Парящие в небесах

Глава

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны. А все отсылки и секретные послания вам только кажутся…

«Испытай один раз полет, и твои глаза навечно будут устремлены в небо...»

Джон Секондери, 1965

Глава 1. Доминик

Небо безупречно — ни облачка. И наконец-то наступило моё время побыть одному наедине со своими мыслями. Жаркое австралийское утро час назад разорвалось на тысячи восхитительных цветов.

На высоте тысячи метров горящий пропан — это моя личная медитация. Мне больше ничего не нужно: горелка, а также 2 800 кубометров сшитой на заказ оболочки — звёзды и облака на фиолетовом фоне; вот это и есть мой хардкор.

Я поворачиваю вентиль — и пламя вырывается из сопла, нарушая благочестивую тишину на целых три секунды. Мой любимый «OrinokO» тут же поднимается, и взмывает на юго-западном ветре.

«Две-триста», — сквозь стиснутые зубы бормочу я, бросая взгляд на альтиметр.

Я обожаю эту работу. Не из-за воздушных шаров и не из-за этой чрезмерно романтизированной идеи, когда девочки в соломенных шляпках фотографируются на фоне гор. Я люблю её за физику. Она никогда не подводит.

Закон Архимеда: горячий воздух легче холодного — это аксиома. Она не предаст, не изменит правила игры в середине матча. Это честная сделка с гравитацией.

К слову, гравитационная постоянная — это константа; ей абсолютно безразлично, какая сумма лежит у тебя на банковском счету, какие у тебя летные навыки и есть ли планы на вечер. Если ты весишь больше куска пенопласта и находишься выше уровня моря, она рано или поздно даст о себе знать. И, судя по тому, как истошно свистит разорванный клапан моей «Ориноко», сегодня мой личный крах наступил на полчаса раньше расчетного времени. Помню, два года назад, когда у меня также прорвало клапан, я успел посадить шар на луг у фермы. Я думал, что владелец фермы будет не в восторге, но он потом ещё полгода здоровался со мной, как с героем. Сегодня, геройство, похоже, отменяется.

— Давай, детка, не динамь меня, — рычу я, дергая рычаг горелки. — Ты же хорошая девочка, Ориноко!

Пламя бьет с яростным ревом, опаляет лицо, и пот на нем мигом превращается в липкую корку. Но толку — ноль. Мой здоровенный, некогда гордый шар сейчас как прокуренное легкое заядлого курильщика: вяло сдувается, теряет форму, и вместо того, чтобы чинно парить над рекой, мы позорно дрейфуем в сторону городского моста.

Шаростоны набирают обороты; стрелка альтиметра валится вниз — минус восемь, минус десять метров в секунду. За две минуты мы теряем полкилометра. Я все еще пытаюсь набрать высоту, мучая горелку, но пламя только лижет края разрыва, не создавая тяги.

Внизу — река Хоксбери, мутно-зеленая и подозрительно спокойная; впереди — каменный гигант — мост Муни-Муни, до него остается менее трех минут, но кажется, что мы несемся со скоростью кометы.

Моя жизнь последние полгода — это мастер-класс по выживанию в условиях свободного падения, но сегодня я явно претендую на премию Дарвина. Я один в корзине. Слава богу, хватило ума отменить утреннюю экскурсию для семейки туристов, иначе сейчас я бы слушал не только свист нейлона, но и визг четырех человек, оплативших свой полет в один конец.

— Давай, родная, ещё немного…

Да, я называю свой тепловой аэростат своей малышкой, своей девочкой, «Ориноко», и в этом нет абсолютно ничего такого.

Я пытаюсь поймать хотя бы один паршивый термик: восходящий поток, чтобы перевалить через парапет. Гондола жалобно скрипит. Я чувствую себя капитаном «Титаника», но вместо айсберга у меня громадный мост.

И тут я замечаю Ее.

Приглядываюсь. На парапете моста стоит нечто, чему в нормальном, привычном мире, кажется, не место. Этакое розовое безумие в стиле «милашный конец света». Короткая юбка-пачка, ядовито-розовые гетры, шлем-панда с медвежьими ушками, а на глазах и здоровенные очки. Она похожа на персонажа аниме, который перепутал дверь и попал в нашу суровую действительность.

— Только не прыгай, мелкая, — шепчу я, и по спине бегут мурашки.

Я точно помню: точек роуп-джампинга (а по-простому мест для прыжков на резинке) здесь нет и быть не может. Свой день рожденья я могу забыть, но такое — никогда. Я всегда считал таких ребят недолеченными адреналиновыми психопатами. Сигать вниз, доверяя свою жизнь какой-то веревке? Глупость. Летать на воздушном шаре — это искусство ладить со стихией. А прыгать с моста — просто истеричная попытка доказать земле, что ты умеешь летать целых пять секунд.

К тому же сейчас раннее воскресное утро. Так какого же черта там происходит?

Я вижу, как она перелезает через перила. Даже с такого расстояния понятно, что это не профессионал. Слишком много суеты. Ветер усиливается, толкает корзину «Ориноко» прямо к вектору ее падения. Я пытаюсь уйти в сторону, но инерция у монгольфьера так себе. Но тепловой аэростат — не истребитель, он скорее гигантский поплавок в океане воздуха.

Девушка делает шаг и прыгает…

Время для меня будто замедляется: ее тело отделяется от моста и я завороженно замираю, вцепившись в борт корзины. Она летит вниз головой, ласточкой раскинув руки, и непонятно: то ли это красиво — очень — то ли так же страшно — очень — потому что она похожа на сломанную куклу. Длинные волосы — кислотно-розовые хвосты — развеваются, оставляя за собой причудливый шлейф. Все бы ничего, но моя «Ориноко» сейчас займет почти все место под мостом.

Трос натягивается. Прыгунья должна спружинить, взмыть по дуге вверх и зависнуть в безопасной зоне — потому что именно так работает физика. Но именно сейчас физика берет и ломается, превращая мой плохой день в воистину настоящую катастрофу.

Раздается резкий щелчок, который слышно даже сквозь шипение моей горелки. Что это было, е-мое?! Крепление? Карабин? Я тупо не успеваю сообразить, как траектория «розового безумия» меняется. Она не уходит по дуге под мост, ее швыряет в сторону. Я бы запасся семечками, но теперь это чудо летит прямо на меня, а если точнее, то прямо на мой умирающий шар.

— Твою мать! — я кричу, но мой крик растворяется в звуках удара.

Девушка врезается в купол и он прогибается под ее телом, будто гигантский батут. Она беспомощно дрыгает ногами и пытается зацепиться хоть за что-нибудь, но физика безжалостна. «Чудо» скользит по гладкой поверхности шара вниз, точь-в-точь как капля клубничного сиропа по подтаявшему мороженому.

— Лови! — мне даже начинает казаться, что орет кто-то сверху, с моста, но такого быть не может, да и я уже не слушаю.

Я бросаю горелку и шар тут же окончательно теряет управление. Корзина крениться.

Аниме-куколка падает, касаясь купола, а я сам перегибаюсь через борт так, что едва не вываливаюсь наружу, но, тем не менее, успеваю схватить ее за пояс обвязки. От сильнейшего рывка мне чуть не выворачивает плечо. Но под пальцами я все же чувствую жесткую стропу страховки и — приятно мягкую ткань пышной юбки.

— Поймал! Держу! — хриплю я, и заталкиваю розовое недоразумение (ой, виноват, облако!) в корзину.

Но милашная все равно как-то умудряется проскальзывать. Ее гладкий наряд из синтетики не даёт мне зацепиться как следует: это что-то вроде косплея на японскую школьницу-супергероя.

Мы падаем на дно вместе. Она сверху въезжает в меня, я — под ней, припечатанный спиной к газовым баллонам. Воздух вышибает из легких с громким звуком: «Кхэ-э…», будто меня лягнула лошадь. Ее ботинок с толстенной, мать ее, подошвой, с хрустом бьет мне точно в колено. Боль вспыхивает, как фейерверк, но я сжимаю пальцы на ее ремнях. Шлемом она заезжает мне по подбородку, я прикусываю язык — и рот наполняется железным привкусом. Мы сплелись в клубок из рук, ног, крика, глубоких вздохов и запаха девчачьих духов «бабл гам и сахарная вата». Корзину кренит градусов на сорок пять. Горелка плюется огнем в сторону и знатно опаляет ткань.

— Какого лешего? — рычу я ей прямо в ухо.

— Ты… ты меня поймал? — голос у нее тонкий, дрожащий, но оно и понятно, учитывая, что она только что едва не превратилась в лепешку.

— Нет, блин, я просто мимо проходил и решил обняться, — язвлю я, пытаясь отпихнуть ее, чтобы подняться.

Но подняться не получается. Я совершил фатальную ошибку пилота: перестал следить за высотой.

Шар, окончательно лишившийся горячего воздуха и отяжелевший на пятьдесят килограммов живого (слава богу) веса, делает последний судорожный «вдох».

Он скользит по опоре моста. Звук такой, будто гигантская терка проходит по металлу. Нас вжимает друг в друга. Я инстинктивно прижимаю ее голову к своей груди, закрывая руками.

— Ты… — шиплю я, крепко сжимая ее талию. — Только что добила мой шар, сумасшедшая.

— Я не специально, — выпаливает она. — У меня трос…

— Держись, кавайная, сейчас будет больно! Группируйся! — ору я, перекрывая вентиль газа, чтобы мы не взорвались при следующем ударе, который точно будет. — В воду! Мы падаем в воду!

Падение длится вечность и одно мгновение. Мир превращается в калейдоскоп из ошметков нейлона, синего неба и ее широко распахнутых глаз под стеклами очков. Я вижу в них свое отражение — злое, перепуганное и чертовски уставшее от этого дня. Успеваю подумать, что страховка кончилась у меня вчера, и страховая компания меня распнет и четвертует. И что эта пойманная мной девчонка, — самая что ни на есть красивая катастрофа в моей жизни. Успеваю пожалеть, что не выпил кофе…

Удар о воду — это вам не мягкое «бултых» как в бассейне. Это как если бы влететь всем телом в бетонную плиту.

Темнота. Холод. Мутная вода реки Хоксбери заливает нос и рот, заполняет легкие и выбивает из них остатки воздуха. Промокшая одежда и тяжелые ботинки тянут меня ко дну. А сверху накрывает плотная ткань сдувшегося шара. Это западня. Если под водой запутаться в оболочке — нам хана.

Я молочу ногами, пытаясь нащупать опору. Где девчонка?

Моя рука натыкается на что-то твердое. Подошва ботинка. Ее нога… черт. Ее нога запуталась в стропах купола.

Вода вокруг нас пузырится. Сквозь толщу мутной воды я вижу и саму кавайную: она не паникует. Просто смотрит на меня, и в этом взгляде столько странного, неуместного сейчас доверия, что у меня внутри все обрывается.

Я тянусь к ножу на поясе. Мне нужно всего лишь перерезать стропы, пока шар не утянул нас на дно. Но нож выскальзывает и — издевательски плавно — улетает в темноту.

Воздух в моих легких заканчивается. Одновременно я чувствую, как и кавайная содрогается в моих руках. Ее глаза на пару секунд закрываются.

«Нет уж, куколка, — думаю я, из последних сил дергая ее на себя. — Мы не для того в воздухе встретились, чтобы сдохнуть в этой грязной канаве».

Я хватаю зубами край нейлона и пытаюсь разорвать его, где-то на подкорке в тот же момент смутно осознавая, что это бесполезно. Нас все глубже затягивает в воронку из всего этого хаоса под мостом. Я ощущаю, как ее пальцы судорожно сжимаются на моем запястье. Мое сознание начинает гаснуть…

В темноте воды что-то резко дергает нас в сторону. Я догадываюсь, что это трос, который все еще закреплен на ее поясе, внезапно натягивается потому, что он начинает наматываться на вращающийся винт проходящего мимо катера, прямо как в кино. Никогда бы не подумал, что со мной может в жизни такое случиться.

Глава 2. Мира

Смерть в розовых чулках — это не тот финал, который я планировала для своего блога. Я всегда думала, что если и уйду, то как-нибудь эффектно: верхом на комете или хотя бы запутавшись в парашюте на фоне заката над Гранд-Каньоном. Но утонуть в мутной воде Хоксбери, придавленной сверху нейлоном, корзиной из ивовых прутьев и мужиком, от которого за километр разит яростью — это, знаете ли, моветон. Даже для меня.

Я чувствую, как трос, закрепленный на моей пояснице, резко натягивается. Меня дергает назад, прямо к гудящему монстру где-то над нами. Вибрация пробивает тело до самых зубов — это винт катера. Трос наматывается на лопасти, и нас с этим пилотом-неудачником затягивает в импровизированную мясорубку.

Пилот — он все еще держит меня. Благо, он замечает мой нож — маленький, декоративный на вид, выглядящий как часть костюма — в виде кошачьей лапки, пристегнутой к бедру. Я сама о нем не вспомнила даже.

Он выхватывает его. Я даже не успеваю возмутиться от такой бесцеремонности. Одно резкое движение — и натяжение исчезает. Трос перерезан. Следом он перерезает стропы.

Мы летим в темноту, но теперь это свободное падение в темноту, а не в фарш. Пилот хватает меня за лодыжку и гребет вверх, к свету.

А потом перехватывает меня за талию — господи, у него ладони размером с мою голову — и продолжает мощными толчками рваться к поверхности. Я из последних сил толкаю ногами воду. Мои розовые гетры намокли и весят по тонне каждый, превращая меня в недорусалочку.

Мы выныриваем с таким звуком, будто из воды выскочила пробка от шампанского.

— Кха! Кха-ха! — я жадно глотаю воздух, и он сейчас мне кажется желаннее, чем моти с матчей.

— Ты там как, дышишь, кукла? — рычит он мне прямо в ухо. — Давай греби, черт бы тебя побрал! — рявкает он, отплевываясь тиной. — К берегу! Пока нас окончательно не накрыло корзиной!

Его голос похож на рокот работающего двигателя. Глубокий, хриплый. И в нем не чувствуется ни грамма сочувствия в мою сторону.

Я кашляю, тушь черными потеками заливает мне лицо, превращая в панду, но я гребу, причем удивительно бодро.

Пилот и сам гребет к берегу, таща меня за собой. И я как могу, пытаюсь помочь, но в какой-то момент осознаю, что мои конечности вдруг превратились в вареную лапшу. Мы барахтаемся, боремся с течением. Шар медленно и печально тонет позади нас, превращаясь в гигантскую цветную медузу.

Когда мои колени наконец касаются склизского илистого дна, я просто валюсь лицом в осоку. Земля — ты моя новая лучшая подруга. Я больше никогда тебе не изменю с этим предательским небом.

— Ты… ты… — я пытаюсь сказать что-то остроумное, но из горла выходит только хрип и фонтан речной воды.

— Я — человек, бизнес которого ты только что похоронила на дне Хоксбери, — отрезает он.

Сейчас, как мне кажется, мы оба выглядим мокрыми, грязными, жалкими. Небо над головой издевательски голубое, ни облачка. Идеальная погода для полетов. Была.

Я переворачиваюсь на спину, снимаю очки и, наконец-то, могу рассмотреть своего «спасителя». Матерь божья, он выглядит так, будто сошел с обложки журнала «Проблемные мужчины и где их искать».

Мокрая белая рубашка прилипла к широким плечам, и теперь сквозь нее просвечивает татуировка в виде крыльев, которая вьется по тыльной стороне его левого предплечья. Волосы — темные, спутанные, но, кажется, местами выборочно чуть мелированные — падают на лоб. А глаза… глаза у него цвета грозового фронта перед тем, как ударит молния.

Он стоит надо мной, тяжело дыша, и по его лицу стекает вода, но он даже не вытирается. Он просто смотрит на меня так, будто я — таракан, который испортил его идеальный пикник, а затем откатывается вбок, и тогда я принимаю вертикальное положение, а если проще — сажусь и обхватываю свои колени руками. С меня течет вода, розовые волосы повисли жалкими сосульками, юбка прилипла к ногам.

— Мой шар, — цедит он сквозь зубы. — Ориноко. Ты понимаешь, что ты наделала?

Мой шлем с ушами съехал набок, одна линза очков треснула, а юбка-пачка напоминает общипанного розового фламинго. Я наверняка выгляжу как катастрофа в стиле кавай, но моя гордость — это единственное, что не намокло.

— Что ясделала? — мой голос возвращается, приобретая привычные капризно-язвительные нотки. — Это твой пузырь с горячим воздухом летел прямо на мою траекторию! Тайминг моего прыжка был идеа-а-альным, но ровно до тех пор, пока тыне решил припарковаться прямо перед моим носом!

Он смотрит на меня так, будто бы я абсолютно нелепое яркое пятно в его черно-белой реальности. Как будто бы я сейчас должна как минимум расплакаться, или отчаянно благодарить его за спасение, или хотя бы извиниться за то, что, по его мнению! чуть не отправила нас на тот свет.

Я поднимаю голову, пытаюсь вытереть лицо руками, но вместо этого только размазываю грязь тыльной стороной ладони по щеке. Теперь я наверняка похожа на Джокера, но мы тут не в свидания играем, так что стесняться нечего, поэтому снова бросаю откровенный взгляд на него. Он сказал «Ориноко», значит узнал меня. Я отцепляю карабин от пояса, а потом тыкаю указательным пальцем в сторону моего «спасителя». Он пристально смотрит на мой ноготь, который выкрашен в черный цвет и украшен стразом.

— Ты, кстати, мне должен новый трос, летун, — (лучшая защита же нападение, так ведь? Вот, Мира приступает к исполнению этой задачи!) — И, кажется, ты порвал мне гетры. От Gucci, между прочим.

Я моргаю. Раз, другой. Мир вокруг делает сальто.

— Я… должен тебе трос? — переспрашивает он, и, кажется, у него начинает дергаться левый глаз. По-крайней мере, я это вижу. — Ты только что уничтожила мой воздушный шар, чуть не убила нас обоих, нарушила с десяток федеральных авиационных правил, и ты смеешь предъявлять мне за гетры?

Я фыркаю, и начинаю отжимать волосы.

— Ты влетел в мою зону прыжка. Я падала по вертикали. А ты был горизонтальной помехой. Почитай ПДД, дед. Помеха справа. Или снизу. В-общем, ты виноват.

Я пытаюсь встать, но меня немного шатает, колени дрожат. Я, конечно, блефую, но, надеюсь, его впечатлил хотя бы мой уровень наглости.

— «Дед»? — Он оказывается совсем близко ко мне. Нависает надо мной тенью, полностью перекрывая собой мою хрупкую фигурку. — Послушай меня внимательно, Сейлор Мун. Сейчас приедет полиция, водная инспекция и страховые агенты. И я очень надеюсь, что у тебя в этом дурацком рюкзачке припрятан золотой запас Австралии. Потому что ты явно будешь платить. За мой шар, за моральный ущерб, за химчистку моей рубашки…

Я поднимаю бровь и задираю подбородок вверх. Не на ту напал! Он, какого-то хрена пялится на тонкую полоску (шрам) на шее, уходящий под мокрый воротник вниз.

— Вставай давай, — он протягивает мне руку.

Я смотрю на нее и понимаю, что если я сейчас приму его предложение, моя жизнь уже никогда не станет прежней. Это как если выиграть билетик на полеты в зоне турбулентности. Нет уж, спасибо, я, пожалуй, как-нибудь сама.

Я демонстративно не замечаю его ладонь и снова пытаюсь подняться. Ноги слабеют.

— Черт! — я снова падаю, и на этот раз — прямо ему в руки.

Он ловит меня за талию, сократив дистанцию до откровенно-неприличной, и я буквально влетаю в его грудь — твердую, как скала. Тепло его тела согревает даже сквозь мокрую одежду, и это так некстати вызывает у меня короткое электрическое замыкание в голове. От него пахнет чем-то диким, и от этого аромата по позвоночнику бежит волна мурашек.

— Слушай, — он наклоняется ко мне так, что я могу разглядеть каждый золотистый блик от солнца на его радужке — голубой и прозрачной, как вода в озере. — Меня зовут Доминик Эльрой, и ты, чудо в перьях, можешь мне поверить: теперь ты точно мой должник.

— Я Мира, — огрызаюсь я и пытаюсь отстраниться, но он держит крепко. — Мира Ориноко. И золота у меня нет. Зато есть адвокат, который по записям с моих камер в два счета докажет, что твой летающий мешок с картошкой сломался еще до того, как я на него приземлилась.

— Ориноко? Приземлилась? Это шутка такая? — он истерически смеется. — Да ты рухнула на меня, как кара небесная!

— У-у-уф, тоже мне, капитан Авария!

— Блин, блинский, Ориноко! Ты ведь жива? Жива-а! Так скажи мне «спасибо» и просто заткнись, хорошо? У меня сегодня лимит на общение с катастрофами весь «встал и вышел».

— О, конечно, я жива! Как чудесно-то, что мы наконец это выяснили. Ты так трогательно заботишься обо мне, что я прямо таю! Но давай, Эльрой, посмотрим уже правде в глаза: то, как ты рулил этой посудиной… Боже, это было жалко. Ты дергал за стропы так, будто пытался растолкать спящую бабульку, а не спасти корабль. Кто учил тебя пилотировать? Преподаватель по урокам макраме?

Он замирает.

— Слушай меня сюда, Пикачу-переросток, — чеканит он, и я чувствую, как у меня расширяются зрачки. — Моя «бабушка» продержалась в воздухе лишних десять секунд только ради того, чтобы ты не влетела в реку плашмя. Если бы я не «дергал за стропы», то в твоем блоге, или что ты там делаешь, — Доминик постучал по экшен-камере, прикрепленной к рюкзаку, — сейчас бы показывалось немного иное шоу.

— Мой блог называется «Выше предела», — подчеркиваю я, и мои глаза сужаются. — И поверь, я прыгаю с такой высоты, по сути, на одной резинке от трусов, не для того, чтобы один угрюмый душнила в татуировках читал мне лекции о безопасности. У тебя шар был дырявый ещё до моего прыжка! Я видела, как клапан выпускал газ!

— Он не был дырявым, он был… — Доминик осекается и разглядывает меня?! — В любом случае, твой трос лопнул еще в воздухе, принцесса. Так что если бы не мой шар, ты бы сейчас не спорила со мной, а превратилась в живописное пятно на реке.

— Конечно он лопнул — из-за тебя, от перегрузки! — парирую я. — И отдай мой нож обратно!

Благо, Доминик воздерживается от шуток про то, что я могу его «прирезать» и просто отдает мне нож.

Мое снаряжение проверял Марк. Он мой лучший техник (для экстремального блогера ооочень важно, чтобы в команде были такие люди), он помешан на безопасности. Мы проверяли одни только карабины трижды.

Вдали слышится вой сирен. Полиция. Кто-то вызвал спасателей. Цирк приехал.

Я смотрю на реку. Шар исчез. Только маслянистое пятно и пара пузырей сейчас указывают на место его гибели.

Я дрожу, мои губы уже наверняка посинели. Доминик снова смотрит на меня. Вероятно, он считает, что я отступлю. Но я не отступлю.

— Добро пожаловать в реальный мир, Мира, — говорит он тихо, когда катер водной полиции причаливает неподалеку от нас. — Здесь гравитация работает для всех. И ты только что влипла по-крупному.

Я ухмыляюсь.

— Посмотрим, кто кого переиграет, летун. Только не плачь, если проиграешь девчонке с розовыми волосами.

— Я не плачу, — чеканит он. — Я выставляю счета.

Глава 3. Доминик

Мы были вынуждены прекратить нашу перепалку на время, пока спасатели на катере доставляли нас на базу в Муни Муни, где уже ждала машина скорой помощи, которая забрала меня и «кавайную» в больницу Госфорда.

И, тем не менее, я хочу сказать, что страховые агенты — это отдельный круг ада, но женщина в мокром костюме Сэйлор Мун, сидящая на соседней кушетке в приемном покое — это уже мой персональный котел с кипящим маслом.

Я ненавижу больницы. Это место, где контроль над ситуацией передается людям в белых халатах, которые говорят о твоём теле так, будто бы это сломанный тостер.

— Мистер Эльрой? — усталая медсестра, с прической, напоминающей гнездо встревоженной сороки, заглядывает в планшет. — У вас ушиб мягких тканей коленного сустава, ссадины и легкое переохлаждение. Вам повезло.

— Повезло? — переспрашиваю я, застегивая пуговицы на чужой, выданной в больнице, клетчатой рубашке. — Мой бизнес лежит на дне реки Хоксбери. Мой рейтинг пилота сейчас рухнет быстрее, чем акции технологических компаний в кризис. И я сижу здесь в штанах, которые короче, чем должны быть, на три сантиметра.

— Ну, вы же живы, — задумчиво поясняет она, не поднимая глаз. — А вот вашей подруге повезло меньше, и, к слову, у нее не все так радужно. Нам придется наложить пару швов ей на плечо.

Я поворачиваю голову в сторону Миры . «Подруга», ага. Звучит как оскорбление.

Мира Ориноко сидит на высокой кушетке и болтает ногами. Ей помогли переодеться: мокрый «наряд супергероя» сняли, и теперь на ней безразмерная больничная пижама нежно-голубого цвета. Розовые волосы начали подсыхать и торчат в разные стороны, превращая ее в радиоактивный «одуванчик». Она выглядит такой маленькой и хрупкой. Если бы я не знал, что внутри этого чуда существует диэлектрический стержень из чистого упрямства, я бы, наверное, даже посочувствовал (серьезно!).

К ней подходит молодой интерн. Слишком молодой. Сиотрит на нее так, будто увидел сказочного единорога.

— Больно? — участливо интересуется он, обрабатывая царапину на ее скуле.

— Только когда я смеюсь над твоими унылыми попытками флиртовать, док, — фыркает она, но сразу же морщится, потому что ватка с антисептиком касается ее кожи.

Я отворачиваюсь. Меня прямо трясет от ярости.

В дверях появляется констебль. Благо, я его знаю. Грэг Миллер. Мы пересекались пару раз на брифингах по безопасности полетов. В конце концов, я живу в Сомерсби, а он находится не так уж далеко от Госфорда, так что, почему бы и нет? Грэг — неплохой мужик, если не считать того, что он зануда похлеще меня.