Сахарок для Робусты

Глава 1

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.

Глава 1

В Санкт-Петербурге существует три вида лжи: прогноз погоды, «я перезвоню» и мои аплодисменты.

Я стою в седьмом ряду партера, зажатая между грузной дамой в бархате, пахнущей нафталином и «Красной Москвой», и тощим студентом консерватории, у которого потеют ладони. На сцене какой-то юный гений терзает виолончель, выдавливая из нее звуки, похожие на стон умирающего кита. Публика вежливо скучает. Кто-то украдкой проверяет часы, кто-то спит с открытыми глазами. Еще немного, и этот скучный концерт превратится в настоящее бедствие.

Им всем плевать. Мне — тем более, но мне за это платят.

— Сейчас, — шепчет мне в наушник, скрытый под волосами, голос старшего координатора.

Я выжидаю ровно секунду. Гений на сцене вскидывает смычок, повисает драматичная пауза. И я делаю это.

Я хлопаю. Сначала один звонкий, уверенный удар ладоней. Потом второй. Третий. Я вкладываю в этот звук страсть, которой нет и в помине. Я изображаю восторг. Я кричу «Браво!», идеально дозируя громкость, чтобы это звучало не истерично, а искренне.

Эффект толпы срабатывает безотказно. Сонная биомасса вокруг меня оживает. Соседка в бархате вздрагивает, и тоже начинает хлопать. Студент подхватывает. Через десять секунд зал взрывается овациями. Гений кланяется, сияя, как начищенный самовар. Он думает, что он бог. Он думает, что покорил их сердца. Наивный мальчик. Ты просто оплачен по тарифу «Премиум» с выходом на бис.

Концерт резко меняет свою оценку с «тухлого» на «потрясный», ведь зрителям в сердечко всегда западает лишь два момента: их ощущения в начале представления и в его конце.

Я — Анна Ромашкина. Мне двадцать, у меня ангельские голубые глаза, светлые локоны до лопаток и репутация девочки-одуванчика. А ещё я профессиональный клакер. Наемная совесть этого города. Я продаю эмоции тем, кто не способен их вызвать самостоятельно.

Когда концерт заканчивается, я чувствую привычную усталость в плечах. Руки гудят. Улыбка, приклеенная к лицу последние два часа, начинает сползать, обнажая мою настоящую суть — уставшую, злую и чертовски голодную. В зале неимоверно жарко, и вероятно, что если я случайно задену ресницы пальцами — под глазами останутся черные следы. Мне не нравится ярко краситься для концертов в филармонии. Я считаю, что подобного рода макияж мне не идет.

Я пробираюсь к выходу на ватных ногах, лавируя в потоке людей. Здесь катастрофически мало воздуха. Я прекрасно знаю свое дело: моя задача в данный момент — раствориться, исчезнуть до того, как кто-то заподозрит неладное. Но сегодня все идет не по плану.

Отец утром позвонил и сказал, что новый арендодатель грозится поднять ставку за нашу кофейню в два раза. В два, мать его, раза. Это значит, что мне придется брать больше смен в «Зернышке» и больше заказов здесь, в театре лжи. Мои мечты о спокойной учебе можно смыть в унитаз вместе с кофейной гущей.

Я сворачиваю в коридор, ведущий к служебному выходу, надеясь срезать путь через VIP-зону. Обычно здесь пусто, только охрана, с которой я давно договорилась за пару стаканчиков бесплатного латте.

Но сегодня коридор перегорожен. Точнее, его перегораживает гора.

Мужчина стоит спиной ко мне, разговаривая по телефону. Он огромный. Не просто высокий, а монументальный. Широкие плечи, обтянутые дорогой тканью темно-синего пиджака, который, кажется, треснет, если этот человек решит глубоко вдохнуть. Прическа Малкольм, волосы на пару тонов темнее моих, мощная шея. От него буквально веет грубой силой — какой не место в филармонии.

— Я сказал, мне плевать на условия, — рычит он в трубку. Его голос низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику бегут мурашки. Неприятные. Или нет? — Если они не подпишут до завтра, я превращу их лица в отбивную. Юридически грамотно, разумеется.

Я закатываю глаза. Очередной хозяин жизни, решающий вопросы методом катка.

— Простите, — произношу я своим фирменным «невинным» тоном, пытаясь протиснуться между ним и стеной. — Разрешите пройти.

Он не двигается. Даже не оборачивается. Просто игнорирует меня, как надоедливую муху.

— Да пошел ты, — бормочет он собеседнику и сбрасывает вызов.

Я теряю терпение. Мои ноги гудят от каблуков, я хочу есть, и мне меньше всего хочется играть в вежливость с трамвайным хамом в костюме от Бриони.

— Эй, Скала, — я слегка тыкаю его пальцем в локоть. Твердый, как камень. — У вас, кажется, слуховой аппарат барахлит. Дайте пройти.

Мужчина медленно поворачивается.

Первое, что я замечаю — это глаза. Холодные, бирюзовые, редкие, похожие на воды Северного Атлантического. Цепкий взгляд хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой. У него жесткое лицо с резкими скулами, которые по обеим сторонам лица собрали все оттенки фиолетового и желтого, перебитый нос (что в совокупности немного портит аристократический холеный лоск его костюма) и шрам над бровью.

Он смотрит на меня сверху вниз. Медленно сканирует. Задерживается на губах, опускается к декольте (скромному, но все же), скользит по ногам. Я чувствую себя так, словно меня только что раздели и оценили стоимость каждого сантиметра кожи.

— Ты кто такая? — спрашивает он спокойным тоном, но в нем звенит металл. — Заблудилась, Красная Шапочка?

— Ромашка, — машинально поправляю я. — И я не заблудилась. Это вы перегородили проход своим эго. Оно у вас, видимо, отдельным рейсом летает.

Его брови ползут вверх. Кажется, он удивлен. Такие, как он, привыкли, что блондинки с кукольными лицами либо вешаются им на шею, либо испуганно молчат.

— Острая на язык, — усмехается он. Улыбка у него хищная. — А с виду — божий одуванчик. Сладкая, как сахар. Что ты здесь делаешь, Ромашка? Автограф клянчишь?

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю, но спина упирается в прохладную стену. Пространство между нами сжимается. От него пахнет дорогим табаком, кожей и чем-то неуловимо горьким. Опасностью.

— Мне не нужны автографы от людей, у которых вместо мозга протеин, — я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза. Сердце колотится, как сумасшедшее, но я не покажу страха. Я актриса, черт, возьми. — Отодвиньтесь. Вы нарушаете мое личное пространство.

— А если не отодвинусь? — он упирается ладонью в стену рядом с моей головой.

Его лицо оказывается слишком близко. Я вижу, как расширяются его зрачки. Он играет со мной. Ему скучно, и я для него — минутное развлечение после скучного концерта.

— Тогда я закричу, — сладко улыбаюсь я. — И скажу охране, что вы пытались меня лапать. Учитывая вашу бандитскую рожу, поверят мне, а не вам.

Артем (я ещё не знаю, как его зовут, но ему бы подошло только это имя, с приставкой что-то вроде «Молот» или «Танк») смеется. Смех у него гулкий, идущий из груди.

— Смелая, — констатирует он, убирая руку. Но не отходит. — Мне такие нравятся. Обычно вы, питерские интеллигентки, падаете в обморок от одного моего взгляда.

— Я не интеллигентка, — фыркаю я. — рабочий класс. А теперь брысь с дороги.

Я пользуюсь моментом и ныряю под его рукой, стараясь не коснуться его тела. Но в узком коридоре это невозможно. Мое плечо задевает его грудь. На долю секунды меня обдает жаром.

Это как прикоснуться к раскаленной печи. Электрический разряд прошибает от макушки до пяток, заставляя дыхание сбиться. Моя голова кружится, я запинаюсь и теряю равновесие. Снова хватаюсь за лапу этого самого амбала (иначе и не скажешь!), и шепчу про себя:

«Ну-у Аня-я!». Вслух же произношу:

— Ой, простите, здесь так тесно!

Наверное, теперь «Молот» думает, что я над ним натурально издеваюсь. Я выравниваюсь, отпускаю его руку, но в тот же момент оказываюсь в его крепких объятиях. Ну он и наглец!

— Зато теперь ты в моих руках. И ничего не сможешь с этим сделать, — ухмыльнувшись, прошептала мне на ухо эта побитая Скала.

— Быстро руки от меня убрал! Я тут работаю, придурок! Сейчас вызову охрану, — действительно пугаюсь я, и пытаюсь просунуть руку в карман сумочки, чтобы дотянуться до своего бейджа с сигнальной кнопкой.

— Вообще-то, это как посмотреть, кто из нас начал первым распускать руки, — бархатистым голосом на полном серьезе замечает мужчина и никуда меня не отпускает, не думает ослабить свою хватку ни на йоту, только внимательно, с интересом исследует меня своими бирюзовыми глазищами. Еще чуть-чуть и сожрет!

— Ах, да? — снова иду в наступление я, перескакивая с ты на вы от волнения, и обратно. — То есть, это я, по вашему, грубо нарушила границы вашего особо охраняемого личного пространства?

— Не только, — шепчет Скала мне на ухо, и тоже перескакивает на вы. Правда, вряд ли от волнения. Он же не я, все-таки. — Вы ещё и сердце мое зацепили. Что я, по вашему, должен сделать? Тут не охрану, а полицию на место преступления вызывать надо!

Он мягко ловит и блокирует мою руку так, что на кнопку я нажать не успеваю. Надо сказать, за словом в карман он тоже не лезет. Думает, я поведусь на этот тупой подкат? Не так-то я уж и глупа, мистер Гора.

— Можно, конечно, — подмигиваю ему, потому что мой приступ страха и не вовремя накатывающей истерики наконец сменяется любопытством и я решаю подыграть. — Но думаю, вас заберут в отделение за незаконный захват… моего внимания. И прекращение поступления кислорода в мозг от вашей близости.

Гора издает звук, больше похожий на хрюканье, чем на смех, и тут же напоказ задумывается.

— Хм… Или, может, за незаконное присвоение вашей улыбки? — Мужчина, имени которого я до сих пор не знаю, несмотря на наши пикировки, наклоняется еще ближе ко мне, и у меня по телу начинают бегать предательские мурашки. — Хотя, на самом деле, я думаю, что за прекращение моего самообладания ваше наказание тоже будет достаточно строгим. Тебе восемнадцать-то есть вообще?

— О, я боюсь, — пропускаю комментарий про свой возраст мимо ушей и слегка игриво отвечаю. — Боюсь быть побежденной в этой игре.

Я вдруг расслабляюсь, нежно обнимаю Скалу в ответ и томно вздыхаю. Это оказывается опасным, потому что я тут же ощущаю реакцию его тела на себя. Все его мышцы мгновенно превращаются в камень. Он шумно выдыхает, и чуть отпустив меня, сдвигает свои руки — на мои — с моей талии.

— Тогда готовьтесь, — меня обжигает его горячий шепот, а следом за ним внезапно его грубые, мозолистые руки проводят по коже моих предплечий так нежно и чувственно, что я дрожу.

— Только попробуй! — высоко взвизгиваю я, испугавшись своей же реакции, отдергиваю руки и пытаюсь сделать шаг назад, но резко торможу себя. Я не трусиха! — Хотя… Может, я передумала.

Я возвращаю руки на место, решив проверить, насколько далеко зайдет этот «красавчик». А съездить по лицу я ему всегда успею. Ну, или по яйцам. Так ведь?

— Вот и прекрасно, — отвечает он, и мне тут же хочется стереть эту абсолютно дурацкую ухмылку с его лица. — Как насчет того, чтобы сбежать отсюда вместе и продолжить совершать «преступление»?

Я решаю не отступать до конца.

— Зависит от того, насколько строгим будет наказание, — я тоже задумываюсь напоказ, в точности, как он минутами ранее. — Или от того, какое будет вознаграждение…

— О, обещаю, оно будет стоящим, — игриво, и с вызовом отвечает Скала. — Но, может быть, и тебе придется ради этого пойти на все возможные «преступления».

Это что он там себе успел напридумывать? Я замираю на миг, и он тоже. Он резко отпускает меня. Кажется, до нас обоих одновременно доходит, что игры — играми, но делать дальнейшие шаги по этому пути никто из нас двоих не готов.

Я чувствую его взгляд на своей спине — тяжелый, ощутимый физически.

— Ещё увидимся, Ромашка, — бросает он мне вслед. И почему-то это звучит вовсе не как прощание, а как обещание. Или угроза.

— Только в твоих снах, качок, — огрызаюсь я, не оборачиваясь, и ускоряю шаг.

Вылетаю на улицу, под спасительный питерский дождь. По крайней мере сейчас он мне кажется именно таким. Начало февраля — а вместо снега — льет дождь! Холодные капли остужают горячие щеки. Меня трясет от адреналина и от странного, тягучего возбуждения, которое скручивается внизу живота узлом.

Какой же он мудак. Самодовольный, наглый, властный мудак.

Я достаю телефон, и, вместо того, чтобы ехать, как обычно, на общественном, вызываю такси. Пока жду, гуглю имя на афише, которая висит рядом с VIP-входом. Там, среди спонсоров концерта, мелькает знакомое лицо.

Артем Морозов. Чемпион мира по боксу в полутяжелом весе. Прозвище — «Робуста».

Я хмыкаю, глядя на экран. Это что же получается? И правда, Артем?

— Робуста, — шепчу я, пробуя слово на вкус.

Это самый дешевый, горький и грубый сорт кофе. В нем много кофеина, он бьет по мозгам, вызывает тахикардию и оставляет вяжущее послевкусие. Его невозможно пить в чистом виде — стошнит. Его добавляют в смеси только для крепости и дешевизны.

Идеальное прозвище.

Он такой и есть. Горький, пережженый, слишком крепкий для нормального человека. Я же предпочитаю арабику — мягкую, с кислинкой, сложную.

Я сажусь в такси, уверенная, что больше никогда не увижу этого «Робусту». Санкт-Петербург большой город, наши миры не пересекаются. Я варю кофе и продаю аплодисменты, он бьет людей по лицу за миллионы.

Как же я ошибалась.

Дома меня ждёт тишина. Отец уже спит, но свет на кухне горит. На столе лежит записка: «Анюта, не буди. Сердце шалит. Таблетки выпил. Деньги за аренду… Мы что-нибудь придумаем».

Я комкаю бумажку. «Что-нибудь придумаем» — это девиз нашей семьи последние три года, с тех пор как умерла мама. Только вот придумывать у папы получается все хуже.

Мой взгляд падает на сервант. Там, на средней полке, среди старых сервизов, стояла красиво инкрустированная разными блестяшками бутылка ликера. Мама из-за нее всегда тряслась, вроде как то ли ликер в ней был многогодовой выдержки, то ли сама бутылка — редкая вещь — дизайнерская или из девятнадцатого века, я так и не поняла и никогда в подробности вдаваться не хотела. Знаю наверняка только то, что дно у бутылки непростое — внутрь него папа вложил флешку с доступом к нашим накоплениям на черный день. Небольшой неприкосновенный запас — три тысячи долларов.

Папа, как и мама, берег эту бутылку как зеницу ока.

Но полка пуста. Сначала я думаю, что папа переставил ее, или доставал флешку, чтобы заплатить за аренду. Я обшариваю глазами комнату. Нет.

Холод ползет по спине, вытесняя остатки жара от встречи с боксером.

— Пап? — тихо зову я, заглядывая в спальню. Он спит, тяжело дыша. Лицо серое, усталое.

Я возвращаюсь в гостиную. Замок на входной двери не сломан. Окна целы. Значит, это был кто-то свой? Или папа сам отдал ее? Или…

В груди поднимается паника. Если денег нет, и бутылки нет, то завтра нас вышвырнут из кофейни. А отца добьет второй инфаркт.

Я хватаюсь за голову, сползая по стене на пол. Мне срочно нужен план. Мне срочно нужны деньги. Много и быстро.

Телефон в кармане вибрирует. Пришло уведомление из новостной ленты — я подписана на новости района.

«Скандал в благородном семействе! Известный боксер Артем Морозов выкупает историческое здание на Невском под свой новый спорт-бар. Текущие арендаторы будут выселены в течение недели».

И фото. Тот самый «Робуста». Смотрит с экрана своим тяжелым взглядом, от которого хочется спрятаться и одновременно… подойти ближе.

Я смотрю на адрес здания в статье. Невский, сорок два. Это адрес нашей кофейни. Мир сужается до размеров экрана смартфона. Воздух в комнате становится вязким, как сироп.

Значит, это он. Тот самый «новый арендодатель», о котором говорил отец. Тот самый хам из коридора, который сегодня смотрел на меня, как на десерт. Судьба — та ещё стерва с паршивым чувством юмора.

Я встаю, подхожу к окну и смотрю на Санкт-Петербург. В отражении стекла я вижу не милую баристу Анечку, а Анну, которая готова перегрызть глотку за своего отца.

— Ну что ж, Робуста, — шепчу я своему отражению. — Видимо, ты хотел войны. Ты ее получишь.

Глава 2

В кофейне «Зернышко» пахнет корицей. Семь утра. Невский проспект только продирает глаза, умываясь свежим пушистым снежком. После вчерашнего дождя все вокруг заледенело.

А я уже стою за стойкой, натянув на лицо свою лучшую маску из ассортимента в стиле: «Доброе утро, чего желаете»?.

Мой отец, Павел Андреевич, возится в подсобке. Я слышу, как он роняет коробку с салфетками и тихо матерится. Это на него не похоже. Раньше он обращался с вещами так же бережно, как с людьми. Но, особенно последний месяц, пока мы балансируем на краю долговой ямы, его руки дрожат, а нервы натянуты до предела.

— Ань, — он выглядывает в зал. Лицо серое, под глазами огромные мешки, словно чайные пакетики, которые заваривали трижды. — Ты не видела накладные на молоко?

— В папке, пап. Где всегда, — я улыбаюсь ему, хотя внутри все сжимается от жалости. Он выглядит так, как будто его, как говорят, «переехал каток».

Причем тот самый каток, который вчера стоял передо мной в коридоре филармонии.

Я встряхиваю головой, отгоняя образ широких плеч и наглых бирюзовых глаз. Не до него сейчас.

До сих пор надеюсь, что вчера, в приступе паранойи (которая у него обострилась из-за долгов), забрал инкрустированную бутылку в кофейню. У нас в кабинете есть сейф — старый, советский, но надежный. Папа часто говорил, что дома небезопасно.

Пока никого нет, я ныряю в кабинет.

— Пап, а ты «нашу бутылку» сюда принёс? — спрашиваю я, как бы между прочим, перебирая чеки.

Отец замирает с накладной в руках.

В его глазах я вижу именно то, чего боялась. Непонимание.

— Нет, Анюта. Она дома, на полке. Зачем мне ее таскать? Она же хрупкая.

У меня внутри что-то обрывается. Начинает сосать под ложечкой, как перед экзаменом.

— Точно? — голос предательски дрожит. — Просто я вчера смотрела… Ее там не было.

Отец бледнеет. Он хватается за край стола, и я вижу, как синеют его губы.

— Как не было? — шепчет он. — Там же… Там все, Аня.

— Я знаю, пап, — подлетаю к нему, усаживаю на стул, хватаю стакан с водой.

В глазах отца мелькает тень чего-то постыдного, знакомого мне еще по тем временам, когда он засиживался допоздна у телевизора, а наутро в доме витало напряжение.

— Пап… Это снова… карты? — спрашиваю я, но он лишь машет рукой, отвернувшись. — Тихо, тихо. Может, я не заметила. Я сегодня ещё раз посмотрю. Не нервничай, тебе нельзя.

Я вру. Я вру так же виртуозно, как хлопала вчера бездарному виолончелисту. Я обыскала всю квартиру. Бутылки нет. Соответственно, флешки тоже. Нас обокрали. Тихо, чисто, без взлома. Кто-то знал, где искать.

Отец пьет воду мелкими глотками, и его рука ходит ходуном, расплескивая жидкость на старые брюки.

— Если денег нет… — он смотрит на меня потерянным взглядом, каким обычно умеют смотреть только дети. — То сегодня все закончится. В десять утра придет новый собственник. Тот самый Морозов. Если я не отдам ему долг за аренду за полгода… Он расторгнет договор.

Морозов. Фамилия бьет наотмашь.

Значит, это все-таки не совпадение. Мой вчерашний «Робуста» — это и есть наш палач. И он придет сюда через три часа.

— Мы что-нибудь придумаем, — твержу я мантру, в которую сама не верю. — Я возьму аванс в театре. Продам что-нибудь. Почку, например. У меня их две, одна лишняя.

Папа слабо улыбается, но в его глазах стоят слезы.

— Иди работай, Анюта. Клиенты идут.

Я возвращаюсь за стойку, чувствуя себя так, будто меня пропустили через гриндер — профессиональную кофемолку. Мелко, в пыль.

Колокольчик над дверью звякает. Первый клиент. Девица лет двадцати пяти, в бежевом пальто, с накачанными губами и взглядом, полным вселенской скорби по поводу отсутствия солнца на Мальдивах.

— Мне латте на кокосовом, без пены, погорячее, но не кипяток, и добавьте сироп «Соленая карамель», но только половинку нажатия, я на диете, — выстреливает она заказом, не отрываясь от телефона.

— Латте без пены не бывает, — машинально отвечаю я, настраивая помол. — Это будет просто горячее молоко с кофе.

Она отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня как на говорящую табуретку.

— Девушка, я всегда так беру. Сделайте, что просят. И побыстрее, я опаздываю на йогу.

Я делаю глубокий вдох. Вдох — это арабика. Выдох — это мое желание выплеснуть горячее молоко ей за шиворот.

— Конечно, — растягиваю губы в приторной улыбке. — Сию секунду. Сделаем вам самый лучший, самый плоский латте в городе.

Пока я взбиваю молоко (не доводя до глянцевой пены, раз уж мадам хочет жижу), в голове крутится план. Заявление в полицию писать бесполезно — пока они приедут, пока снимут отпечатки… Морозов вышвырнет нас сегодня. Значит, нужно договариваться с Морозовым.

Я вспоминаю его вчерашний взгляд. Оценивающий. Сальный. «Смелая. Мне такие нравятся».

Меня передергивает. Неужели мне придется… флиртовать с ним? Использовать то, что я вчера так гордо отвергла? Я смотрю на свое отражение в хромированной поверхности кофемашины. Блондинка. Голубые глаза. Пухлые губы (свои, в отличие от любительницы йоги). Я знаю, что я красивая. Я знаю, как действую на мужчин. Обычно я этим не пользуюсь — мне противно быть товаром. Но ради отца…

— Ваш кофе, — ставлю стакан перед девицей.

Она делает глоток, морщится.

— Горчит. Вы что, пережгли зерно?

— Это бленд, — лгу я. — С характером. Хорошего дня.

Часы тикают. Восемь. Девять. Народу становится больше. Я работаю на автомате. Темпер, холдер, пролив, взбить, влить.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Это не касса. Это таймер обратного отсчета моей жизни.

Без десяти десять папа выходит в зал. Он надел свой лучший пиджак — потертый, с заплатками на локтях, но чистый. Причесался. Выглядит как капитан, который готовится пойти на дно вместе с кораблем, но при параде.

— Аня, иди в подсобку, — просит он тихо. — Я сам с ним поговорю. Не хочу, чтобы ты это видела.

— Ещё чего, — фыркаю я, протирая стойку с такой яростью, что в дереве скоро будет дыра. — Я здесь работаю. И я твой партнер, вообще-то. Я останусь.

— Аня…

— Нет, пап. Я буду здесь. Варить кофе. Вдруг этому буржую захочется эспрессо?

Ровно в десять ноль-ноль колокольчик над дверью не просто звякает. Он, кажется, стонет, возвещая о прибытии чего-то тяжелого.

Дверь распахивается. С улицы внутрь врывается порыв ледяного, влажного ветра и… он.

Артем Морозов выглядит еще огромнее, чем вчера. На этот раз он не в костюме. На нем черная кожаная куртка, которую он тут же расстегивает, и под ней виднеется простая белая футболка, обтягивающая литые мышцы груди, и джинсы. На ногах — тяжелые ботинки.

Он входит в кофейню как хозяин. Нет, как захватчик.

За ним семенит какой-то щуплый мужичок с папкой бумаг — видимо, юрист или помощник.

В кофейне сразу становится тесно. Артем снимает солнечные очки (в снег, серьезно? Пижон!), вешает их на ворот футболки и обводит зал взглядом.

Его глаза останавливаются на старых венских стульях, на потертых обоях, на витрине с десертами. На его лице написано брезгливое равнодушие.

— Ну, — его голос, низкий и раскатистый, перекрывает шум кофемашины и негромкий джаз из колонок. — Это и есть тот самый клоповник?

У меня внутри вскипает лава. Клоповник?! Это место — душа моего отца.

Папа делает шаг вперед. Его руки дрожат, но голос звучит твердо:

— Доброе утро, Артем Викторович. Это кофейня «Зернышко». Мы работаем здесь уже пятнадцать лет.

Морозов переводит взгляд на отца. Смотрит сквозь него.

— Я в курсе, сколько вы здесь гниете, Павел Андреевич, — он даже не здоровается. — Ближе к делу. Деньги есть? Или мы сразу переходим к акту приема-передачи помещения и описи имущества?

— Артем Викторович, — папа начинает задыхаться. — У нас возникли непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. Кража. Я прошу… дайте нам отсрочку. Месяц. Я все верну. С процентами.

Морозов усмехается. Его улыбка ещё страшнее, чем я лицезрела вчера.

— Форс-мажор — это когда цунами смыло банк, — чеканит он. А «кража» и «непредвиденные обстоятельства» — это сказки для бедных, Павел Андреевич.

Глава 3

— В бизнесе есть только цифры. На вашем счету ноль. На моем терпении — тоже. Бизнес не терпит соплей. У вас есть долг. У меня есть право вышвырнуть вас на улицу.

Морозов делает шаг вперед, и кажется, что он сейчас просто раздавит отца одной своей аурой. Щуплый помощник за его спиной уже достает какие-то бумаги, щелкая ручкой, как стервятник клювом.

Мой отец сжимается, становясь меньше ростом, и хватается за сердце. Его лицо приобретает оттенок несвежей известки, и я вижу, как его рука тянется к нагрудному карману, в котором лежат его таблетки для сердца.