Пламя Мертвой Поляны
- -
- 100%
- +
Все произошло быстро. Вяземский потребовал извинений. Я отказался. Он назвал мои слова оскорблением чести своего рода. Я заметил, что честь рода, который развлекается унижением слабых, выглядит довольно хрупкой конструкцией. После этого формальности стали уже не нужны.
Мы покинули трактир врагами. К вечеру о предстоящей дуэли знала половина города, на следующий день — вероятно, вся губерния.
Когда экипаж Орловых вернулся в поместье, нас уже ждали. Матушка встретила меня в холле. Она ничего не спросила сразу — просто посмотрела, потом перевела взгляд на Федора Кузьмича. И все поняла.
Я никогда не видел, чтобы человек так стремительно бледнел.
— Это правда?
— Правда, — ответил я.
Она закрыла глаза. На мгновение мне показалось, что сейчас она потеряет сознание. Но Софья Николаевна оказалась сильнее — намного сильнее, чем выглядела.
— Через сколько?
— Через два дня.
— Боже мой...
В этот момент я впервые увидел, насколько велик страх этой женщины потерять последнего ребенка. Серебристые линии над ее головой вспыхнули так ярко, что мне пришлось отвернуться.
Семейный совет состоялся вечером. В библиотеке собрались все: матушка, Аграфена Львовна, Николай Степанович, Федор Кузьмич, даже приехавший по этому случаю Михаил Иванович Ларин – отец моей невесты, которой формально родственником пока не числился.
Разумеется, все были уверены, что я проиграю. Никто не говорил этого прямо — но иногда слова не нужны. Нити выдавали мысли лучше любого признания. Софья Николаевна боялась. Федор Кузьмич и Михаил Иванович пытались найти какой-нибудь выход. Николай Степанович уже мысленно готовился к похоронам. Лишь Аграфена Львовна сохраняла внешнее спокойствие, однако и ее линии выдавали тревогу.
— Сергей Вяземский считается одним из лучших молодых фехтовальщиков губернии, — наконец произнес Федор Кузьмич.
Спасибо. Очень обнадеживающая информация.
— Насколько лучших?
— Он трижды выигрывал турнирные поединки. Кроме того, владеет сильным родовым пламенем.
— А что, пламя так важно для поединка? – неосмотрительно вырвалось у меня.
Все посмотрели на меня удивленно. Похоже, такие вещи следовало знать с рождения. Пришлось снова сослаться на последствия падения — объяснение начинало надоедать, но работало безотказно.
— Каждый аристократический род обладает собственной силой – пламенем, — снисходительно, как ребенку, пояснил мне Федор Кузьмич. — В той или иной степени оно помогает представителям рода. Вяземские считаются одним из сильнейших родов империи.
А пламя рода Орловых едва теплилось. Я сам это видел.
В ту ночь я почти не спал. Не из-за страха — страх как раз был вполне рационален. Меня гораздо сильнее беспокоила задача. Я не умел фехтовать. Вообще. За всю жизнь я держал в руках разве что кухонный нож и пару раз — спортивную рапиру на школьных занятиях, да и то лет двадцать назад.
Однако Александр Орлов фехтовать умел. Тело помнило. Я начал понимать это уже на следующий день, когда Федор Кузьмич привел старого наставника по имени Егор Савельевич — седого отставного офицера, явившегося еще затемно. Тот осмотрел меня, покачал головой и сразу выдал вердикт:
— Техника есть.
— Что?
— Тело помнит.
Я невольно усмехнулся. Похоже, не только я пришел к этому выводу.
Мы начали тренировку. Через пять минут стало ясно, что ситуация одновременно лучше и хуже, чем я предполагал. Мышцы действительно знали нужные движения, ноги сами занимали правильную позицию, рука держала клинок уверенно. Но разум постоянно опаздывал — будто я управлял чужим автомобилем с непривычной коробкой передач. К вечеру стало понятно главное: за два дня невозможно научиться побеждать Сергея Вяземского. В честном поединке я проигрывал. Быстро. Именно тогда я впервые задумался о другом — как использовать мою Способность.
Нити менялись вместе с вероятностью того или иного события. Теперь я видел это отчетливо, особенно во время тренировок. Когда Егор Савельевич наносил удар, вокруг него возникало несколько вариантов движения. Когда я отвечал — тоже. Большинство исчезало мгновенно, оставался один. Реальность. Но некоторые варианты я успевал заметить.
Сначала это казалось игрой воображения. Потом — закономерностью. Потом — инструментом. На второй день подготовки я уже сознательно пытался следить за развилками будущего. Это было трудно: после получаса занятий начинала раскалываться голова. Но результат появился. Я начал видеть не сами события, только их вероятность — словно передо мной на мгновение раскрывалось несколько дорог. Одна вела к поражению. Другая тоже. И лишь одна-единственная выглядела чуть менее безнадежной.
Я вспомнил свою прошлую жизнь. Переговоры, тендеры, кризисы. Там все работало похожим образом: хороший менеджер редко знает будущее, но умеет выбирать вариант с наибольшими шансами. Сейчас происходило то же самое — только гораздо нагляднее.
Вечером накануне дуэли я сидел и размышлял о Сергее Вяземском. Вспоминал рассказы о его славных победах, которыми в избытке снабдил меня мой учитель Егор Савельевич. Я пытался понять своего завтрашнего противника не как человека – как систему.
Он был быстрее меня, сильнее, техничнее. Но существовала одна проблема: он любил побеждать красиво. Для него победа являлась не результатом, а представлением. Шоу, как сказали бы в моем прежнем мире. Сергей стремился произвести впечатление, унизить противника, показать превосходство. Именно поэтому большинство его боев выглядело одинаково: Сергей долго играл, красиво атаковал, демонстрировал мастерство, тянул время, любовался собой. Если бы он просто захотел меня убить, я не продержался бы и минуты. Но он ведь захочет устроить спектакль! Именно это давало мне шанс. Крошечный, почти невидимый — но шанс.
На место дуэли собралось неожиданно много народа. Старая поляна за городом, весеннее солнце, свежая трава, зрители — почти праздничная атмосфера. Люди любят наблюдать чужие трагедии, особенно заранее предрешенные.
Прибыла, разумеется, и группа поддержки: Софья Николаевна, Варвара с отцом, Федор Кузьмич, даже Аграфена Львовна. Все приехали, все ждали. Нити вокруг моих близких пылали тревогой. У Вяземского, напротив, сияли азартом. Он выглядел великолепно — уверенный, спокойный, улыбающийся человек, который уже считает себя победителем. Именно это мне было нужно.
Когда мы встали друг напротив друга, время словно замедлилось. Я видел линии — сотни линий, тысячи. Они пересекали пространство между нами. Будущее дрожало перед глазами десятками возможных вариантов. В одном случае я погибал через двадцать секунд, в другом — через минуту, в третьем получал тяжелое ранение. Большинство дорог заканчивались одинаково — поражением. Но одна выглядела иначе. Сергей атакует, я отступаю. Еще раз. Еще. Потом его ошибка — маленькая, почти незаметная, связанная не с техникой, а с характером, с желанием покрасоваться. Я увидел ее заранее. И решил ждать.
— Начали!
Вяземский атаковал мгновенно. Я едва успел отбить первый удар, потом второй, третий… Противник был действительно хорош — намного лучше меня. Каждый выпад приходилось встречать почти на пределе возможностей. Толпа что-то кричала, я не слушал. Все внимание уходило на линии: они мелькали перед глазами непрерывно, варианты будущего сменяли друг друга. Большинство вело к поражению, некоторые — к смерти. Я отбрасывал их, шаг за шагом отступая назад.
Сергей улыбался. Он чувствовал превосходство и наслаждался им. Красные нити вокруг него становились ярче: азарт рос, тщеславие тоже. Он начал рисковать чуть больше обычного, выполнять выпады чуть эффектнее обычного. Толпа любила такие вещи. А я любил статистику. И статистика говорила, что чем больше человек демонстрирует превосходство, тем выше вероятность ошибки.
Внезапно линии перед глазами вспыхнули. Вот она — та самая развилка, единственная. Сергей собирался выполнить сложный красивый выпад. Совершенно ненужный, но эффектный. Для зрителей, для себя, для собственного самолюбия.
Я увидел это за мгновение до начала движения. И впервые за весь бой атаковал сам — не думая, доверившись вероятности. Тело Александра завершило движение лучше, чем смог бы я.
Клинки столкнулись. Раздался звон, потом еще один. Сергей попытался исправиться — поздно. Я уже оказался внутри его защиты. Еще один удар, резкий поворот кисти — и его шпага вылетела из руки.
Несколько секунд стояла тишина. Полная, абсолютная — даже птицы словно замолчали. Сергей смотрел на пустую ладонь. Я — на него. Не веря происходящему.
Потом до меня дошло.
Я победил. Не благодаря мастерству, не благодаря силе и не благодаря чуду. Я победил потому, что нашел единственный путь среди сотен проигрышных вариантов — и сумел пройти по нему.
Публика возбужденно зашумела. Такого исхода, очевидно, не ждал никто, мнения зрителей расходились лишь в вопросе, сколько времени я смогу продержаться. Где-то позади ахнула Варвара, и я обернулся к своим. Софья Николаевна стояла, закрыв лицо руками, а Федор Кузьмич улыбался – впервые с момента моего появления в этом мире.
А нити вокруг них вспыхнули ослепительным светом. Впервые за все время я увидел, как над Орловыми горит не отчаяние — надежда. Маленькая, хрупкая, но настоящая. И почему-то мне показалось, что в далекой часовне родовое пламя стало чуть ярче.
Глава 4. Тайники и тайны
Победа над Сергеем Вяземским, естественно, род Орловых не спасла. Цифры в долговых книгах остались прежними, кредиторы не исчезли, залоги не испарились, пламя рода не вспыхнуло до потолка. И эйфория от победы у меня прошла ужена следующее утро.
Конечно, настроение в доме слегка изменилось. Одна выигранная дуэль не превратила разорившийся род в процветающий, зато существенно подняла мои личные котировки. Слуги смотрели на меня с возросшим уважением. В глазах Софьи Николаевны впервые за долгое время появилась осторожная надежда. Даже Аграфена Львовна перестала говорить о грядущем крахе как о событии уже свершившемся. Варвара же теперь глядела на меня так, словно я не выбил шпагу из рук самонадеянного фигляра, а вернулся победителем с большой войны.
Вопрос о моей женитьбе на этой девушке матушка подняла через несколько дней.
За окнами моросил мелкий весенний дождь. В кабинете покойного Павла Андреевича было тепло от камина, но бумаги, лежащие передо мной, оставались такими же холодными и безжалостными, как прежде. Я уже второй час пытался свести в единую картину наши доходы и долги, когда появилась Софья Николаевна. Вошла она, как обычно, без стука, уселась в свободное кресло у письменного стола и некоторое время молча наблюдала за моими мучениями. В последнее время это вошло у нее в привычку, и иногда мне казалось, что таким образом матушка пытается заново познакомиться с собственным сыном.
— Ты все время работаешь, Саша, — наконец сказала она.
— Я должен этим заниматься, матушка. Надо быть в курсе текущих дел.
— Раньше тебя хозяйственные книги интересовали значительно меньше.
Я невольно улыбнулся:
— Раньше я был моложе и глупее.
Софья Николаевна тоже улыбнулась, но сразу стала серьезной.
— Я хотела поговорить о Варваре.
Я отложил бумаги и приготовился слушать.
— Ты ведь знаешь, что ее отец согласился на вашу помолвку, несмотря на все беды Орловых?
— Знаю, — ответил я, хотя, разумеется, мог только догадываться.
— Многие на его месте уже давно нашли бы более выгодную партию для дочери.
С этим трудно было спорить. Брак с наследником тонущего рода выглядел сомнительной инвестицией.
— Все потому, что Варя тебя любит.
— Возможно.
— Не «возможно», а любит, — в голосе Софьи Николаевны прозвучала неожиданная твердость. — Она готова хоть завтра за тебя выйти!
Я промолчал.
— Подумай о чувствах девушки, Саша. Кроме того, ее приданое поможет нам.
Вот теперь разговор перешел к сути. Я уже видел те цифры. Приданое было весьма приличным — для обычного помещичьего рода оно могло бы стать серьезным подспорьем. Но для Орловых, погрязших в долгах по самую крышу, оно означало лишь отсрочку. Не спасение — передышку. Несколько месяцев, в лучшем случае год.
— Матушка, приданое Варвары не решит наших проблем.
— Но поможет выиграть время.
— Да, какое-то небольшое время...
— Иногда время дороже денег.
В этом матушка была права. Я смотрел на окутывающие ее серебристые линии и понимал, что для нее этот брак важен не только с финансовой точки зрения. Она видела в нем надежду на будущее рода, на появление внуков. Она желала доказать себе и всем, что Орловы еще живы и способны строить планы дальше ближайшего месяца.
— Ты ведь не передумал на ней жениться? – спросила она.
Вопрос прозвучал спокойно, но нити над головой Софьи Николаевны вспыхнули тревогой. Она боялась ответа. И я понимал почему.
— Я не собираюсь нарушать данное мною слово, — сказал я после некоторой паузы.
Это была правда. Но не вся правда. Потому что сердце мое к этому браку действительно не лежало. И не потому, что Варвара была мне неприятна – напротив, она была очаровательна, умна, добра и искренна. Но она любила не меня, она любила мальчишку Александра Орлова — человека, которого больше не существовало. И каждый раз, когда я вспоминал об этом, внутри становилось неуютно. Я чувствовал себя обманщиком, втершимся в доверие к юной девушке.
Софья Николаевна внимательно на меня смотрела. Слишком внимательно и обеспокоенно. Похоже, неуверенность, прозвучавшая в моем ответе, не осталась незамеченной.
— С тобой ведь все в порядке, Саша? – спросила матушка.
— В порядке, — заверил я, не вполне понимая, что она имеет в виду.
Но уже скоро я это понял.
Ночью меня разбудило легкое постукивание в дверь. В комнате царил полумрак. Лунный свет серебрил край ковра и часть стены возле окна. Сначала я решил, что мне показалось, потом услышал тихое царапанье снова.
За дверью стояла горничная Дуня. Она выглядела удивительно спокойной для девушки, стучащей ночью в спальню молодого барина.
— Дуня, ты? Что случилось?
— Как спится вам, Александр Павлович? Не нужно ли чего?
По тону служанки было понятно, что происходящее кажется ей совершенно естественным. Мне же казалось совсем наоборот. Несколько мгновений ушло на то, чтобы разобраться в ситуации. Было очевидно, что Дунины визиты к молодому барину случались и раньше, причем достаточно регулярно. Похоже, прежний Александр не видел в них ничего необычного.
— Ваша матушка сильно беспокоится о вашем здоровье, — добавила горничная.
Тут мне стало смешно: я понял главную причину ее появления. Софья Николаевна решила убедиться, что недавнее ужасное падение с лошади не причинило сыну никакого... дополнительного ущерба. И сделать это она решила самым прямолинейным способом из всех возможных. Впрочем, сама Дуня явно действовала не только по поручению барыни. К происходящему она относилась с заметным энтузиазмом и, кажется, искренне желала хорошо провести время.
Остаток ночи растворился в полумраке комнаты… После ухода жены — в той, завершившейся жизни, — у меня периодически появлялась то одна, то другая женщина: монахом я отнюдь не был. Но ни одна из них не стала для меня особенной, ни одна не могла заместить собой Лену. Так было и сейчас.
Когда за окнами начал сереть рассвет, Дуня поднялась первой, поправила волосы и посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.
— Вы правда изменились после падения, барин.
— Настолько заметно?
— Очень.
— В худшую сторону?
Она задумалась.
— Нет. Просто стали другим человеком.
Эти слова прозвучали настолько близко к истине, что я невольно отвел взгляд.
Утром Софья Николаевна выглядела заметно спокойнее. Никаких объяснений не последовало — но я и без того прекрасно понимал, что Дуня уже сделала ей доклад.
Для реализации своих матримониальных планов матушка прилагала максимум усилий. Визиты Варвары в нашу усадьбу еще более участились. Она приезжала вместе с отцом, с теткой или с младшей кузиной… Иногда оставалась лишь на несколько часов, а иногда на весь день. Софья Николаевна неизменно находила повод задержать гостей подольше.
Совместные прогулки по парку, чаепития, обсуждение будущей свадьбы, семейные предания — все это постепенно превращалось в привычную часть моей жизни. С каждым новым визитом я узнавал Варвару лучше. И от этого становилось только сложнее, потому что она действительно была замечательной девушкой.
Однажды вечером мы оказались вдвоем в старой беседке над прудом. Остальные остались в доме. Дождь недавно закончился, и воздух пах мокрой листвой. Варвара сидела рядом и рассказывала какую-то историю из детства, но постепенно разговор затих сам собой. Наступила тишина — не неловкая, а какая-то другая.
Она смотрела на воду. Потом вдруг повернулась ко мне.
— Знаешь, чего я боялась больше всего?
— Чего?
— Что после того, как ты очнешься после падения, ты меня разлюбишь.
Я хотел ответить что-нибудь разумное, но не успел. Варвара неожиданно придвинулась ближе — слишком близко. Я почувствовал легкий запах ее духов, увидел дрожь ресниц. Она подняла руку и осторожно коснулась моей щеки. Потом ее губы нашли мои.
Поцелуй оказался совсем не робким. Не случайным. Варвара прекрасно понимала, что делает. На несколько мгновений мир словно исчез: остался только теплый вечер, шум воды за беседкой и девушка, которая давно считала себя моей невестой. Когда она наконец отстранилась, глаза ее сияли.
— Теперь я спокойна. Я вижу, ты все еще мой.
От этих слов мне стало тяжело. Очень тяжело.
Через неделю Софья Николаевна сказала, что дата свадьбы назначена. С родителями Варвары все нюансы утрясены, со священником все согласовано, необходимые приготовления уже начались. Возражать теперь – означало устроить скандал, последствия которого ударили бы по всем сразу — по Варваре, по Софье Николаевне, по самому роду Орловых.
Поэтому я просто кивнул.
А вечером снова закрылся в кабинете покойного Павла Андреевича. За окнами темнело. На столе лежали долговые ведомости, рядом — карты земель, чуть дальше — отчеты управляющего. Я смотрел на них и чувствовал странное облегчение. С делами было проще. Намного проще. Долги не обижались, земли не влюблялись, хозяйственные книги не ждали взаимности. Там существовали причины и следствия, цифры и решения. Именно дела рода постепенно становились моей единственной настоящей отдушиной — потому что только там я точно знал, кто я такой и что должен делать.
В первые дни я называл свою способность по-разному: даром, зрением, интуицией, иногда даже магией, хотя последнее слово казалось слишком расплывчатым. Потом решил не усложнять и оставил для внутреннего использования термин «способность».
И теперь я постепенно начинал постигать ее природу.
Во время дуэли я увидел не будущее. Будущее вообще не существует в единственном числе. Я увидел множество вариантов, большинство из которых заканчивались моим поражением, и один — победой. Самое главное заключалось в том, что сам факт наблюдения уже влиял на результат. Если бы я просто увидел нужную развилку и ничего не сделал, она так и осталась бы одной из вероятностей. Но я сделал выбор и изменил ход событий. Значит, способность показывала не судьбу — она показывала возможности. А любую возможность можно было усиливать или ослаблять.
Мысль была настолько важной, что я несколько дней подряд возвращался к ней снова и снова. Иногда мне казалось, что именно этого понимания от меня ждал тот старик из междумирья. Не способности видеть — способности выбирать.
Эксперименты я проводил осторожно, в основном на себе. Однажды утром поставил перед собой две книги и попытался заранее определить, какую из них возьмет горничная Дуня, если попросить ее подать мне любую на выбор. Перед ее приходом над книгами действительно возникли тонкие линии вероятностей, и одна выглядела чуть ярче другой. Дуня взяла в руки именно эту книгу и вопросительно на меня посмотрела. Затем озорно улыбнулась и ее нежный розовый язычок вдруг быстро скользнул по книжному переплету. С книгой в руках она приблизилась ко мне. Не скрою, дальнейшее развитие событий вышло за рамки первоначального эксперимента, но весьма мне понравилось…
В другие разы я наблюдал за деловыми разговорами, которые по долгу службы вел с разнообразными собеседниками наш управляющий Федор Кузьмич. Вокруг говорящих постоянно вспыхивали развилки возможных решений: некоторые исчезали почти сразу, другие держались дольше. Иногда мне удавалось угадать исход разговора еще до того, как стороны приходили к соглашению. Иногда — нет.
Пытаясь разобраться в природе Способности, я вспоминал странные случаи из моей предыдущей жизни. Как-то раз я вел переговоры с двумя подрядчиками. Оба выглядели одинаково убедительно, оба предоставили правильные документы, оба говорили разумные вещи. Но тогда я почему-то сразу понял, кому нельзя доверять — без доказательств, без фактов, просто понял. Позже выяснилось, что именно этот подрядчик пытался провести мошенническую схему. И таких случаев мне вспомнилось немало. Странное ощущение правильного решения, необъяснимые догадки, неожиданные предчувствия — раньше я считал их интуицией. Теперь уже не был в этом уверен. Возможно, Способность существовала со мной всегда, просто в прежнем мире проявлялась гораздо слабее...
Но одно мне постепенно становилось ясно: она растет, развивается, учится вместе со мной, как мышца, которую я долго не использовал и вот принялся разрабатывать.
Воровство семейного имущества я обнаружил случайно. Хотя, если подумать, случайностей вокруг меня становилось все меньше.
Все началось с Ивана Тимофеевича — старого лакея, того самого седого человека, которого я впервые увидел в день пробуждения. Он служил Орловым почти сорок лет, знал дом лучше любого управляющего, нянчил еще Павла Андреевича – отца Александра и пользовался всеобщим уважением. Даже вечно брюзжащая по поводу слуг Аграфена Львовна отзывалась о нем без обычного яда.
На первый взгляд Иван Тимофеевич выглядел образцом преданности. Именно поэтому его линии сразу привлекли мое внимание. Они были неправильными — не темными, не несущими зло, просто неправильными. Обычно нити человека складывались в понятную картину: страх, надежда, привязанность, корысть — все имело свою логику. Здесь же часть нитей, неестественно изгибаясь, уходила куда-то в сторону, словно пыталась скрыться среди других связей. Я мысленно проследовал вдоль этих странных линий и путь привел меня к старой покосившейся от времени постройке на заднем дворе, бог знает для чего служившей ранее, а ныне забитой всяким хламом.
Сначала я решил, что старик по какой-то причине прячет там какие-нибудь личные вещи. Потом заметил еще одну странность: после его похода в тот сарай часть нитей меняла оттенок, и в них отчетливо проступала грязно-коричневая примесь — очень похожая на чувство вины. После этого я начал наблюдать за действиями Ивана Тимофеевича более внимательно, и в конце концов решил посетить сарай лично. Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду тайком обыскивать хозяйственные постройки разоряющегося дворянского поместья в другом мире, я бы посоветовал этому человеку не перегибать с увлечением фэнтези. Но жизнь вообще редко считается с нашими представлениями о нормальности.
Сарай встретил меня запахом старого дерева и пыли. Сначала я ничего не нашел, потом заметил свежие следы возле дальней стены. За ними обнаружилась плохо закрепленная доска. За доской — настоящий тайник, весьма основательно оборудованный.
Я некоторое время просто смотрел, потом тихо выругался. Серебряные ложки с фамильным гербом. Карманные часы. Золотой портсигар. Мешочек с монетами. Украшения. Не несметные сокровища — но и не мелочь. Тайник явно использовался годами, речь шла не о случайной краже. Дом обворовывали медленно, осторожно, системно.
На следующий день я вызвал Ивана Тимофеевича в кабинет. Старик вошел спокойно, поклонился.