- -
- 100%
- +
Владимир хлопнул парня по плечу, мол: «Не волнуйся, мелкий».
— А Дарина — наша одноклассница и близкая подруга моей Нади. Белкина младше меня на пару деньков, так что не ругай её за несообразительность, маленькие они такие.
Мой черёд пришёл воинственно шикнуть на Димку. Одно из главных качеств этого парня — в любой компании со мной всегда оповещать всех, что я младше. При том что его собственная возлюбленная Надя была намного значительнее младше нас двоих. Но это не мешало ему всегда принимать роль старшего брата, которого у меня никогда не было.
Как вообще могло такое произойти, что за столько лет дружбы с этим Черешко я никогда не видела его старшего брата? Знала, конечно, но чтоб видеть… Очень странно. Будто часть пазла, которую я не замечала, вдруг выскочила и встала на своё место — и теперь всё выглядело иначе.
«Так, собрались, Ди! Вдохвыдох», — мысленно приказала я себе, пытаясь унять дрожь в пальцах.
Мы одновременно протянули друг другу руки для пожатия и тихонько рассмеялись. И в этот короткий миг мне показалось, что он не такой уж и чёрствый сухарь. Что за этой усмешкой прячется чтото ещё — может, усталость, может, одиночество, а может, просто привычка держать дистанцию.
Парочка друзей предложила прогуляться в парке перед сеансом. Окинув последним взглядом уже пустующий тротуар, где недавно мелькала рыжая макушка, я пристроилась с противоположной стороны от Владимира и пошла в ногу с друзьями. Надя рассказывала о первой части фильма, который мы будем смотреть, потому что никто не был знаком с этой серией. Это вам не «Сумерки» или «Мстители». Какаято романтическая комедия американского производства, кажется, даже по какимто книгам, но я не вдавалась в подробности. В голове крутилось совсем другое.
Взяв билеты в кассе, ребята изъявили желание купить попкорн и содовую, а мы с Владимиром присели на красный диванчик в зоне ожидания. Неловкость, казалось, пропитала весь воздух, делая его густым и тяжёлым, как сироп.
Мужчина, до этой секунды сидевший в телефоне, неожиданно подал голос:
— Значит, ты работаешь в кафе у аллеи?
Странный вопрос. Он же видел меня там и явно не как посетительницу — я ему кофе готовила. Но можно списать на неловкость и незнание, как начать разговор.
— Прохожу практику, да, — коротко ответила я, стараясь не смотреть на него слишком пристально, будто боялась, что он прочитает все мои мысли.
Черешкостарший снова уткнулся в телефон, не подавая признаков жизни. Зачем тогда завёл этот нелепый разговор? Теперь неловкости стало ещё больше, и она висела между нами, как невидимая стена.
Через пару секунд Владимир зашевелился и протянул мне телефон. Пальцы будто онемели, и я на секунду задумалась: стоит ли уже пропить курс валерианы? Что за странные реакции моего тела на этого незнакомого мужчину?
Владимир прочистил горло и едва слышно сказал:
— Я хожу в этот зал, он прямо в соседнем здании. — А на мой вопросительный взгляд сразу ответил: — Это на случай, если ты вдруг подумаешь, что я преследую малолетнюю подружку брата.
«Малолетнюю подружку?! Он великий старец, что ли?» — внутри всё вскипело, и терпение лопнуло, как натянутая струна.
— С чего ты решил, что я так подумаю? — вопрос сам возмущённо слетел с моих губ, и я даже не пыталась его удержать.
— А ты сама сейчас своей реакцией подтвердила мои опасения. Тебе наверняка не понравилось, как я тебя назвал. — Его губы продолжали выплёвывать слова, но моё мерило терпения неусыпно накалялось. — Так и поступают малолетние.
— Стоп! Что?! — кажется, сейчас я буду рвать и, возможно, метать. Да как так можно вообще? Он что — пуп земли?!
Оказалось, не пуп земли, но близко. Просто надменный и самоуверенный старший братец Черешко. С таким же дрянным характером, что и его младший братец. Ну нет. Двоих Черешко я точно не вывезу ни сегодня, ни когдалибо.
Помешали мне уйти парочка друзей: они шумно подхватили под руки и потащили в кинозал, где как раз уже практически все рекламы прошли. И уселись два воробушка рядышком, а мне осталось сесть по одну сторону с Надей, а с другой — делить подстаканник с Владимиром.
Раздражённая девушка в кинотеатре рядом с самоуверенным мужчиной, который её бесит, может повести себя поразному. Я выбрала сразу три варианта: хмурила брови на каждой сцене с поцелуями, старалась сидеть как можно дальше, отодвигаясь на край сиденья, и закатывала глаза, когда «сосед» шевелился в своём кресле или тянул руку к общему ведерку попкорна.
Сеанс дался мне крайне тяжело. Мысли о Савелии неожиданно снова и снова с силой удара об наковальню проникали в голову. Совсем некстати спереди сидела светловолосая девушка с рыжеволосым парнем в обнимку. Скрип моих зубов, казалось, был слышен на весь кинозал. Даже Димка перегнулся через Надю, чтобы вопросительно выпучить на меня глаза. Проигнорировав его, я скосила взгляд на «соседушку». Владимир хмуро смотрел в экран лицом с субтитрами. Так и слышала, как он размышляет: «Сюжет простейший, а герои не доигрывают». Ещё пару минут мужчина мучительно для самого себя старался вникнуть в сюжет, а потом, плюнув на это неблагодарное дело, залип в телефоне.
Фильм был с открытым концом, подразумевая следующую часть, а попкорн оказался пересолен. Всё под стать моему настроению, а ведь планы на прогулку с друзьями были такими радужными. Вот и погода решила погрустить: небо затянулось серыми тучами, будто отражало моё внутреннее состояние.
Надя тяжело вздохнула:
— Кажется, дождь начинается…
— Не дрейфь, Пятачок! — рассмеялся Димка. — У нас с братом есть пара зонтиков.
Димка не солгал и вытащил из спортивного рюкзака сложенные атрибуты для такой грустной погодки. Даже небо решило истерично рассмеяться громом — хорошо хоть без молнии. Взгрустнувшую Наденьку тут же накрыл сверху непроницаемый купол яркожёлтого цвета.
— Володь, мы пойдём спереди, ну а вы за нами. Догоняйте!
Мужчина тяжело вздохнул, будто сие действо ему настолько претит, что даже дышать стало тяжелее, раскрыл над нашими головами красный зонт, и мы выдвинулись за счастливой парочкой. Капли дождя падали на асфальт, разбиваясь на тысячи крошечных осколков, и мне вдруг показалось, что каждый из них — это маленькая история, которая начинается и заканчивается в одну секунду. И моя история с Савелием тоже была такой — яркой, но короткой. А что будет дальше — пока не знаю. Но, может быть, впереди ждёт чтото новое. Чтото, что не придётся собирать по кусочкам.
Глава 2
— Вот те на… — протянула Алина, и её рука с тряпкой замерла на полпути к кофемашине. Глаза у неё были такие, будто она одновременно хотела и рассмеяться, и схватить сковороду, и уйти в отпуск на год. — То есть он просто так взял и уехал? В свою чёрную тачку, и всё? Ни «проводи», ни «позвони», ни даже «спасибо за компанию»?
— Ну да, — сдавленно хихикнула я, сама не понимая, то ли мне смешно, то ли обидно до слёз. — Попрощался со всеми в парке и прыгнул в машину. Ребята мне одолжили тот самый зонтик, и я пошлёпала дальше в одиночестве, как грустный утёнок в луже.
Алина шумно втянула воздух, будто собиралась выдать длинную тираду на родном, очень выразительном языке, но вовремя прикусила язык — видимо, вспомнила, что мы всё-таки в кафе, а не на стройке. Вместо этого она с такой силой перевернула табличку «open-close», что та чуть не треснула.
— Вот же… — выдохнула она, не договаривая, но смысл и так был кристально ясен. — Ну ничего, Дарин, зато теперь ты знаешь, кто из них реально умеет быть человеком.
Мы с ней синхронно вздохнули, и этот вздох получился почти как дуэт: один — усталый, второй — возмущённый.
Я занялась своими прямыми обязанностями: проверила холодильник, пересчитала сроки годности так тщательно, будто от этого зависела судьба вселенной, и расставила кофейные пары на стойке, чтобы они стояли идеально ровно, как солдаты на параде. Каждая чашка должна была быть готова к бою — к потоку мамочек с детьми, студентов с конспектами и всех тех, кто приходит в кафе, чтобы на пять минут забыть про свои проблемы.
Вера Андреевна появилась минут через пятнадцать после официального открытия. Её «Девочки мои!» прозвучало так, будто она принесла с собой кусочек тёплого солнца и аккуратно положила его прямо на стойку.
— Доброе утро, Верочка Андреевна! — в унисон откликнулись мы, и в этот момент действительно казалось, что день уже не может быть плохим.
— А я так спешила к вам, так спешила! — рассмеялась хозяйка, взмахнув руками, будто пыталась взлететь. — Что забыла телефон свой ненаглядный дома, пришлось возвращаться.
Она оглядела помещение, и её взгляд скользнул по каждой детали — по блестящей стойке, по аккуратно расставленным чашкам, по нашим немного сонным, но старательным лицам. И улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла растопить даже айсберг.
— Вижу, вы со всем справились. Умницы.
И вот это «умницы» прозвучало как медаль, которую можно повесить на грудь и носить с гордостью.
Половина смены пролетела незаметно. Мы обслужили целую армию молодых мамочек с детишками на летнике — кто-то заказывал какао, кто-то просил подогреть молоко «совсем чуть-чуть», кто-то искал салфетку, потому что ребёнок размазал пюре по всему столу. Потом подтянулись студенты, которые пытались выучить конспекты к зачётам, но отвлекались на каждый чих и на каждый новый аромат из кухни.
Когда мы наконец прикрыли дверь и повесили табличку «перерыв», я почувствовала, как с плеч будто свалился небольшой бетонный блок. Я допивала свой душистый чёрный чай с мелиссой, когда Алина неожиданно заговорила — и не о чём-нибудь, а о моей истории. Да ещё и при Вере Андреевне.
Под взглядом хозяйки она рассказала абсолютно всё: и про кино, и про зонтик, и даже про то, что я видела в парке своего бывшего. Слова лились из неё, как вода из прорванного крана — быстро, шумно и без остановки.
Вера Андреевна слушала, чуть наклонив голову, и когда Алина наконец выдохлась, женщина немного помолчала, будто собирала мысли в аккуратную стопку, как стопку чистых тарелок.
— Дариночка, а скажи мне вот что, — тихо начала она, и голос её был таким спокойным, что даже шум улицы за окном будто притих. — Насколько твоя жизнь в данный момент стала хуже?
Хуже? Хм…
Я призадумалась, выискивая в памяти что-то, что могло кардинально измениться, кроме душевных терзаний. В физическом и бытовом плане всё было по-старому: холодильник полон, кровать мягкая, кофе горячий. Но из-за тревог пропала какая-то лёгкость — та самая, когда идёшь по улице и улыбаешься просто так, без причины.
— Любовь… — неуверенно начала я, но Вера Андреевна тут же мягко меня перебила:
— Девочка моя, любовь никуда не пропадала.
Мне показалось, что в её глазах на секунду мелькнула грусть — такая тихая, что её легко было не заметить. И я вдруг задумалась не только о своём одиночестве, но и о её. Ведь это очень странно: такая замечательная женщина, с этим внутренним светом, и при этом одна.
— Ты ведь всё так же любишь петь песни или читать книги, гулять с друзьями и смотреть сериалы. Ты всё так же улыбаешься, когда видишь что-то милое сердцу. Ты всё так же любишь жизнь. Ну, а любовь… Она вокруг тебя и в самой тебе. Не нужно зацикливаться на одной потухшей свече. Достань новую и подожги. Новая так же согреет тебя своим теплом и осветит, возможно, даже лучше старой.
Эти слова упали в душу, как тёплый плед в холодный вечер. Вера Андреевна незримо поставила точку в моих переживаниях, улыбнулась и упорхнула в хозяйственное помещение, где её уже ждали новая книжка и мягкий тёплый плед. После обеда она, по своему обыкновению, пропадала на пару часов в мире фантазий, оставляя нас одних — будто доверяла нам этот маленький кусочек реальности.
А я всё думала: в чём для меня любовь? Как она должна проявляться? Я точно не была «потребителем» в нашей паре с Савелием, но безумно хотела, чтобы он как-то иначе выражал свои чувства — не сухими «люблю, куплю и полетели», а чем-то настоящим. Мне нравилось с ним делиться чем-то интересным, вкусно кормить, делать маленькие сюрпризы. Мне было хорошо с ним, но оказалось, что и без него не хуже.
А ведь и правда, как-то папа сказал: «Я боюсь, что без меня она поймёт, что ей и так хорошо. Может, даже лучше». Тогда в нашей семье был тяжёлый период: родители часто ссорились, грозили друг другу разводом, и в один тихий вечер, когда мама уехала к подруге, папа произнёс эти слова. В ту минуту он будто разом осунулся и постарел лет на десять, а его глаза потеряли тот самый огонёк веселья.
Прошло пять лет с того вечера, и сейчас мои родители — самые счастливые, отдыхают где-то на Байкале, а каждый субботний вечер звонят мне по видеосвязи и интересуются, как складывается моя жизнь. Я благодарна, что они не пытаются своим «талмудом опыта» задавить меня, а просто радуются, что у меня всё в порядке.
Закончив смену, я закинула на плечо пушистый белый рюкзачок и попрощалась со всеми. Завтра можно было не появляться в кафе — Верочка Андреевна строго-настрого велела мне отдохнуть душой и телом. Даже дала с собой парочку эклеров, оставшихся после клиентов, — как будто знала, что мне нужно немного сладкого, чтобы день стал чуточку светлее.
Размышляя о том, как приду домой, заварю себе крепкого чая без сахара и съем эти клубничные эклеры, я улыбалась собственному отражению в луже. Капля упала сверху, и улыбка рассыпалась рябью.
«Мы живём жизнь настолько, насколько хватает смелости». Не помню, где я это прочитала или услышала, но всем телом чувствовала, что это правда сегодняшней меня. Осталось только набраться побольше смелости. Зачем пытаться кем-то душу зашить, если я способна на это сама?
Надев беспроводные наушники, я шла домой и безмолвно подпевала песням, чувствуя, как город вокруг становится чуть менее чужим. Краем глаза заметила движение сбоку и замерла, не веря своим глазам: из-за поворота выбежал знакомый силуэт в тёмной ветровке и спортивках, капюшон натянут, лицо наполовину скрыто. Сердце учащённо забилось: «Владимир Черешко!»
Вот это встреча, так встреча. А я-то думала, такие, как он, занимаются только в зале, чтобы не портить одежду и обувь об уличную грязь. Удивил, ничего не скажешь.
Поздороваться даже не пришло в голову — вдруг ещё напугаю. Наверняка он бежит в наушниках под любимый плейлист, и тут я — как внезапный рекламный баннер посреди любимой песни. Ещё решит, что я его преследую. Какой бы ни была Дарина Белкина, но точно не сталкершей. Во мне есть хоть какое-то самоуважение и стержень.
А мужчина всё-таки был весьма красив, несмотря на мешковатую одежду. Ветровка плотно облегала крепкий торс, и воображение тут же дорисовало пресс, рельеф и сильные руки — те самые, которые могут и турник покорить, и чашку кофе удержать, не пролив ни капли.
Стоп, что?! Не хватало ещё представлять себе ЕГО! Кошмар!
Владимир забежал за поворот, а я, прослушав ещё пару песен, уже была дома. Скинула рюкзачок в прихожей, представила, как сейчас заварю ароматный чай, но меня отвлёк тихий колокольчик уведомления. Одним свайпом я открыла мессенджер и увидела заявку в друзья: «Владимир Черешко, 26 лет».
В ушах застучало сердце, как барабан в рок-группе, который решил сыграть соло. Что могло понадобиться от меня этому мужчине? Может, это какая-то шутка? Или он добавил всех подряд? Или… нет, не буду придумывать.
С тяжело давшимся вздохом я осела на стул и подумала: а что, собственно, я теряю? Я — свободная девушка, не обременённая никакими обязательствами. И даже если это какая-то очередная ирония от старшего брата Димы, то и пусть.
«Набраться побольше смелости», — крутилась в голове недавняя мысль, и я нажала «принять».
Как романтичная особа, я ожидала, что он непременно должен что-то написать — хотя бы «привет» или «как дела». Но была тотальная тишина. Из колонки играла песня Асии «Адресат», и я, пританцовывая, приводила недавние мечты в жизнь: заварила чай, съела эклер, и он действительно растаял на языке, как маленькое чудо. На этот момент я уже выкинула из головы странную заявку в друзья и позвонила Наде, чтобы просто поболтать.
Из-за моей работы в кафе мы стали реже видеться, но по телефону всё так же делились событиями прошедшего дня — это помогало сбросить накопившуюся усталость и тревогу.
Надя весело рассказывала про день у родителей: как Иван Иваныч пытался завести мотор соседского мотоцикла, как педаль крутанулась вокруг своей оси и засадила ему по коленной чашечке так сильно, что у мужчины потемнело в глазах. Он, не ожидая такой подставы от железяки, кувыркнулся назад, а потом пришёл домой весь в траве и сене. Женской части семьи показалось, что Иван Иваныч «веселился на сеновале», и мать семейства даже грозно замахнулась кухонным полотенцем. Эта история вызывала у меня улыбку — в ней было столько жизни, столько нелепого, настоящего счастья.
— А ещё Димка только что забрал своего братца из какого-то бара, — загадочно протянула Надюша. — Пьяный в стельку, представляешь?
Владимир напился? Вот те на…
— А я думала, такие, как он, не сидят в барах.
— Ой, да там история такая мутная, — подруга, видимо, заметила мой заинтересованный взгляд и решила пояснить. — Володю давно бросила девушка, а он никак не может её забыть. Она уехала в другой город и очень редко появляется среди наших. То ли спортсменка какая, то ли танцорка…
Мне даже взгрустнулось. Значит, и его когда-то бросили. Может быть, он поэтому такой холодный ко всему — как Кай с замороженным сердцем. Вспомнилось, что я ещё в первую нашу встречу подумала что-то такое.
Пока Надя ещё о чём-то болтала, я уже гипнотизировала страничку Владимира: фотографии с пробежек, турники, туристические сходки, рафтинг — будто он специально собирал все самые «мужские» активности, чтобы никто не подумал, что ему бывает грустно.
Когда мы с Надей попрощались и пожелали друг другу сладких снов, в углу экрана мелькнуло уведомление о новом сообщении. Это было от него. Зажмурив глаза, я открыла его, а там… рилс, где пушистый котик смешно выпустил коготки и грозно махал лапками. Под ним сообщение: «Жалкая пародия. Я видел оригинал».
Да он смеётся надо мной! Была такая великая необходимость добавляться в друзья, чтобы скинуть рилс? Какой же он всё-таки… странный.
И как мне теперь ответить? Игнорировать? Сделать вид, что не видела? Но котик меня умилил, и я отправила смайлик чертёнка с улыбкой.
Через пару секунд пришло: «Пробежка выдалась жаркой».
Я уже почистила зубы и забралась под одеяло, и смущение накрыло меня с головой. Значит, он всё-таки меня заметил, когда пробегал мимо.
«Бег — это не моё, поэтому не разделяю твоего чувства», — написала я.
«А что же тогда твоё?»
«Я люблю хорошие книги — это моё».
Глаза слипались, и я так и уснула в обнимку с телефоном, чувствуя, что день был длинным, но не таким пустым, как могло бы показаться.
Утро задалось каким-то радостным, будто город решил подарить мне немного солнца. Под музыку я готовила яичницу с помидорами — она получилась просто объеденье, — и параллельно выбирала, в чём пойти в вуз. Остановилась на светлых джинсах и летней блузке с рукавами-фонариками: сегодня должно быть жарко, поэтому стоит одеться посветлее и не забыть про кепку.
Часы напоминали, что пора выходить, и телефон просигналил — уведомление от вчерашнего собеседника: «Ты сегодня на работу?»
Я улыбнулась, потому что в этом «ты сегодня на работу?» не было ни «здравствуй», ни «доброго утра» — он просто шёл напролом, как танк через кусты. И, странное дело, мне это даже понравилось. Как будто он не хотел тратить слова на формальности, а сразу переходил к сути.
«В вуз. Уже выхожу», — ответила я, застёгивая рюкзак и чувствуя, как внутри просыпается что-то новое — не тревога, не обида, а лёгкое, почти щекочущее предвкушение.
Звякнув кнопкой домофона, я вышла на улицу — и будто шагнула в раскалённую духовку. Солнце и правда было ярким и горячим: оно не просто светило, а буквально плавило асфальт, вытягивая из него терпкий запах. Лучи скользили по стенам домов, отражались в стёклах и резали глаза так, что приходилось щуриться.
Передо мной с парковки выехала чёрная машина — не просто выехала, а рванула с места, взвизгнув шинами, будто торопилась сбежать от этого зноя. Она подмигнула фарами, и этот короткий световой импульс на секунду ослепил меня.
Из-за руля вышел Владимир. Сегодня он предпочёл лёгкий белый костюм из муслина — ткань казалась почти невесомой, но на плечах уже проступили едва заметные капли пота. А его отёкшие глаза после вчерашней пьянки надёжно скрывали тёмные солнечные очки — такие, что в них не разглядеть ни взгляда, ни настроения. В этом была какая-то нарочитая отстранённость: он будто выстроил между собой и миром непроницаемую стену.
Вокруг всё жило своей летней жизнью: на скамейке у подъезда дремала рыжая кошка, лениво подёргивая хвостом; в кустах у забора громко трещали цикады, перекрывая даже отдалённый гул города; а из приоткрытого окна на втором этаже доносился запах жареной картошки и чей-то приглушённый смех.
Я замерла на ступеньках, чувствуя, как горячий воздух обволакивает кожу, и вдруг остро осознала: этот день будет непростым. Что-то витало в воздухе — не только жара, но и напряжение, едва уловимое, как электрический заряд перед грозой. Владимир чуть наклонил голову, будто собирался что-то сказать, и в этот момент солнечные очки скользнули вниз, приоткрыв на секунду усталый, тяжёлый взгляд…
– Белкина, садись подвезу.
Дверь машины мягко щёлкнула, отрезав меня от уличного гама. Внутри пахло кожей и цитрусовым освежителем — запах был такой яркий, будто его специально накачали, чтобы перебить всё остальное. Приборная панель мерцала россыпью огоньков, а руль казался слишком спортивным для обычной поездки — как деталь из совсем другой жизни.
Черешко хлопнул дверцей, уселся за руль и, не глядя на меня, крутанул ключ в зажигании. Мотор отозвался низким, чуть рычащим урчанием — и я вдруг поняла, почему та машина сзади так спешила: рядом с этим звуком любой городской гул казался тихим шёпотом.
— Ну, рассказывай, какой там у тебя адрес, — бросил он, легко улыбаясь, но в этой улыбке было что-то нарочитое, будто он заранее отрепетировал её перед зеркалом.
Я назвала улицу и номер корпуса, голос прозвучал чуть суше, чем хотелось. Черешко кивнул, резко выкрутил руль, и машина рванула вперёд, словно только и ждала этого момента. Мы неслись по улицам, где тени от домов ложились на асфальт косыми полосами, а светофоры мелькали, как вспышки в замедленном кино.
Дорога заняла каких-то десять минут, но за это время я успела тысячу раз прокрутить в голове, стоит ли вообще что-то спрашивать. И всё же, когда машина замерла у кованых ворот вуза, когда я уже взялась за ручку двери, слова сами сорвались с языка — грубо, без прелюдий, будто я боялась, что если помедлю ещё секунду, то снова спрячу всё внутрь.
— Черешко, что тебе от меня надо?
Он замер, пальцы так и остались лежать на руле, костяшки чуть побелели. На секунду показалось, что он вообще не расслышал, будто звук застрял между нами, как застрявшая пластинка. Потом он медленно повернул голову, и солнечные очки скользнули вниз — всего на сантиметр, но этого хватило, чтобы я увидела: в его глазах не было ни насмешки, ни привычной бравады. Там была какая-то странная, почти неловкая тишина.
— Знаешь, — сказал он, и голос вдруг стал тише, без привычного напора, — иногда просто хочется подвезти человека. Без подвоха. Просто… чтобы день у кого-то стал чуть легче.
А может, он и врал. Может, в этом и был весь подвох — говорить так, чтобы ты сама начала сомневаться: то ли он искренен, то ли просто очень хороший актёр. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается от этой неопределённости. Он был как загадка, написанная на языке, который я почти выучила, но всё ещё путалась в ударениях.
И всё же, несмотря на тревогу, где-то глубоко внутри шевельнулось что-то похожее на интерес — тот самый, от которого мурашки бегут по коже, потому что ты понимаешь: сейчас начнётся что-то новое. Что-то, к чему ты не совсем готова.
Дверь машины щёлкнула, и мир снаружи будто приглушил громкость — остался только этот странный вакуум, пахнущий цитрусовым освежителем и неловкостью. Я вжалась в сиденье, будто надеялась слиться с обивкой и стать невидимкой. Мысль о том, что Владимир мог видеть во мне что-то романтическое, не просто не проскальзывала — она сидела глубоко под плинтусом подсознания, в тёмном углу, куда даже фонарик не достаёт. До неё копать и копать, да ещё и в противогазе.
А мой коктейль из интереса и страха был самый что ни на есть настоящий: по спине стекала тоненькая струйка холодного пота — будто сама природа решила напомнить: «Эй, тут тебе не комфортно, не притворяйся, что всё ок».