких дней сердце радуется страстно…
Он закрыл глаза, словно прислушиваясь к невидимой мелодии:
— Вот та тёлочка в красном — она танцует, как строка, которую я никак не могу дописать… А вон тот гопник у бара — он словно метафора, которую я ещё не осмыслил…
«Вот же пьянь, когда успел?» — подумал я.
Я фыркнул:
— Поэт, ты опять в своём репертуаре. Может, тебе лучше написать оду о том, как не пролить свою алкашку?
Он лишь рассмеялся, запрокинул голову и сделал глоток.
Печенька захихикала, прижимаясь к Шэру:
— Он сегодня в ударе, да?
Шэр кивнул, не отрывая взгляда от её лица:
— Как и всегда. Но знаешь, в чём‑то он прав. Сегодня действительно весело и страстно.
Музыка взвыла громче, прожекторы сменили цвет, и толпа взорвалась новыми движениями. А я стоял в стороне, наблюдая за происходящим и выбирая жертву на вечер.
Та девчонка, что привлекла внимание Поэта в толпе, зацепила ярким нарядом — платье переливалось алыми и золотыми бликами, словно пламя в ночи.
Не торопясь идти в наступление, я наблюдал за плавными движениями. Она танцевала так, будто вокруг не было никого: голова слегка запрокинута, руки струились в воздухе, каждое движение — завораживающее, гипнотическое.
Лица не разглядеть, но я верю в примету: если девчонка умеет красиво двигаться, значит, в постели — огонь.
2 глава
Сатир
Басы пульсировали в груди, воздух пропитался запахом предвкушения. Прожектор на мгновение выхватил её из полумрака — тонкие пальцы скользнули по волосам, улыбка мелькнула, как вспышка на пухлых губах. Всё, что я приметил в её волнующем образе.
Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как ритм музыки отдаётся в висках. Сейчас главное — не спугнуть. Подойти так, чтобы она почувствовала моё присутствие, но не обернулась слишком рано.
Я приблизился почти вплотную — настолько, что ощутил тепло её тела, лёгкое движение воздуха от каждого её жеста.
Музыка обволакивала, диктовала правила этой немой игры. Её волосы едва коснулись моей щеки — тонкий аромат жасмина смешался с терпким запахом дорогого парфюма. Не кричащий, но уверенный, словно тихий шёпот роскоши.
Какие‑то нотки въедались в лёгкие, обволакивали, заставляли задерживать дыхание, чтобы уловить каждую грань этого цветочного букета. Сладкие, но не навязчивые оттенки переплетались с чем‑то тонким, едва уловимым, отдалённо похожим на цитрусовые.
«Не из простых», — мелькнуло в голове. Такой парфюм не купишь в первом попавшемся магазине. Он говорил о вкусе, о статусе, о привычке окружать себя только лучшим.
Каждая нота словно подчёркивала её уверенность — ту самую, что читалась в высокомерной реакции и неторопливых движениях.
Я невольно улыбнулся. Этот аромат будто создавал вокруг неё невидимый барьер, но в то же время манил преодолеть его.
На подсознательном уровне я понимал: этим вечером она точно моя. Не только потому, что я этого хотел, а потому, что она сама решит в мою пользу. И от этой мысли внутри разгоралось предвкушение, горячее и нетерпеливое.
Не видя её лица, я начал двигаться в такт. Наши тела сами находили общий ритм: полуповорот, шаг назад, плавное скольжение ладонями вдоль её тела. Рука случайно (или нет?) задела моё плечо — и по спине пробежала горячая волна.
Странные ощущения исходили от нашего танца. Вроде всё как всегда. Очередная красивая девушка на вечер, но…
Я позволил себе плотно приблизиться, чувствуя, как под тонкой тканью платья перекатываются мышцы её спины. Упругие ягодицы плавно тёрлись чуть ниже паха, возбуждая и придавая стойкости моему «характеру».
Пальцы сами нашли нужную точку — лёгкое прикосновение к рёбрам, едва заметное давление, приглашающее следовать за движением. Она откликнулась мгновенно: изгиб тела, поворот головы, едва уловимый вздох, утонувший в басах.
Я потерялся в ощущениях. Тепло нежной кожи под кончиками пальцев, прерывистое дыхание, синхронность движений, будто она знает мои предпочтения от и до.
Каждый контакт наших тел — электрический разряд, каждая пауза — натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Её ладонь скользнула по моей руке, пальцы переплелись — и это был уже не просто жаркий танец. Это прелюдия перед страстным сексом, горячим, таким же, как её кожа.
Губы потянулись к шее — попробовать на вкус, посмаковать на языке предвкушение.
Ведь наш танец — не просто контакт, это обещание. Её обещание покориться, сдаться окончательно и бесповоротно.
Её дыхание сбилось — едва заметно, но я уловил. Миг колебания, словно струна, натянутая до предела. Я почувствовал, как она замерла, всего на долю секунды, а потом…
Резкий рывок — и её локти оттолкнули меня. Не грубо, но решительно. Так отталкивают то, что уже признали опасным.
Я не успел осознать, что происходит. Только увидел, как её фигура растворяется в полумраке, прорезая толпу стремительным, целенаправленным движением.
Музыка всё ещё играла — тот же медленный, обволакивающий ритм, который ещё минуту назад звучал призывно для нас обоих. Теперь он звучал насмешкой.
Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Люди вокруг продолжали танцевать, не замечая моей внезапной пустоты. Кто‑то из парней задел плечом, но я даже не обернулся.
Я провёл рукой по шее, ещё не понимая, что произошло.
Что пошло не так? В какой момент я потерял ту цепкость, с которой легко ловил таких быстрых спортсменок?
Настрой скатился до минимума, а со спины ко мне прижималась очередная девушка, готовая на продолжение.
Тёплый полумрак пульсировал басами, размытые огни скользили по стенам, превращая всё вокруг в калейдоскоп неясных очертаний.
Её пальцы ненавязчиво скользнули по моему плечу — лёгкий, почти невесомый контакт. Не то и не так, но и этого достаточно для одной ночи.
«Не‑е‑е, я не скачусь до уровня Шэра. Не зациклюсь на сбежавшей незнакомке. Пусть она трижды красотка. Хоть я и не видел её лица. Не мой это путь».
Эти мысли проносились в голове, словно вспышки стробоскопа. Бегать за кем‑то? Играть в догонялки, где правила меняются каждый час? Никогда!
Я медленно развернулся. Её глаза в полумраке казались бесцветными, улыбка — не такой заманчивой.
Опустил глаза ниже, на два силиконовых шара. Настроение грубым скачком поднялось выше.
Улыбнулся уголком губ, взял за руку и повёл в пихабельную комнату Шершня. Ни грамма сопротивления с её стороны. Это то, что мне сейчас нужно.
3 глава
Сатир
С вечеринки я уехал раньше всех. Шэр с Печенькой всё ещё не отлипали друг от друга, словно два магнита, не способные разорвать связь.
Завидовал ли я им? Нееет!
Однообразие надоедает. Сегодня я хочу брюнетку, завтра блондинку, а послезавтра шатенку. Почему нет? Могу себе позволить.
Поэт тоже, хм. Бродил как неприкаянный, цепляясь к каждому, кто попадался на пути. Его сегодня явно перло: стихи лились рекой, перекликаясь с громкими возгласами и звоном стакана.
Видно было — горячительное только подстёгивало его словесный понос. Да и что странно, давненько не видел его с девушкой.
Такое ощущение что Поэту надоели случайные связи. А видя как развлекаются Шэр с Печенькой он даже слегка завидует. Мне так кажется со стороны.
Надеюсь это не заразно, и меня не коснётся. Не хотелось бы быть привязанным к одной из девчонок.
В общем, друзья веселятся, отрываются как умеют.
А я… Я уже разрядился. Получил своё — и отчалил. В тишине машины наконец-то стало слышно собственные мысли, а ночной воздух, врывающийся через приоткрытое окно, смывал остатки шумного вечера.
Утром просыпаться не хотелось совсем. Тело будто налилось свинцом, а в голове пульсировала одна мысль: «Универ достал». Но с отцом‑ректором не забалуешься — прогулы здесь не прощают.
В душ я сходил ещё с вечера, так что собираться было делом пяти минут. Спортивные штаны, чёрная майка, сверху — зипка. Простые, привычные движения, будто ритуал, возвращающий к реальности.
За окном — серость. Небо низкое, тяжёлое, будто давит на город. Скоро снег ляжет. А там и Новый год. Останется всего ничего до получения диплома и начнётся свободная от учёбы жизнь.
Выйдя из комнаты, я, как обычно, почувствовал запах кофе.
— Сдрисни с дороги! — не успел я среагировать, как влип в стену от резкого удара в плечо.
Геля, нафуфыренная, уже мчалась быстрее меня на кухню.
Это как ещё один утренний ритуал: кто вперёд нальёт кофе и свалит из дома. Последний закрывает все двери и ставит на сигналку.
В такие моменты я жалею, что не ношу домашние тапки. Руки чешутся кинуть вслед — чтобы прям в аккурат в затылок. Вот было бы воплей!
Я потёр плечо и медленно двинулся вслед за ней. В кухне уже царил хаос: Геля лихорадочно доставала чашки, одновременно пытаясь найти ключи в бездонной сумке. Наконец нашла, кинув их на середину стола.
— Тебе пригодятся, — задорно подмигнула она.
— Ты хоть иногда можешь без этих гонок? — пробурчал я, включая кофемашину.
— Без гонок — это не утро, — бросила она через плечо. — К тому же ты всегда проигрываешь.
Я лишь усмехнулся. Действительно, за все эти месяцы ни разу не удалось её опередить. Кофемашина заурчала, наполняя пространство густым ароматом.
Я прислонился к столешнице, наблюдая, как сестра наскоро поправляет макияж перед зеркальцем.
— Откуда столько энергии с утра? Я, пока не выпью кофе, не человек, — сказал я, поставив рядом с ней чашку.
— Ой, да ладно! Ты просто Лунтик, — она подмигнула и ловко подхватила чашку.
С этими словами она уже мчалась к выходу, оставляя меня наедине с дымящимся кофе и тикающими часами.
Я взглянул на время — как всегда, впритык. Но кофе выпить успею.
Злости на сестру за утренние подколы не чувствую. Мы часто перекидываемся острыми фразочками — таким способом заставляем мозги быстрее включаться.
Звук движка тачки услышал даже дома. Носится, как ведьма на метле, а родаки потом штрафы выплачивают.
Я допил кофе, поставил чашку в раковину и пошёл к выходу. На пороге обернулся, увидел на столе ключи и вернулся за ними.
Звонок от Поэта — ещё одна утренняя традиция, привычный ритуал моего утра.
За окном бледно‑розовый рассвет растекается по крышам, а в воздухе витает тонкий запах бензина и свежескошенной травы.
Когда‑нибудь всё поменяется, но пока меня всё устраивает — в этой размеренности есть своё очарование.
— Ты опять без колёс? — отвечаю на входящий, нажимая на кнопку старта.
Движок оживает с мягким, бархатистым урчанием — работает как часики. В салоне царит благословенная тишина, ни единого раздражающего звука. Только едва уловимый запах кожаных сидений и лёгкий шлейф моего одеколона.
— Я вчера перебрал, тачку у Шершня оставил. Подбросишь? — раздаётся в динамике скрипучий, будто проржавевший, голос Поэта.
Выезжаю из двора, плавно выруливая на общую дорогу. Утренний трафик ещё не набрал обороты — редкие машины скользят по мокрому асфальту, оставляя за собой размытые блики фар.
— А где же твои стихи? Я думал, ты порадуешь меня хокку? — смеюсь, притормаживая у светофора.
Красный глаз светофора отражается в лобовом стекле, раскрашивая салон алыми всполохами.
Параллельно беру салфетку и тщательно протираю панель. Ненавижу пыль, особенно в тачке — каждая соринка кажется личным оскорблением. Движения размеренные, вдумчивые. В этом маленьком акте порядка — вся моя утренняя медитация.
— Хокку подождут, — ворчит Поэт. — Сейчас бы просто до универа добраться без приключений.
Светофор переключается на зелёный, и я плавно трогаюсь с места.
— Ты в порядке? — спрашиваю, прислушиваясь к хриплому дыханию в динамике. — Голос как у старика.
— Будто ты вчера был образцом трезвости, — хмыкает он. — Просто хреново.
— Ладно, подъезжаю к твоему дому. Выходи.
4 глава
Сатир
Я припарковался у дома Поэта, опустил стекло и втянул носом свежий утренний воздух.
Вдали, за коттеджным посёлком, солнце наконец‑то пробилось сквозь сероватую пелену, рассыпав по мокрым тротуарам золотистые блики.
Через пару минут на улицу вывалился Поэт — взлохмаченный, в расстёгнутом пальто, с сумкой, болтающейся на одном плече. Он неуклюже плюхнулся на пассажирское сиденье, шумно выдохнул и прикрыл глаза.
— Ну и видок, — усмехнулся я, оглядывая его с нескрываемым смехом. — Будто тебя вчера не на вечеринке, а на ринге обработали.
— Завались, — пробурчал он, натягивая капюшон худи на глаза. — Голова раскалывается, во рту пустыня Сахара.
Я тронулся с места, плавно вливаясь в поток машин. Радио тихо нашёптывало какую‑то мелодию, но я тут же выключил его — сейчас тишина была куда уместнее.
— Слушай, — спустя пару минут заговорил Поэт, чуть приподняв капюшон. — А ты правда не завидуешь Шэру? Ну, их… стабильности что ли?
Я на секунду задумался, глядя на дорогу. Машины впереди неспешно ползли, будто сонные мухи, а я резво лавировал между ними, чувствуя, как руль послушно отзывается на каждое движение.
— О, нет! Я пока не готов к чему‑то серьёзному. Свобода важнее выноса мозга.
Поэт хмыкнул, откинул голову на подголовник.
— Свобода… Звучит красиво. А по факту — просто страх перед обязательствами.
— Да похрен, — не стал спорить я. — Мне так комфортно. А ты чего? Что за мысли с похмелья?
Он помолчал, потом тихо произнёс:
— Знаешь… мне давно нравится одна девушка... Ладно, проехали, — не стал он договаривать.
Я покосился на него. Обычно Поэт не был склонен к таким откровениям. Видимо, похмелье и утренняя хандра развязали язык.
— Ты это… не загоняйся, — попытался я подбодрить его. — Может, тебе просто нужно заняться чем‑то.
— Может, — вздохнул он. — Только чем? Универ, тусовки, вечно куда‑то надо бежать…
Мы въехали на мост. Внизу неспешно текла река, отражая бледное солнце и хмурое небо.
Я притормозил, чтобы полюбоваться видом, и Поэт тоже невольно уставился вниз.
— Красиво, — пробормотал он. — Иногда кажется, что только такие моменты и спасают. Когда просто стоишь и смотришь, а в голове ни одной мысли.
— Есть одна, — улыбнулся я. — Ссать хочу, — рявкнул я в голос.
— Придурок, — заржал он вместе со мной.
Мы снова тронулись, и вскоре впереди показались корпуса университета.
— Ну что, идём искать мне занятие? — взбодрился Поэт, выбираясь из тачки.
Я заглушил двигатель и последовал за ним.
Кампус уже оживал: студенты торопились на пары, кто‑то болтал у скамеек, а пара ребят с гитарами устроилась на ступеньках главного корпуса.
— Может, в студенческий совет? — предложил я с сарказмом, пока мы шли по аллее.
— В совет? — Поэт скривился. — Угораешь? Это же бумажная волокита и бесконечные собрания. Не моё.
— Тогда спортклуб. Ты же раньше бегал.
— Бегал, — кивнул он. — Но это одно и то же каждый день: круг, ещё круг, язык на плечо, душ. Скучно.
Мы остановились у расписания. Поэт задумчиво водил пальцем по строчкам, будто искал что‑то конкретное.
— А как насчёт литературного кружка? — неожиданно для себя предложил я. — Ты же пишешь. Может, там найдёшь таких же тронутых как ты?
– Я тоже тебя люблю дорогой друг! – смеясь придушил меня локтем и растрепал причёску кулаком.
– Твою мать, Поэт! – вырываюсь из его рук, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. — Значит, я в точку попал! – мысленно ликую, а вслух угораю над ним, стремительно поднимаясь по лестнице на второй этаж, пока он не догнал меня.
Сердце колотится как бешеное – эта погоня вдруг кажется до абсурда весёлой.
– Я догоню тебя, придурок, и заставлю сочинить поэму! – его голос звучит всё ближе, и я невольно ухмыляюсь.
Ну уж нет, это будет не так-то просто!
Не глядя вперёд, несусь сломя голову – и вдруг с грохотом сшибаю с ног какую‑то ботаничку.
Она падает, ударяясь головой о стену. Чёрт, вот это я дал… Но мысль тает в следующий миг: ботанша теряет очки, хватается за голову и жмурится от боли.
– Говорю же, придурок, – с напускным спокойствием констатирует Поэт, уместив локоть на моём плече.
В его голосе слышится смесь упрёка и веселья.
Я не тороплюсь помогать. Её прикид заучки не вызывает ничего, кроме раздражения. Брезгливость сковывает движения – трогать её совершенно не хочется.
Она молча щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Дрожащие руки нащупывают очки на полу. Линза треснута, дужка криво торчит в сторону. Вот это облом…
– Ну и куда ты смотрела? Не видела, что я иду? – срываюсь на неё, пытаясь скрыть неловкость за агрессией. – Ах, да, ты же слепошарая.
Ботанша прищуривается, пытаясь разглядеть меня без очков:
– Из‑за тебя сломались очки, – заявляет она, так и не опознав, кто перед ней.
Если бы знала – молчала бы в трубочку, ещё бы сама извинилась.
– Шары разуй, дура! И больше не попадайся мне на глаза, – раздражение вскипает внутри, словно кислота.
– Сатир, ну ты и мудак! Это же девушка, – Поэт протягивает ей руку, и в его голосе звучит веселое осуждение.
Ну вот, опять он со своей моралью…
Ботанша принимает его руку, вставая с пола и держась за больную голову.
– Это ботанша, она даже на девушку не похожа, ты посмотри! – продолжаю опускать её словесно.
– Мудак он и в престижном универе мудак! – выплёвывает эта заготовка под девушку.
Её голос дрожит, но в нём слышится неожиданная твёрдость.
– Вот тут ты права, – ржёт Поэт, кидая в меня победоносный взгляд.
Ну конечно, он на её стороне. Как всегда.
– Да пошли вы! – резко разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как внутри всё кипит.
– А извиниться не пробовал? – доносится мне в спину от убожества с разбитыми очками.
Разворачиваюсь, оглядываю её с ног до головы презрительным взглядом. Серая юбка по колено, белая блузка как у первоклашки, такая же серая жилетка, длинные рыжие волосы, собранные в растрёпанную косу. Весь её вид кричит о нелогичности образа. Как можно так безвкусно одеваться? Единственное, что её оправдывает – это бренд, дорогой бренд одежды. Но какая безвкусица…
– Извиниться? Перед кем? – моё лицо искажается до дикой неприязни. – Да ты моего мизинца не стоишь, заготовка!