Парящие в небесах

Глава 5. Доминик

Человеческая глупость — ресурс неисчерпаемый, и моя как раз сейчас бьет все рекорды. Затащить девчонку в буш, полагаясь на память десятилетней давности — такая себе затея, если честно.

Пять вечера. Длинные тени уже наползают со склонов, горячий воздух теряет дневную ярость. Не то, чтобы стало холодно, — градусов двадцать восемь, но после тридцатипяти градусной жары эта разница нервы выматывает

Последний раз я был здесь с отцом и тогда я ещё верил, что память меня не подведет. Как же наивно.

— Ты сказал, там есть мост, — голос Миры дрожит от усталости. — Я вижу только камни, колючки и… о боже, что это шуршит?

— Паранойя твоя шуршит, — бросаю я, хотя сам начинаю напряженно вслушиваться. — Мост должен быть, его строили еще бывшие каторжники. Арка глухая и нас даже с тепловизором не вычислят — камни, скорее всего, накалились и фонят.

— Эльрой, если там стаи диких собак, то, чтобы я успела убежать и остаться в живых, я скормлю им тебя, так и знай. В тебе мяса больше.

Однажды я уже попадал в такое место, и даже ночью, без воды. Правда, с тех пор со мной всегда нож и компас… И вообще это был идиотский опыт.

Мы идем почти на ощупь. Внизу густые кроны эвкалиптов и склоны холмов крадут остатки света.

Я заставляю Миру выключить телефон на всякий случай, чтобы нас засекли по сигналу. Чувствую вину. Почему-то меня не оставляет ощущение, что это я втянул ее во все это в тот момент, когда поймал ее. Но иначе я поступить не мог. Может быть, надо было отказать ей там, на парковке, и тогда она была бы в безопасности? Мира натягивает мои запасные носки на руки, чтобы не ободрать кожу об кустарник. Выглядит это эпично. Как будто Микки Маус сбежал из Диснейленда и ударился в бродяжничество.

— Стой, — я резко останавливаюсь, выставляя руку назад. Она врезается в меня носом.

— Ауч! Ты можешь тормозить плавнее? У тебя есть стоп-сигналы на заднице?

— Тише.

Впереди чернеет провал. Глубокий овраг, склоны которого густо заросли ежевикой.

— Тупик, — констатирую я. — Я сбился с пути. Мост должен быть правее, вдоль русла.

Мира издает звук, похожий на сдувающийся воздушный шарик. А потом просто садится прямо в пыль на землю.

— Отлично. Просто великолепно. Мы умрем здесь, и наши скелеты найдут через сто лет. Археологи будут гадать, почему на моих руках мужские носки. Ритуальное жертвоприношение богу Хлопка?

Я опускаюсь рядом, прислоняясь спиной к валуну.

— Мы не умрем. Часика три продержимся… А потом сориентируемся.

— Доминик, — она поворачивается ко мне. — Ты правда нихрена не понимаешь? Они видели, куда мы побежали. Ты наивно считаешь, что они будут ждать три часа?

— Дрон потерял нас в эвкалиптовой лесополосе. Плюс у него тепловизор, камни нагреты солнцем, они здесь везде и они фонят. Плюс деревья… Мы сливаемся с ландшафтом. Ну почти. Если не учитывать, что твои волосы светятся в спектре семьсот нанометров.

— Ты так уверенно говоришь о технологиях слежения. Откуда такие познания? Может быть, шпионских сериалов пересмотрел? Или у тебя темное прошлое в наличии? Ой, или ты бывший агент ноль ноль семь, который ушел в отставку, чтобы шарики надувать?

Я усмехаюсь. Если бы она знала.

— Я служил в разведке ВВС, — говорю я просто. — Три года. Аналитиком данных с беспилотников.

Она молчит с полминуты, переваривая информацию.

— Ва-а-ау! — с восторгом восклицает она. — Так значит ты не про-о-осто зануда, — Мира намеренно растягивает гласные, расставляя акценты. — Ты — квалифицированныйзануда с допуском к гостайне? Это вовсю меняет дело! Теперь я чувствую себя в безопасности… почти, — добавляет иронично. — Слу-у-ушай, раз уж мы тут застряли… Может быть, расскажешь мне, почему ты такой? — Она крутит пальцем по спирали над головой.

— Какой? — прищуриваюсь я, не понимая.

— Ну-у-у… Такой… деревянный что-ли. Ты как будто пытаешься все контролировать. Посмотри, — мы в полной жопе, а ты даже сидишь «по стойке смирно», будто у тебя штырь в позвоночнике. Ты вообще когда-нибудь расслабляешься?

— Контроль — это выживание, Мира. Если ты пилот, то ты не имеешь права на «расслабиться». Ошибка — это смерть. Не твоя — так пассажиров. Спасибо, но один раз я уже расслабился. Давненько это было.

— И что случилось?

— Ничего не случилось. Я не перепроверил прогноз погоды, понадеявшись на диспетчера. Ну и мы попали в грозовой фронт. Воздушный шар швыряло из стороны в сторону как щепку. Со мной тогда в гондоле была семья с маленькой девочкой лет пяти. Она кричала, блин, так, что я до сих пор периодически слышу этот звук, когда закрываю глаза.

Я замолкаю. Воспоминание жжет горло.

— Мы сели, — продолжаю я глухо. — Жестко, но все живы. Ни царапины. Но как только мы коснулись земли, отец девочки ударил меня прямо в лицо. И он был прав. Я подверг их риску из-за своей лени. С тех пор я проверяю все. Трижды.

Мира молчит. Я чувствую ее тепло рядом. Она придвинулась вплотную, и теперь касается плечом моего плеча.

— Знаешь, — говорит она, — мой отец был другим. Он вообще ничего не проверял. Он говорил: «Небо само решит, принимать нас или нет». Он был фаталистом. Может, поэтому и исчез. Небо было с ним заодно и просто решило его забрать.

— Фатализм — это оправдание для безответственности. Небу плевать на твою веру в него. Я однажды попробовал этот ваш фатализм. Поддался уговорам лучшего друга. Все было просто, за меня должна была решить монетка: орел — лечу, решка — не лечу. Я взлетел, а через полчаса у меня заглохла одна из конфорок. С тех пор я допускаю фатализм только в одном случае, Ориноко: когда беру лимонад в автомате с газировкой. А в небе — только голова и руки.

— Может быть. А может, это свобода. Ты живешь в клетке своих правил, Доминик.

Ты не летишь, ты ползешь по расписанию. А полет — это когда отпускаешь.

— Отпустишь штурвал — разобьешься.

— Если не отпустишь себя, то никогда и не взлетишь по-настоящему.

Внезапно Мира вздрагивает, вскрикивает и отскакивает от меня.

— Черт! Что-то укусило меня!

Я мгновенно оказываюсь рядом, хватаю ее за ногу. Включаю фонарик на телефоне и свечу на икру, чуть выше гетров. На бледной коже — две маленькие красные точки.

Змея.

Внутри все обрывается. В Австралии «что-то укусило» обычно означает, что у тебя есть от пятнадцати минут до часа, чтобы написать завещание. Это приговор. Помнится, я у себя в голове уже написал его с десяток раз так точно… Один раз — когда меня укусил питон. Второй — когда наступил на кустарниковую гадюку в Квинсленде. К моему нереальному счастью она меня не тронула, а я потом час сидел в машине, глотал валерианку и клялся самому себе, что больше никогда не буду ходить в лес без специальных обмоток от змей.

— Покажи, — командую я, осматривая рану. Отека пока нет.

Шарю фонариком по траве. Никого. Тварь уползла.

— Это змея? — голос Миры срывается на визг. — Скажи мне, что это муравей-мутант! Доминик!

— Тихо! Не паникуй. Сердцебиение разгоняет яд.

Я судорожно вспоминаю виды змей в этом регионе. Коричневая змея? Тайпан? Смертельная змея? Все варианты — плохие.

— Больно?

— Жжет. Как огнем.

Я срываю с себя ремень.

— Мне нужно перетянуть ногу выше укуса. И… мне нужно отсосать яд.

— Что?! — она смотрит на меня как на сумасшедшего. — Ты не будешь этого делать! Это не кино!

— У тебя есть сыворотка в кармане? Противоядие? Нет? Тогда заткнись.

Я перетягиваю ей икру прямо под коленом ремнем. Потом наклоняюсь к ране. Кожа у нее холодная и грязная, вся в пыли и царапинах.

— Если я умру, — шепчет она, пока я прижимаюсь губами к ранке, — пообещай, что удалишь историю браузера в моем телефоне.

Я сплевываю соленую кровь на землю.

— Ты не умрешь, идиотка. Ты слишком вредная, чтобы тебя взял яд.

Я делаю это снова и снова. Вкус металла во рту. Ее нога дрожит в моих руках.

— Доминик…

— Молчи.

Через пять минут я останавливаюсь. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Небольшой отек уже есть, но он, вроде, не увеличивается.

— Как самочувствие? Головокружение? Тошнота?

— Меня тошнит от страха, — признается она. — И нога немеет. Но вроде… вроде я ещё здесь.

Я смотрю на ранки внимательнее. Расстояние между зубами маленькое. Слишком маленькое для взрослой коричневой змеи.

— Это была не змея, — выдыхаю я с облегчением, граничащим с истерикой. — Это сколопендра или крупный паук. Больно, неприятно, но не смертельно.

Мира выдыхает так громко, что это похоже на свист пробитого колеса.

— Ты уверен?

— На девяносто процентов. Если бы это был тайпан, ты бы уже билась в конвульсиях.

Она откидывается на камень и начинает нервно смеяться до тех пор, пока смех не переходит в икоту.

— Ты… ты высосал яд паука из моей ноги. Это самое романтичное и самое отвратительное, что со мной делали на первом свидании.

— Это не свидание, — рычу я, убираю ремень, но лодыжку не отпускаю. — Это спасательная операция.

— Как скажешь, герой. Но вкус моих ног теперь навсегда с тобой.

Мира выглядит такой растрепанной, у нее на щеках грязь, но… она как будто бы сбросила шипы. Перестала колоться, и разглядывает теперь меня с благодарностью и удивлением.

— Почему ты это сделал? — спрашивает она серьезно. — Ты мог отравиться сам, если бы у тебя была ранка во рту.

— Потому что я несу ответственность за пассажиров, — отвечаю я, отводя глаза в сторону. — Даже если пассажир — чокнутая девчонка с розовыми волосами.

— У тебя шрам здесь, — вдруг говорит она и касается пальцем моей ключицы.

Я перехватываю ее руку. Ее пальцы холодные.

— Осколочное. Афганистан. Я же говорил — я служил.

— А у меня шрам здесь, — она приподнимает мою майку, и касается пальцами правого бока, под грудью, ближе к подмышке. Операция в двенадцать лет.

Я хмуро смотрю на то же место, где она коснулась меня, но на ней.

— Дефект межпредсердной перегородки, — поясняет она. — Ну, дырочка между предсердиями. Мне поставили диагноз поздно. Сердце уже начало расширяться, появилась одышка. Врач сказал: или операция, или через пару лет начнутся серьезные проблемы.

Она замолкает на секунду.

— Мне повезло с хирургом.

Я замираю. Роуп-джампинг? С пороком сердца?

— Ты точно сумасшедшая, — выдыхаю я. — Тебе нельзя… Спорю на сто долларов, твой врач тебе не разрешал вот все это. То, чем ты занималась там на мосту, и…

— Мне тогда сказали, что без операции я не доживу до двадцати. Что мне нельзя бегать, нельзя волноваться. Я решила, что если уж и умирать, то в полете, а не в постели с градусником в заднице. А потом… Потом пропал отец, а следом… Впрочем, неважно. Вряд ли тебе все это интересно. Просто теперь я живу каждый день как последний, Доминик. И делаю, как ты сказал «вот это все», чтобы точно чувствовать, что мое сердце все еще бьется.

Ее слова бьют меня сильнее, чем я ожидал. Поэтому теперь я смотрю на нее другими глазами. Это не инфантильность, а отчаяние. Это жажда жизни, выкрученная на максимум.

— Ты дурочка, — говорю я мягко. — Храбрая, безрассудная дурочка.

— А ты конкретно зануда и тот ещё душнила, — она шлет мне ответку и слабо улыбается.

Мое собственное сердце начинает биться сильнее, и ее улыбка вдруг кажется мне красивее всех рассветов, которые я видел с высоты полета.

— Красивый зануда.

Мы сидим плечом к плечу, и мне нравится, как ее розовые волосы щекочут мне шею. И я впервые за долгое время не чувствую одиночества.

Дело движется к вечеру, начинает дуть ветер, и где-то вдалеке лает дикая собака динго.

Я чувствую, как ее голова опускается мне на плечо. Она засыпает. Я не двигаюсь, боясь ее разбудить. Я охраняю ее сон, как Цербер охраняет врата Аида.

Глава 6. Мира

Я стараюсь все делать очень тихо и аккуратно, но Доминик все равно открывает глаза. Я встаю на ноги и начинаю движение по стрелке своего навигатора в телефоне. Все наконец-то работает, хотя Доминик и настаивал на том, чтобы я его выключила. Он-то свой не выключал!

Доминик продирает глаза, вскакивает на ноги и бежит следом за мной. Забавно, как все изменилось за пару часов.

— Эй, эй, Мира! Подожди! Ты куда?

— Я вызывала такси, и оно будет на месте совсем скоро. Не хочу платить ещё и за время ожидания, учитывая, что эта поездочка и так уже выльется мне в крупную сумму.

— Какое, твою мать, такси?! — кажется Доминик злится, а ещё он… разочарован? Удивлен?

— Я тут обнаружила, что дорога в десяти минутах ходу от нас.

— Вот как?! Что ещё ты, черт возьми, обнаружила?

— Не понимаю, чего ты так бесишься. В-общем, встретимся в Брисбене, спасибо тебе, Доминик, и все такое. И адиос!

— Адиос, значит?!

Доминик останавливается, и неверяще качает головой из стороны в сторону. Я не его женщина, так что это нельзя принимать за «я его только что продинамила», так ведь?

***

Если вы когда-нибудь задавались вопросом, как выглядит утопленная в в сахарном сиропе кошка, то посмотрите на меня. Между прочим, я волосы красила специальным гелевым красителем «Плохая девочка», чтобы цвет спелой неоновой малинки идеально лег. Но сейчас это не малинка, а… У меня нет слов, чтобы описать это безобразие. Неописуемое оно. Немудрено, что Доминик на меня так постоянно пялился. Я бы и сама пялилась. К слову, из зеркала на меня смотрит «антиэпичное вау». Или «воу-воу», тут уж кому как.

Тушь размазалась просто везде, будто я как минимум месяц кочевала на дрейфующем оазисе. Непонятно, откуда взялось такое ее количество? «Хлопай ресницами и взлетай, Мира», или «хлюпай», тоже подходит.

— Поздравляю, Мира, — шепчу я отражению. — Ты официально стала лицом бренда «Эпичный провал».

Брезгливо стягиваю грязные гетры. Они издают неприятный чавкающий звук, от которого меня передергивает и я ежусь. Очевидно, теперь это просто очень дорогая половая тряпка.

Включаю душ и параллельно думаю о том, что все-таки надо почистить историю браузера. Не хочу попасть в неловкую ситуацию, чтобы потом у меня спрашивали: «Мира, а почему у тебя предыдущий запрос в поисковике «что не могут делать утки кряквы во время линьки». Горячие потоки воды смывают речную грязь, но почему-то они не в силах смыть чувство, что я влипла по уши. Мои мысли мечутся, как хомяк в колесе.

Я вылезаю из ванны, с меня капает вода. Я снова подхожу к своему «жизнеутверждающему» зеркалу, стираю лишние буквы и меняю некоторые местами в слове «паинька», которое написала помадой еще до того, как умудрилась приземлиться в руки Доминика. Теперь на зеркале вполне законно красуется надпись «паника».

Я выхожу из ванной, завернутая в пушистое полотенце с ушками, и первым делом бросаюсь к рюкзаку. Он валяется на ковре, уже оставив под собой мокрое пятно. В отличие от одежды, он не успел до конца высохнуть.

Я запускаю руку внутрь. Пальцы нащупывают холодную влажную кожу. Массивная, тяжелая, влажная кожаная папка. Откуда она у меня в рюкзаке? Я открываю ее. Внутри — лицензия на полеты на имя Доминика Эльроя, пачка наличных — пара сотен австралийских долларов, куча каких-то квитанций, странная карта с отмеченными точками в аутбэке, кредитки, его водительское удостоверение… Так… Кажется у меня проблемы, да? Его удостоверение тут, а завтра он тоже должен быть в Брисбене. Кхм. Кстати, на фотографии он… все тот же суровый мужчина, только вот в глазах нет той ярости, которую он весь день направлял на меня. Кроме всего этого здесь ещё его кошелек… какого черта происходит? Почему его вещи в моем… Быть не может! Кажется, я была так шокирована сегодняшними событиями, что не заметила, что… у нас одинаковые рюкзаки. Ну да, оба черные… Ну как такое вообще возможно-то?! Или все-таки он случайно накидал своих вещей в мой рюкзак?!

Очень не вовремя ко мне подходит Мистер Зефирка и начинает тереться об меня и всячески показывать, что пришло время и к нему проявить внимание. Но мои руки сами тянутся к кошельку и расстегивают его. Может быть, там есть вкладка с его номером телефона в случае утери? Пару часов назад я бросила его там… А теперь, очевидно, мне придется снова встретиться с Домиником? Ну нет уж. Как он мне там советовал? Потерял удостоверение — пусть идет на автобус. Сердце делает кульбит и уходит в пятки, намекая на то, что Доминик все-таки не оставил меня одну на парковке.

Вопреки моим ожиданиям — в прозрачном окошке фото. На нем Доминик обнимает парня, который выглядит точь-в-точь как мой погибший брат. Я приглядываюсь. На его шее кулон из гальванизированного титана, абсолютно такой же, как был у Лео: соединенные в облаке молния и спираль. Сомнений быть не может: это мой брат, Лео, смеется, закинув руку на плечо Доминика. Они выглядят как лучшие друзья. Или как братья. Но Лео никогда не упоминал о нем. Никогда.

Второе фото буквально прибивает меня к полу, как вдогонку летящий кирпич: шар Доминика, на который я приземлилась, с надписью: «Ориноко».

В мыслях всплывают слова Доминика:

«Мой шар, Ориноко. Ты понимаешь, что ты наделала?».

Он не называл меня по имени. Он не узнал меня. Возможно, он даже никогда не слышал про мой блог. Вообще про меня. Я усмехнулась. Такого вполне можно было ожидать от Лео. Он не рассказывал обо мне направо и налево своим друзьям.

Получается, Доминик Эльрой не просто пилот, на шар которого я упала. Он — ниточка к прошлому, которое я пыталась похоронить под тоннами адреналина.

Раздается громкий требовательный звонок в дверь. И почему-то у меня вдруг возникает ощущение, что так звонят люди, которые готовы выбить замок.

Я замираю. Сердце снова пускается вскачь и буквально впечатывается в ребра.

— Мира, открывай! Я знаю, что ты там. Я видел свет в окне.

О, этот голос, похожий на рокот мотора… Конечно же, это Доминик.

Я судорожно оглядываюсь. Прятать папку? Куда? Под подушку — тупо. В холодильник — еще тупее. Я запихиваю её в ящик с моим самым кружевным и невинным бельем. Если он туда полезет, у него будут вопросы поважнее, чем водительское удостоверение.

Я натягиваю огромную толстовку с капюшоном, которая доходит мне до середины бедра, и иду к двери.

— Мы не в Квинсленде, Эльрой, здесь частная собственность! — кричу я первое, что приходит мне в голову, приоткрывая дверь на цепочку.

В щель я вижу его. Он переоделся — теперь на нем черная футболка, которая обтягивает бицепсы так, что становится жалко ткань. Он всё еще выглядит так, будто готов поджечь город одним взглядом.

— Сними цепочку, — цедит он. — Или я решу, что ты прячешь там труп. Я, между прочим, дал тебе достаточно времени привести себя в порядок!

— Я не обязана тебя впускать. Ты меня едва не утопил!

— Я? — он выдает короткий, злой смешок. — Это ты свалилась на меня как розовая карамель из ада. Из-за тебя я лишился бизнеса, лицензии и, возможно, свободы. Открывай. Сейчас же. Но главное сейчас — я точно знаю, что мое водительское у тебя, потому что твой рюкзак, какого-то лешего, у меня!

Я вздыхаю и снимаю цепочку. Он вваливается в мою квартиру, мгновенно делая пространство тесным. Он слишком масштабный для этого зефирного интерьера. Его присутствие здесь — как бульдозер в кондитерской.

Он оглядывает мои полки с аниме-фигурками, розовый диван и пушистый ковер. Его бровь ползет вверх.

— Ты серьезно? Ты здесь живешь? Я думал, это декорации для детского шоу про депрессивных единорогов.

— У всех свои недостатки, — я скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть уверенно, хотя мои голые ноги предательски дрожат.

— А теперь слушай меня, Ориноко. Мой юрист посчитал предварительный ущерб. Один только купол стоил сорок тысяч. Корзина, горелки, приборы — еще тридцать. И это не считая морального вреда за то, что мне пришлось делать тебе искусственное дыхание.

— Ты мне его не делал! — вспыхиваю я.

— А зря. Твои губы были единственным светлым пятном в этой коричневой реке.

Я задыхаюсь от его наглости.

— Ты пришел требовать деньги? У меня их нет. Всё, что я зарабатываю на блоге, уходит на снаряжение и аренду всего, что требуется для съемок.

— Тогда у нас проблема, — он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Потому что ты мне должна новый шар. И пока ты его не купишь, ты — моя.

— В каком смысле «твоя»? — я пытаюсь отступить, но упираюсь спиной в стеллаж. Коллекционная Сейлор Мун за моей спиной угрожающе пошатывается.

— В прямом. Ты поможешь мне восстановить репутацию. Твои подписчики любят экстремальную дичь? Отлично. Мы устроим им шоу. Ты будешь лицом моего нового проекта. А я буду тем, кто держит твой трос, чтобы ты снова не превратилась в лепешку.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой работала? После того, как ты назвал меня «розовой карамелью из ада»?

— Ты — эффективный инструмент маркетинга, — он смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую, как его взгляд буквально раздевает меня, добираясь до тех самых тайн, что я спрятала в ящике. — К тому же, у тебя есть кое-что моё.

Мое дыхание перехватывает.

— О чем ты?

— Моя папка и мой кошелек.

Я сглатываю. Смысла врать нет.

— Я просто… я хотела вернуть это в более спокойной обстановке.

— Сейчас подходящий момент, — он протягивает руку. — Спокойный.

Я медлю: если я сейчас отдам кошелек, потеряю шанс спросить о Лео, но если не отдам, то он просто перевернет эту квартиру вверх дном! Божечки-кошечки, ну почему все всегда так сложно! Даже сложнее, чем выбирать между оттенками лаков «Ты такой потрясный» и «У меня проблема с селедкой». Кстати, у меня есть оба, потому что я так и не смогла выбрать.

— Сначала ответь на вопрос, — я стараюсь говорить уверенно. — Фото в твоем кошельке. Парень рядом с тобой. Кто он?

Доминик меняется в лице в одно мгновение.

— Это не твое дело, Мира, — цедит он.

— Это Лео — мой брат, — я поднимаю на него глаза.

Доминик ошарашено смотрит на меня.

— Твой брат? — неверяще переспрашивает он. — Ты… ты — сестра Лео?

— Да. И я хочу знать, почему вы вместе на одной фотографии.

Доминик долго молчит, а потом делает выдох, который похож на стон, и вдруг резко отворачивается.

— Верни мне папку, Мира. Сейчас же. Нам нельзя быть рядом друг с другом.

Он делает шаг к выходу, но я хватаю его за локоть. Его кожа горячая, почти обжигающая.