Твой последний кошмар

— Я не за этим пришла, — говорю я сразу. — Давай без этого.

Он даже не оборачивается. Просто хмыкает — коротко, уверенно, как человек, который заранее знает исход.

— Да ладно, Элли, — отвечает он спокойно. — Всего один бокал.

Он подходит ближе и буквально вкладывает стакан мне в руку. Пальцы на секунду задерживаются на моих — не сжимают, но и не отпускают сразу. Контакт короткий, почти случайный. Почти.

— Ты же не собираешься стоять тут с пустыми руками, — добавляет он, немного отступая. — Расслабься. Никто тебя ни к чему не принуждает.

Я смотрю на янтарную жидкость в стакане. На пузырьки у края. На отражение света. В голове вспыхивает мысль — поставить обратно. Сейчас. Немедленно.

Но в этот момент кто-то смеётся в гостиной, и я чувствую на себе взгляды.

Не прямые. Скользящие.

Девушка на диване — блондинка в коротком платье — смотрит с лёгким интересом, оценивающе, будто пытается понять, кто я ему. Парень у окна бросает взгляд и тут же отводит — но слишком поздно, чтобы я этого не заметила. Ещё кто-то кивает мне, как знакомой, хотя мы никогда не встречались.

— Это Элли, — доносится голос Джейсона сбоку. — Мы... давно знакомы.

— Чувак, вы встречались с ней год. Думаешь, мы не знаем, кто она? Да все знают! — кричит кто-то, перекрывая шум.

— Вот видишь, — Джейсон пододвигается ближе. Его рука ложится мне на поясницу — вроде бы мимоходом, будто просто направляет меня вглубь гостиной. — Все тебя знают. Посиди пять минут. — Он кивает на диван. — Потом поговорим.

«Потом».

Я делаю ещё один глоток и сажусь на диван. Он устраивается рядом. Его колено касается моего. Случайно. Конечно.

— Ты напряжена, — замечает он тихо. — Тебе нужно расслабиться.

— Я и так расслаблена, — вру я.

Он усмехается и наклоняется к столу, берёт бутылку.

— Тогда ещё немного, — говорит он и подливает мне, не спрашивая.

— Я сказала, что не за этим пришла, — повторяю я, уже тише.

— Я знаю, — отвечает он спокойно. — Поэтому мы просто сидим. Разговариваем. Ничего больше.

Я смотрю на него. На знакомую линию челюсти. На выражение лица, которое когда-то означало «я рядом», а теперь — «я контролирую».

— Где деньги? — спрашиваю я вдруг, резко, без перехода.

Он не удивляется.

— В спальне. — Небольшая пауза. — Но не сейчас.

Я напрягаюсь.

— Ты сказал — вечером.

— И сейчас вечер, — спокойно отвечает он. — Но ты только пришла. Посиди. Выпей. Потом поднимемся. Возьмёшь деньги и уйдёшь. Если захочешь.

Последние слова он произносит почти небрежно.

Если захочешь.

Я делаю глоток. Потом ещё один. Алкоголь ложится мягче, чем в первый раз.

— Видишь? — говорит он почти довольным тоном. — Уже лучше.

Я не отвечаю. Просто смотрю в стакан, где лёд медленно тает, разбавляя напиток и время — одинаково незаметно.

— Ты всегда так делала, — говорит Джейсон как бы между прочим, наклоняясь ближе. — Когда нервничала — начинала пить быстрее, чем нужно.

— Не анализируй меня, — отзываюсь я. — Ты мне не психолог.

— Я просто помню, — усмехается он. — В этом доме вообще многое легко вспомнить.

Его рука ложится на спинку дивана за моей спиной. Не на меня. Почти. Это «почти» раздражает сильнее, чем прямое прикосновение.

— Ты зря напрягаешься, — продолжает он тихо. — Никто тебя не трогает. Ты в безопасности.

Именно эти слова «ты в безопасности», заставляют меня насторожиться.

— Я хочу получить деньги и уйти, Джейсон. Сейчас. Ты мне обещал.

Он медленно закидывает ногу за ногу, изучая моё лицо. Улыбка остаётся на губах, но в глазах появляется холодок. Игра в любезного хозяина заканчивается.

— Я много чего обещал, — он делает небольшой глоток из своего стакана. — И много чего держал. А сейчас — ситуация изменилась.

Ледяная волна прокатывается по спине.

— Что это значит?

Он пожимает плечами, делая вид, что обсуждает погоду.

— Значит, я передумал просто так отдавать такую сумму.

Я встаю. Бокал чуть не выскальзывает из руки, я ставлю его на стол с таким звоном, что пара человек оборачивается.

— Ты издеваешься? Ты заставил меня приехать сюда, в это... представление, — я делаю резкий жест, охватывая комнату, — чтобы сказать, что передумал?

— Я не сказал, что передумал. Я сказал — не сейчас. И не просто так.

В комнате становится тише. Музыка играет, но смешки и разговоры притихли. Нас слушают. Я чувствую на себе десятки глаз. Блондинка на диване смотрит с откровенным любопытством, прикрыв рот рукой. Парень у окна замер. Джейсон этого и хотел — сделать наш разговор публичным. Создать сцену, которой он якобы хотел избежать. Поставить меня в положение истерички, которая портит всем вечер.

— Что ты хочешь? — выдыхаю я, и в этих словах звучит вся моя ненависть.

Он тоже поднимается, теперь мы стоим лицом к лицу. Он на голову выше, и он использует это преимущество, глядя сверху вниз.

— Я хочу поговорим. По-человечески. Без истерик. — Он делает паузу, даёт словам повиснуть в воздухе. — Наверху.

— Поговорим здесь.

— Здесь? — он усмехается и окидывает взглядом притихшую комнату. — Со всей публикой? Нет уж, милая. Некоторые разговоры ведутся с глазу на глаз. Или ты боишься остаться со мной наедине?

Я смотрю на его лицо. На эту уверенную, самодовольную усмешку. Я вспоминаю, как когда-то любила этого человека. Как доверяла. И теперь это воспоминание кажется самым горьким ядом.

Если я сейчас развернусь — у меня не останется ни одного плана.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Поговорим. Наедине.

Удивление мелькает в его глазах. Он ожидал сопротивления, слёз, может быть, крика. Не этой спокойной, обреченной покорности.

— Разумное решение. — Он кладет руку мне на локоть, чтобы вести к лестнице. — Пойдём.

Мы поднимаемся молча. На площадке он обходит меня, достаёт ключ. Металл тихо звякает. Короткое движение — щелчок. Дверь распахивается, пропуская нас внутрь.

Он придерживает её ладонью и, не глядя на меня, произносит спокойно:

— Прошу.

Я прохожу внутрь первой. В комнате пахнет его одеколоном, стиральным порошком с дорогих простыней и чем-то неуловимо личным, интимным, что заставляет мой желудок сжаться. Все знакомо до боли: огромная кровать с покрывалом цвета угля, два прикроватных столика, трюмо, на котором до сих пор стоит пустая ваза, куда я ставила полевые цветы.

— Присаживайся, — говорит он, кивая на край кровати. Сам подходит к трюмо, где, как я теперь вижу, уже стоят два бокала и бутылка с коньяком. Он наливает. Его движения здесь, в этой комнате, кажутся еще более уверенными, владельческими. Это его логово. Место, где когда-то решались наши самые нежные и самые жестокие споры.

— Джейсон, хватит, — говорю я, оставаясь стоять у двери. — Давай деньги и я уйду. Ты же сказал — в спальне.

— И они здесь, — он поднимает бокал, делает глоток, не сводя с меня глаз. — Но сначала выпей. Расслабься. Стоишь на пороге, как чужая. — В его голосе звучит фальшивое радушие, натянутое на стальной каркас приказа. — Помнишь, как ты ненавидела, когда я пил один? Говорила, это невежливо.

— Я помню много чего. Где деньги?

Он отставляет бокал и садится на край кровати, прямо напротив меня. Расстояние между нами — три шага. Оно кажется и бесконечным, и ничтожно малым.

— Помнишь, как ты впервые осталась тут ночевать? — начинает он, и голос его становится мягким, задумчивым. Опасным. — Ты так нервничала, что всю ночь ворочалась. А утром сказала, что это лучший сон в твоей жизни. Потому что проснулась и увидела меня.

Его слова, как щупальца, тянутся ко мне через комнату, пытаясь обвить, привязать к прошлому.

— Это было давно.

— Для меня — как вчера. — Он встает, делает шаг ко мне. — Помнишь этот шрам на твоем колене? Ты получила его, когда я тебя догонял и ты споткнулась о корень. Я нёс тебя на руках обратно в эту комнату. Ты плакала и смеялась одновременно.

— Я помню, — говорю я. — А потом ты сказал, что я неуклюжая. И еще долго шутил на эту тему.

Он ухмыляется, как будто я сказала что-то милое.

— Ты всегда всё запоминала. Цеплялась за плохое. — Его рука поднимается, и он, будто невзначай, проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке. Прикосновение лёгкое, но от него по коже бегут мурашки отвращения. — А за хорошее? За хорошее цепляешься?

Я отвожу голову, но он ловит мою прядь волос, накручивает на палец.

— Отстань, Джейсон.

— Не хочешь вспомнить? — он отпускает волосы, но его рука опускается мне на плечо, сжимает его. — Ладно. Тогда, может, хочешь... забыться?

С этим вопросом он отходит к прикроватному столику. Открывает верхний ящик. И достает оттуда то, чего я здесь не ожидала увидеть. Маленькое зеркальце. Серебристую трубочку. Маленький пакетик.

— Что ты творишь? — моё дыхание сбивается.

— Предлагаю снять стресс, — говорит он простым, будничным тоном, высыпая порошок на зеркало. Его движения точны, привычны. Он проводит кредитной картой, создавая две безупречные дорожки. — Всё в порядке, Элли. Просто старые добрые времена. Ты же помнишь наши вечеринки? Все так делали.

— Я — нет. И ты это знаешь.

— Может, пора начать? — Он поднимает на меня взгляд. В его глазах горит холодный, химический интерес. — Особенно если хочешь получить то, за чем пришла.

Он наклоняется, зажимает одну ноздрю, и раздаётся резкий, отрывистый звук вдоха. Он закидывает голову, глаза на секунду закатываются. Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде появляется знакомый, леденящий блеск. Он оживает, но это не жизнь — это химический пожар.

— Ах... вот это да, — его голос становится резче, энергичнее. Он встряхивает головой. — Теперь твоя очередь. Не упрямься.

— Нет.

— Элли, — он делает шаг ко мне, и теперь в его движении есть что-то дёрганое, неконтролируемое. — Ты в моей спальне. Ты просишь у меня денег. Ты пьешь моё вино. Давай не будем ханжами. Одна дорожка. И всё станет проще. Деньги сразу твои.

Его рука тянется к моему лицу. Я отшатываюсь, ударяюсь спиной о дверь.

— Не прикасайся ко мне. Я ухожу.

— Уходи, — легко соглашается он, и улыбка на его лице становится шире, безумнее.

Он медленно отходит и наклоняется к нижней полке трюмо и вытаскивает оттуда толстую, перетянутую резинкой пачку купюр. Он бросает её на кровать. Она падает на чёрное покрывало, белая резинка режет глаза.

— Забирай. Это твоё. — Он отходит к окну и прислоняется к косяку, упираясь руками в подоконник.

— Я всё отдам, — выдыхаю я и делаю шаг к кровати протягивая руку.

И в этот момент, когда моя рука уже почти коснулась купюр, Джейсон срывается с места. Он хватает меня, обвивает руками так, что у меня захватывает дух, и валит на кровать. Я падаю на спину рядом с пачкой денег, а он нависает сверху, прижимая меня всем весом.

— Вот так-то лучше, — сипит он, и его дыхание, с химическим запахом, обжигает моё лицо. — Гораздо лучше. Вот так я тебя и помню.

Его губы приникают к моей шее — жёстко, влажно, это не поцелуй, это клеймо. Одна его рука зажимает мои запястья над головой, другая грубо находит край моей футболки и лезет под неё.

— Прекрати! — я вырываюсь, бьюсь под ним, но он тяжёлый, и наркотик сделал его сильнее, нечувствительным к ударам. — Джейсон, я тебя убью! Остановись!

— Тише, тише, — он хрипит, и его губы скользят от шеи к ключице, оставляя влажный, горячий след.

Его рука, та, что залезла под футболку, грубо срывает с меня чашку бюстгальтера, его пальцы впиваются в грудь.

— Ты получишь свои деньги, Элли. Каждую копеечку. Просто... перестань вырываться.

Я извиваюсь под ним, пытаюсь согнуть колено, ударить его, но он всей тяжестью своего тела прижимает мои бёдра к матрасу. Воздуха не хватает. Запах его пота, одеколона и химической бодрости от наркотика заполняет всё.

— Не... не трогай меня! — мой голос срывается на визг, который только распаляет его.

— Я и не трогаю, — он лжёт, и его рука уходит из-под футболки, чтобы нащупать пряжку моего ремня. Его пальцы скользят по металлу, нервно дёргают за него, но пряжка не поддается — старая, тугая. Он рычит от раздражения, пытается снова, его движения становятся резкими, злыми.

— Чертовы... джинсы, — сипит он мне прямо в ухо. — Сними их. Сама. Сейчас же.

— Нет.

— Сними, я сказал. — Его свободная рука бьет меня по бедру — не сильно, но звонко, унизительно. — Или я порву их. Мне плевать.

Он снова пытается с пряжкой, его ногти царапают мне кожу под тканью. Потом он меняет тактику. Его ладонь прижимается ко мне поверх джинсов, в самое интимное место, и давит — жёстко, безжалостно, демонстрируя, что барьеров для него нет.

— Чувствуешь? — он шепчет, и его губы лижут мую мочку уха. — Чувствуешь, как сильно я тебя хочу? Как всегда хотел. Ты думала, что ушла? Ты никуда не ушла. Ты здесь. Моя.

Его слова, грязные и откровенные, обрушиваются на меня как адская волна.

— Джейсон... пожалуйста! Хватит!

— Ну уж нет... я сейчас порву тебя на куски, Элли. Трахну тебя так, что ты забудешь, как дышать. Ты будешь орать, но всем внизу будет плевать, потому что они знают, кто ты. Кто ты для меня. Вернувшаяся Элли, которая об этом мечтала.

Он прижимается всем телом, и я чувствую его возбуждение сквозь слои ткани. Это окончательно вышибает из меня дух. Это уже не просто домогательство. Это — изнасилования.

Его пальцы снова скользят к пряжке. Но теперь он не торопится. Он наслаждается процессом. Его ладонь всё еще давит на меня поверх джинсов, ритмично, нагло, а другой рукой он задирает мою футболку выше груди. Он проводит языком по моему ребру. Отвратительное, влажное, владельческое прикосновение.

— Представляешь, что они о нас думают внизу? — говорит он, и его губы медленно опускаются ниже. — Думают, мы тут миримся по-взрослому, разговариваем. А я тебя просто сейчас...

Щелчок.

Пряжка наконец поддается. Металлический звук, тихий и зловещий, кажется громче любого крика. Он резко дёргает ремень, выдёргивая его из шлевок одним рывком. Пуговица на джинсах отлетает, ударившись о стену.

— Наконец-то, — выдыхает он, и в его голосе слышно нетерпение зверя, сорвавшегося с цепи.

Он хватается за молнию. Рывок вниз. Звук расстёгивающейся молнии — это звук последней преграды, падающей между ним и его целью.

— Видишь? — его пальцы впиваются в ткань моих трусов и джинсов, начиная стаскивать их вниз с бёдер. — Все просто. Ты сопротивлялась, но в глубине души ты этого хотела. Хотела, чтобы с тобой так обращались. Чтобы тебя взяли силой.

Его дыхание становится тяжелым, прерывистым. Он уже почти не видит во мне человека — только объект, собственность, которую нужно пометить, уничтожить, чтобы доказать своё превосходство.

— О да... — шепчет он. — Я сейчас возьму тебя сзади, детка. Хочу что бы ты даже лица моего не видела. Только чувствовала. Будешь чувствовать меня до самого утра. А потом пойдешь со своими деньгами. И будешь благодарить меня. Будешь целовать мне руки и благодарить, что я тебя... спас.

Он приподнимается, чтобы стащить с меня джинсы до конца, и его вес на мгновение ослабевает. Он не видит моей руки, медленно, сантиметр за сантиметром, ползущей к краю матраса, к прикроватному столику. Там, среди книг и пустых бутылок от воды, стоит тяжёлая хрустальная пресс-папье в форме глобуса. Подарок его отца. Предмет, который он всегда холил и лелеял. Я тянусь ещё немного и холодная грань оказывается в моей ладони. Я сжимаю её крепко, без суеты, без сомнений. В этот момент страх исчезает. Остаётся только понимание: назад пути уже нет.

Удар.

Я бью его.

Бью со всей силы, какая только есть.

Не в голову. В руку. Ту, что держит мои джинсы.

Раздается не хруст, а глухой, болезненный стон металла и плоти. Он кричит — на этот раз от неожиданной, ослепляющей боли. Его рука рефлекторно разжимается. Я выдергиваю ногу.

— Сука... — он захлёбывается яростью, хватаясь за онемевшую руку.

Я не даю ему опомниться. Я вскакиваю на колени на кровати и с размаху бью пресс-папье по зеркалу.

Треснувшее стекло обрушивается градом осколков. Я хватаю самый длинный, острый, как бритва, клинок из полированного стекла.

— Шевельнёшься — порежу, — шепчу я.

Он замирает. Его глаза, широко раскрытые, смотрят на меня сквозь химический туман. В них мелькает не только ярость, но и что-то новое. Первобытный страх. Страх перед смертью, которую он не контролирует

— Если тронешься с места, пока я не уйду, я вернусь и перережу тебе горло этим стеклом, — продолжаю я тихим, абсолютно спокойным голосом, в котором слышно, что это не угроза, а обещание. — И всем внизу расскажу, что ты накрылся коксом и разбил зеркало в истерике.

Я отступаю к двери, не поворачиваясь к нему спиной. Щёлкаю замок, выскальзываю в коридор и плотно закрываю за собой дверь.

Я спускаюсь по лестнице.

Его друзья оборачиваются. Они видят меня: бледную, с растрёпанными волосами и дыханием, которое никак не может выровняться.

— Джейсона не беспокойте, — говорю я ровным голосом, направляясь к выходу. — У него носовое кровотечение. И разбито зеркало. Семилетнее несчастье, знаете ли. — Я хватаю куртку, открываю дверь и выхожу, оставляя всё позади.

Холодный воздух режет лёгкие.

Я иду быстрым шагом, потом почти бегу — вдоль ровной дорожки, мимо аккуратно подстриженных кустов, прочь от света, от музыки, от дома, который только что перестал быть просто домом. Я сворачиваю за угол, к пустой улице, где фонари стоят слишком далеко друг от друга, и только там позволяю себе остановиться.

Руки дрожат так, что телефон едва не выскальзывает из пальцев.

— Чёрт. Чёрт. Чёрт, — выдыхаю я, больше чтобы услышать собственный голос.

Я открываю приложение такси. Кружок загрузки.

Маршрут построен.

Ожидание: 38 минут.

— Нет... — шепчу я.

Я обновляю.

Ещё раз.

Водитель отменил заказ.

Экран мигает, будто издевается. Улица вокруг — пустая, глухая, слишком спокойная для того, что у меня внутри. Я обхватываю себя руками, чувствуя, как адреналин медленно сменяется дрожью.

— Пожалуйста... — почти беззвучно.

Я снова пытаюсь заказать.

Ожидание: 42 минуты.

Я закрываю приложение. Резко. Сердце снова ускоряется. Мысли скачут, путаются, цепляются друг за друга.

Он может выйти. Он может пойти за мной. Он может...

— Стоп, — говорю я себе вслух. — Думай.

Контакты. Я пролистываю список, не глядя на имена — только на буквы, будто они сами должны сложиться в спасение.

Кейт.

Нажимаю.

Гудки.

Один. Два. Три. Ничего.

— Возьми трубку, — шепчу я. — Пожалуйста.

Голосовая почта.

Я сбрасываю и тут же набираю снова.

Без ответа.

Пальцы скользят по экрану дальше. Имена, которые сейчас ничего не значат. Люди, которым я не могу сказать «забери меня прямо сейчас» без объяснений.

Я останавливаюсь.

Сэм.

Пауза — доля секунды. Слишком долгая, чтобы быть случайной. Потом я нажимаю «вызов».

— Элли? — хрипловатый голос Сэма прорезает тишину, — Привет.

Я сглатываю. Слова застревают, комкаются, но я заставляю себя говорить ровно.

— Сэм... — короткая пауза. — Ты можешь меня забрать?

— Конечно, — отвечает он без раздумий. — Где ты?

— Я... я сейчас отправлю адрес, секунду... — слова сбиваются. — Только, пожалуйста, Сэм. Приезжай сейчас. Не позже.

На другом конце линии — короткая пауза.

— Понял, — говорит Сэм уже другим тоном. — Мне показывает семь минут. Мы выезжаем.

— Мы? — переспрашиваю я, не сразу соображая.

— Я и Тайлер, — отвечает Сэм спокойно, как будто это само собой разумеется. — Не волнуйся. Мы рядом.

Слова доходят не сразу. «Мы рядом» — звучит почти нереально. Я опускаюсь на корточки у обочины, и только сейчас понимаю, как сильно дрожат руки. Телефон скользит в ладони, я сжимаю его сильнее, будто он может удержать меня на месте.

— Сэм... — выдыхаю я. — Пожалуйста, быстрее.

— Элли, — его голос становится ниже. — Слушай меня. Я с тобой на линии. Никуда не уходи, хорошо?

Я киваю, забыв, что он меня не видит.

— Хорошо.

Я вскакиваю и начинаю ходить туда-сюда, считая шаги, оглядываясь на тёмные окна дома за спиной. Каждый звук кажется громче, чем должен быть: шорох листвы, далёкий лай собаки, шум машины где-то внизу по улице.

— Элли, ты одна? — спрашивает Сэм.

— Да, — отвечаю сразу. — Просто заберите меня, ладно?

— Ладно, — без вопросов. — Уже почти.

Я закрываю глаза и прислоняюсь лбом к какому-то дереву. В груди всё ещё грохочет адреналин, но поверх него медленно накрывает другое чувство — усталость. Глухая, вязкая, такая, от которой хочется просто сесть на землю и не вставать.

Фары появляются неожиданно — яркая вспышка в конце улицы. Оранжевая машина выруливает из-за поворота и тормозит у обочины.

Дверь распахивается.

— Элли! — Сэм уже выходит, быстрым шагом идёт ко мне.

Я делаю шаг навстречу — и только тогда позволяю себе выдохнуть.

Господи... спасибо.