Ярость моя

Глава 1

В тот день соседские взгляды были устремлены на Аннке.

— Развратник Талли вернулся, — шептали одни.

— Вернулся, вернулся. Да только один вернулся. Где девица-то? — вопрошали другие.

— Бросил! Зуб даю, что бросил! — клялись третьи.

Аннке, как и любой послушной женщине, не надлежало вмешиваться в чужие разговоры и греть лишний раз свои нежные уши. Она разделалась с покупками, ухватилась за тяжелые корзины и пошла домой: медленно и спокойно, чтобы никто не подумал, будто шепотки хоть как-то ее задели. Правда, завидев дом, чуть заторопилась, но только потому, что руки начали уставать.

В доме ее ждал отец: сидел за столом, старый и слабый, и слушал Гисли.

— Здравствуй, — поздоровался он и поглядел на Аннке. — Вовремя ты вернулась.

— Отец. — Аннке поставила тяжелые корзины на пол. — Мы рады, что ты заглянул. Дома все хорошо?

— Сокровище мое, — вмешался Гисли. — Отнеси корзины на кухню и возвращайся. Поговорить нужно.

На кухне Аннке столкнулась с Финеллой, но та заупрямилась и на тихие вопросы отвечать не стала — зарылась в корзины и вслух принялась размышлять, что бы такого приготовить на обед. Аннке в раздражении шлепнула ее по руке и вернулась к мужчинам.

— На улицах никто не приставал? — спросил Гисли, когда Аннке села за стол.

— Нет. С чего бы кому-то приставать ко мне?

— Соседи ни о чем не сплетничают?

— Не знаю. Я сплетни не слушаю.

— Хорошо, — улыбнулся Гисли. — Мне очень не хотелось омрачать твой день, но в наш дом пришли плохие вести. Ублюдок Талли соизволил вернуться на остров.

— Неужели? — ровным тоном спросила Аннке, но сама взмолилась, чтобы к щекам не прилила кровь. — Один?

— Да. И с собой он принес очередную беду.

Аннке посмотрела на отца: тот весь взмок, хотя в доме было прохладно. Старик уставился на свои некрасивые, огрубевшие руки, а вот на дочь не смотрел — наверняка специально, трус эдакий. Аннке сжала руки под столом и повернулась к мужу.

— Я слушаю.

— Мы-то думали, что и сестра твоя с ним заявится, — продолжил Гисли. — Вспомнит о бедных родителях. О тебе, в конце концов. Устыдится. Сколько лет прошло?

— Три года, — без колебаний ответила Аннке. — Почему же Имме не вернулась?

Гисли набрал в грудь воздуха, однако вместо него ответил отец:

— Она умерла. Морнирская лихорадка сгубила ее несколько месяцев назад. Так сказал Талли.

Аннке почувствовала на себе взгляд отца. Он проникал к ней в голову. В душу. Искал то, что Аннке никому не позволяла видеть, — особенно после того, как Имме сбежала. Бросила их всех. Бросила ее.

Нет, Имме не могла умереть, а Аннке не могла сорваться. Не здесь и не сейчас.

— Ясно. Извините, но теперь мне нужно помочь Финелле, — сказала она и обратилась к Гисли: — К нам кто-нибудь заглянет на обед?

— Нет. Будем только мы. Иди, поработай немного. Это поможет.

— Аннке — начал отец, но она уже встала и, даже не простившись с ним, ушла на кухню.

Финелла, которая явно подслушала весь разговор, теперь то и дело посматривала на Аннке насмешливо, за что получила по шее и громко взвизгнула.

— За что? — обиженно спросила она.

— Сама знаешь. Займись делом.

Аннке сосредоточилась на обеде. Руки работали, а голова отгоняла все светлые мысли о сестре. Дурная, дурная Имме. Позор семьи. Самое большое ее разочарование. Аннке повторяла это про себя, ругала сестру, препиралась с Финеллой и даже не заметила, как вернулась Бевин. Женщина придирчиво осмотрела суп и кивнула. Сказала:

— Я накрою на стол. Вы пока умойтесь.

Бевин бросила на Аннке изучающий взгляд, но не увидела ничего, из-за чего стоило бы забеспокоиться. Аннке умела держать себя в руках. Они умылись, привели себя в порядок и сели за стол. Отец давно ушел, однако весть, которую он принес, оставлять их не желала. Она словно поставила пятый стул и теперь сидела с ними. Аннке ела и ни на кого не смотрела.

— Вы решили, что будете делать с Гарни? — спросила Бевин. — Женщины начинают волноваться.

Гисли откашлялся и ответил:

— Пусть не волнуются. Руне заберет козу и то, на что глаз упадет. Гарни посидит месяцок в яме, а потом мы отправим его к Иллу — до весны. Поработает, наберется ума и вернется.

— Если доживет?

— Если доживет.

Бевин задумалась. Аннке понимала, какие мысли крутились в ее голове. Гарни заслуживал куда более сурового наказания, но Гисли и другие советники решили иначе. Видимо, девичья честь в их понимании стоила одной козы и того, на что упадет пристыженный отцовский глаз.

— Хорошо, — сказала Бевин и посмотрела на Финеллу. — А ты веди себя смирно, если не хочешь повторить судьбу подруги.

— Да, матушка, — закивала Финелла. — Со мной такого не случится.

— Не случится, потому что вскоре я подыщу тебе мужа, — сказал Гисли. — Засиделась ты. Пора уже в свой дом перейти.

Финелла вздрогнула. Побледнела. И почему-то посмотрела на Аннке — та не сдержала усмешки. Неужели Финелла думала, что замужество обойдет ее стороной? Нет, рано или поздно каждая женщина пройдет через этот унизительный обряд, а потом проведет через него своих дочерей и, если повезет, своих внучек. От этого не уйти — только если ты не безрассудная Имме, которая сбежала от своего замужества и обрекла на него младшую сестру.

— А если муж мне не понравится? — осторожно спросила Финелла. — Если я не захочу выходить за него?

— Захочешь, — ответил Гисли. — А не то опозоришь семью. А с нас достаточно позора.

Гисли посмотрел на Аннке, и она кивнула. Сказала Финелле:

— Не повторяй судьбу Имме. Будь достойной девушкой и прими мужа, которого выберет Гисли. Он печется о благе семьи.

Финелла опустила голову и выдохнула, явно не поверив в искренность слов Аннке. Зато Гисли был доволен: улыбнулся, потянулся к жене, взял за руку и оставил на ней сухой поцелуй. Аннке с трудом сдержала дрожь.

— Аннке права, — сказала Бевин. — Такие, как Имме, хорошо жить не смогут. Мне жаль девочку, но ее смерть еще раз доказывает, что боги карают всякого, кто противится воле старших.

Аннке представила красавицу Имме — пышнотелую и крепкую — и задумалась, быстро ли ее сгубила морнирская лихорадка. Люди говорили, что она способна иссушить человека за несколько недель, забрать все силы и оставить одни лишь кости. Аннке не могла представить ослабевшую сестру. Нет, Имме никогда не была слабой.

После обеда Гисли отправился к советникам, Финелла взялась за уборку, а Бевин повела Аннке во двор — поговорить с глазу на глаз.

— Люди начнут подходить к тебе. Будут спрашивать про Имме. Сплетни вытягивать. Ты никого не слушай и молчи. Будь выше этого позора. Время пройдет, и все уляжется.

Аннке внимательно посмотрела на свекровь. Бевин говорила разумные вещи, которые, казалось, шли от чистого сердца.

— Хорошо, — согласилась она. — Но мне все же придется зайти к родителям. Проверить, все ли у них в порядке.

— Позже. Иначе люди подумают, что ты побежала к ним из-за сестры. Выжди несколько дней, а потом приходи.

— Да, так будет правильней.

Бевин и Аннке пошли в огород и до самого вечера, с редкими перерывами на отдых, копались в земле. Аннке с остервенением выдергивала сорняки и повторяла, что к ней боги оказались куда более милосердны: она не умерла от глупой лихорадки вдали от семьи и друзей. Почему они вообще решили остаться в Морнире? Неужели Талли не мог увезти Имме в хорошее и безопасное место: в Галисию или Нимрат? Почему Имме умерла на вражьей земле?

Вечером Аннке долго смывала с себя грязь, долго расчесывала непослушные волосы, долго втирала ароматное масло в тело. Она готовилась. А перед сном Гисли, как обычно, навалился на нее и быстро задвигался. Аннке почти не обращала на него внимания, пытаясь понять, почему Талли не пришел к ней и не рассказал обо всем сам. «Не только ублюдок, но еще и трус», — подумала она и выдавила стон, когда Гисли закончил и слез с нее.

— Ты довольна? — спросил он, пытаясь отдышаться.

— Очень.

— Хорошо. — Он шлепнул Аннке по крепкому бедру и засмеялся. — Теперь можно и поспать.

Гисли отвернулся, а Аннке уставилась в потолок и в который раз взмолилась, чтобы эта ночь не закончилась появлением орущего младенца. К счастью, пока что боги к ней прислушивались.

Глава 2

Первая сплетница подкараулила Аннке у колодца через пару дней. Это была соседка Мона, пучеглазая хохотушка с выводком детей самой разной наружности. Мона говорила, что каждый ее ребенок походил на разных членов семьи: один — на отца, другой — на мать, третий — на бабку, четвертый — на тетку. Впрочем, всех их объединял задорный материнский нрав.

Мона и Аннке обменялись любезностями, поговорили немного о погоде и вестях с Большого острова. Мона в шутку пожаловалась на слишком ласкового мужа, который снова надумал обрюхатить ее, а потом, погнав детей с полными ведрами домой, спросила у Аннке:

— Ты как? Держишься хоть?

— Да. Все хорошо.

Аннке наполнила одно ведро, поставила его на землю и потянулась за вторым. Мона внимательно наблюдала за ней, видимо, ожидая подробностей, но так ничего и не получила. Хмыкнула и предложила:

— Ты, если поговорить захочешь, заходи ко мне, не стесняйся. Я слушать умею. Перемою за тебя все косточки.

Аннке фыркнула и, наполнив ведро водой, поинтересовалась:

— Кому?

— Всем. И ублюдку Талли, и позорнице Имме.

Аннке вспомнила, как позорница Имме ночами сидела у постели Ниры и вытаскивала из хрупкого тельца гадкую болезнь. Позорница Имме спасла жизнь единственной дочери Моны, самому любимому ее ребенку, ее красе и гордости. Как быстро Мона забыла об этом. Как легко.

В этот раз Аннке смолчала. Вспомнила наставления Бевин, поблагодарила соседку за поддержку, подхватила ведра и отправилась домой. Нечего трепаться о пустяках — лучше поторопиться и заняться полезными делами.

Гисли, завидев ее с ведрами, покачал головой и зацокал. Он не любил, когда Аннке нагружала себя перед приходом просителей. Видимо, думал, что из-за усталости она собьется, а магия сработает не так, как надо. Из упрямства Аннке продолжала трудиться даже в день прошений. Собьется — значит, собьется. Глядишь, люди разочаруются в ней и оставят в покое.

— Приведи себя в порядок, — велел Гисли.

Когда пришли Аржан и Палле, старые и суровые рыбаки, с пеленок ходившие в море, опрятная и прилично одетая Аннке, сменившая мокрый передник на красивый пояс, уже заняла место позади Гисли. В разговорах она почти не участвовала, но в комнате присутствовала: люди не должны думать, будто она помогает им против воли. То, что ее волей распоряжался Гисли, мало кого волновало. Главное — процветание деревни.

— Советник Гисли, — поздоровались рыбаки. — Ведьма Аннке.

— Присаживайтесь, друзья, присаживайтесь, — сказал Гисли и пригласил мужчин к столу. — Вот, промочите горло и расскажите, с чем пожаловали сегодня.

— С просьбой, как обычно, — ответил Аржан, усевшись и отхлебнув эля. — К тебе и к жене твоей. Завтра утром мы собираемся вывести молодняк и будем благодарны, если Аннке поговорит с морем. В долгу, сам знаешь, не останемся.

В их деревне все знали, что с ведьмой надо заключить сделку и уплатить цену, которую она назначит. Цена могла быть любой: от красивого расписного камешка до крепкой свиньи. Гисли предпочитал забирать часть улова — не слишком большую, чтобы рыбаки не возмущались, но достаточную, чтобы показать свою значимость, ведь он, Гисли, имел в женах настоящую ведьму. Единственную ведьму в деревне, а может, и на острове. В такие моменты, осматривая дары, он гордился Аннке, ластился к ней и говорил что-нибудь нежное.

Однако если Аннке не справлялась, если не получалось у нее усмирить море или наполнить землю силой, Гисли сердился. Бить не бил, но придирками изводил. Как же, ведь это его честь пострадала. Это на него рассчитывали люди, а Аннке, негодница такая, оплошала. Подвела его. Намеренно показала свой дурной нрав.

Имме за свою магию требовала ответную помощь или подарок — так Мона, когда ее дочка оправилась после болезни, связала теплый платок. Имме забрала его, когда сбежала с острова. Не смогла оставить такой хороший подарок. Аннке задумалась, что сталось с вещами сестры: хранятся ли они в доме Талли или же он все распродал, чтобы вернуться домой?

— Аннке, — позвал жену Гисли. — Аржан задал вопрос.

Аннке посмотрела на старика и кивнула.

— Я поговорю с морем.

В деревне слабо представляли, что именно делала Аннке и как ей удавалось говорить с природой. Когда она была помладше, то пыталась объяснить, что чувствует, но рассказ этот всегда выходил бессвязным. Аннке была частью земли, на которой они жили, частью моря, которое кормило их, и частью леса, который уходил вглубь острова. Она понимала переменчивое настроение природы. Понимала, что ей требуется и от чего она бушует. Аннке могла поговорить с природой, объясниться и попросить о помощи, а та отзывалась и помогала.

Когда Аржан и Палле ушли, Гисли повернулся к Аннке и сказал:

— Я хочу, чтобы моя мать пошла с тобой.

Прикусить язык Аннке не успела:

— Боишься, что я не справлюсь?

— Нет. Просто не хочу, чтобы ты расстраивалась.

— Почему ты решил, что я расстроюсь?

— Потому что у меня есть глаза и уши.

Аннке напряглась. Заставила себя улыбнуться и кивнула.

— Хорошо, пусть Бевин сходит со мной.

Берег встретил их прохладным ветром, запахом рыбы и водорослей. В небе кружили чайки и кричали так, что голова грозилась разболеться. Повсюду суетились люди, готовились выйти в море, но только после того, как Аннке поговорит с водой. Удивительно, что все они надеялись на ее помощь, ждали ее, но благодарили Гисли. Всегда и только его.

Мужчины возились с лодками и проверяли сети. Женщины сидели на камнях и чистили мелкую рыбу, которую успели поймать утром. Дети постарше помогали взрослым: собирали водоросли и ракушки, пытались поймать крабов. Самые маленькие носились вдоль берега, а за ними мчалась стайка собак. Аннке заметила знакомого пса и быстро выхватила взглядом его хозяина. Как всегда тихий и сосредоточенный, Роальд внимательно слушал старшего брата и что-то ему отвечал.

— Идем, — сказала Бевин. — Нечего время терять.

Они пошли по берегу, подальше от людей и их мирной жизни. Аннке боролась с желанием обернуться и еще раз взглянуть на Роальда — проверить, заметил ли он ее и смотрел ли ей вслед. Бевин — те самые глаза и уши — тяжело дышала, и Аннке, назло ей, не останавливалась. Быстро шла вперед, пока женщина не сказала:

— Стой. Мы достаточно ушли. Здесь никто мешать не будет.

— Как скажешь.

Раскрасневшаяся Бевин уселась на камень, а Аннке, скинув обувь и подняв тяжелые юбки, зашла в холодную воду и улыбнулась. Прежние тревоги наконец отступили, показались вдруг такими пустыми, несущественными и глупыми. Какое ей дело до Имме и Талли, до Гисли и Роальда, когда она могла соединиться с самой природой, почувствовать ее силу и мощь, услышать в своей голове ее таинственный голос?

Аннке сделала глубокий вдох и рассмеялась. В детстве она часто убегала из дома и целый день проводила у моря или в лесу. Босыми ногами исследовала дно, руками загребала песок и пропускала его через воду. Смотрела, как он исчезает, а руки ее очищаются. В лесу она забиралась в овраги, лежала и смотрела на кроны деревьев. Прислушивалась к пению птиц и пела сама.

Аннке была счастлива, а вместе с ней счастлива была и природа. Однако потом о даре узнали взрослые и захотели использовать его ради своих глупых целей. После этого проснулся дар Имме, и они стали одной из самых уважаемых семей на острове. Настолько уважаемой, что к ним пришел Гисли — молодой и красивый советник, у которого был свой дом, огород и множество животных. Гисли держал связь с Большим островом, привозил редкие заморские товары и к Имме пришел с корзиной подарков.

А пару месяцев спустя Имме сбежала с Талли, забрав почти все деньги, опозорив Гисли и разбив сердце родителям.

Только благодаря опыту Аннке не сбилась. Она попросила море вести себя спокойно, попросила его быть щедрым и позаботиться о рыбаках. Она отдала ему частицу себя, а на обратном пути почувствовала знакомую слабость. Такое иногда случалось: магия не только давала, но и забирала. Забирала силы и здоровье. Наверное, даже возможность забеременеть. Так думала Бевин — и однажды сказала об этом сыну, полагая, что Аннке не слышит.

Аннке не знала, правда это или нет, но не расстраивалась. Как-то раз ее привели к повитухе, но та после долгого и неприятного осмотра сказала, что Аннке здорова. Тело ее было крепким, а бедра широкими — она спокойно могла выносить не одно дитя. Поначалу Аннке боялась, что Гисли станет злиться, но со временем успокоилась, а потом, видя на одежде или простынях новую кровь, начала благодарить богов за их милосердие.

Они вернулись к рыбакам, и Бевин сказала, что дело сделано. Аннке чувствовала на себе взгляд Роальда и вздрогнула, когда в руку ей ткнулся мокрый песий нос. Токке помнил ее запах и всегда так с ней здоровался.

— Прости, — пробормотал Роальд и оттащил Токке. — Он сегодня балуется.

— Только сегодня? — улыбнулась Аннке.

Роальд выдохнул и посмотрел ей прямо в глаза.

— Нам пора домой, — сказала Бевин. — У Аннке много дел.

Окрыленная одним-единственным взглядом, Аннке возвращалась домой, и даже причитания Бевин не могли испортить ей настроение. Нет, это сделала не свекровь. Это сделал Талли. Ублюдок и трус Талли.

Аннке не сразу заметила его среди толпы, а когда заметила, то остановилась и замерла как громом пораженная. Талли не просто посмел вернуться на остров, где о нем вспоминали с явным неодобрением. Он посмел выйти в люди, посмел заговорить с ними, словно ничего не произошло. Словно не он погубил Имме. Словно не он увез ее из дома, заставив выбирать между ним и семьей. Между ним и Аннке.

— Пошли, — велела Бевин и попыталась увести Аннке. — Пошли, дурная.

Аннке не сдвинулась с места. Она ждала, но сама не понимала чего. Рассматривала Талли и отмечала все изменения: он возмужал за эти три года и больше не выглядел как глупый мальчишка, однако лицо его, всегда такое живое и улыбчивое, теперь казалось мертвым.

Талли увидел их с Бевин и застыл. Соседи, с которыми он разговаривал, проследили за его взглядом, заметили Аннке и покачали головами. Один что-то шепнул другому.

— Что ты устроила, а? — прошипела встревоженная свекровь. — Что я тебе говорила?

Аннке продолжала смотреть на Талли, а на других не обращала внимания. Люди всегда о чем-нибудь говорят, даже если ничего не происходит. Даже если Аннке ведет себя смирно.

Талли все-таки сдался: опустил голову, простился с соседями и поспешил убраться с улицы. Аннке горько усмехнулась и повернулась к Бевин:

— Идем домой. У нас много дел.

Глава 3

В доме родителей привычно пахло деревом и горькими травами. Аннке поправила оберег на двери, поставила на стол корзину с едой и сунула в материнскую руку мешочек с монетами. А потом крепко обняла младшего брата.

— Ты когда-нибудь перестанешь расти? — в шутку спросила она, разглядывая бледного и лопоухого Эрри.

— Не перестану. Я собираюсь перерасти старика Янна, а потом начну пугать детей по ночам. А то они совсем страх потеряли, шастают где попало.

Аннке рассмеялась. В детстве они до ужаса боялись Янна и гадали, чем же он так умаслил богов, что ему даровали такой рост. Люди говорили, будто в детстве Янн принес в жертву новорожденную сестру: отдал ее богине-матери Зилле, а взамен попросил сделать его самым высоким и сильным человеком на свете. Имме в эти сказки не верила, в отличие от Аннке и Эрри.

— Кстати, Бейл берет меня в ученики, — сказал брат. — Меня и еще нескольких ребят.

— Ты, кажется, не хотел по стопам отца идти.

— Ну, плотники всегда нужны. Кто знает, может, потом на Большой остров переберусь.

— Дело хорошее. — Аннке повернулась к матери. — А вы как? Никто не беспокоит?

Та пожала плечами. Ранья всегда была немногословной, а после побега старшей дочери совсем ушла в себя, так что Аннке и не ждала от нее честного признания.

— А почему нас должны беспокоить? — спросил Эрри. — Из-за Имме, что ли?

— Не знаю. Просто спрашиваю.

В дом вернулся отец. Посмотрел на Аннке, кивнул и поздоровался вполголоса.

— Ну, я матери объяснил, что если кто пристанет, пусть мне скажет. Мы с Гисли быстро разберемся.

— Вы с Гисли?

— Да. Гисли сказал, что я хоть и юн, но тоже отвечаю за семью. Я должен заботиться о вашей чести и добром имени, — рассудил Эрри. — Но мужчины все понимают и не лезут. Это женщины вечно сплетничают. А я считаю, что лучше вообще ничего не говорить. Все, Имме больше нет.

Мать издала какой-то жалобный звук и ушла в другую комнату. Аннке вздохнула.

— Я не прав, что ли? — спросил Эрри. — Имме нас опозорила. Чем раньше мы забудем о ней, тем лучше.

— Если бы все было так просто, — сказал отец и ушел за женой.

— Ай, ничего они не понимают! — махнул рукой Эрри. — Ты-то согласна со мной?

— Конечно, — кивнула Аннке. — Забудем, как она пела нам колыбельные перед сном. Как лечила тебя. Как мы с ней учили тебя плавать.

— Я не это имел

— Забудем про вылазки в лес. Забудем, как Имме утешала нас после смерти дедушки. Ты помнишь дедушку? Ты его очень любил, везде за ним ходил. Давай и его забудем? Давай всех забудем!

Аннке стало трудно дышать. Она смотрела на растерянного Эрри, но видела в нем будущего Гисли, а потому в раздражении выскочила из дома. Столько светлых воспоминаний — и все ради того, чтобы об Имме вспоминали со стыдом и упреком. Неужели это все, что от нее останется? Неужели стыд окажется сильнее любви?

Аннке не желала возвращаться ни к родителям, ни в дом Гисли. Ей хотелось убежать в лес, прямо как в детстве, и спрятаться в каком-нибудь овраге. Хотелось, чтобы корни деревьев обвили ее и крепко к себе прижали, чтобы защитили ее и уберегли от всех невзгод. Раньше таким деревом, крепким и могучим, была сестра. Имме обнимала ее, утирала горячие слезы и целовала в макушку. Не к матери бежала Аннке в трудные минуты и не к отцу — к сестре, всегда и только к ней.

Ноги привели Аннке не в лес, а к воде. К соленому воздуху и шумным волнам. На берегу не было ни души, даже самой одинокой. Аннке смотрела на горизонт, а сама думала, как же ей жить теперь, когда сестры не стало. К кому она побежит? Кто обнимет ее, утрет слезы и поцелует в макушку? Неужели не осталось ни одного человека, на которого Аннке сможет положиться? Сердце заныло от этих мыслей, а в груди все сжалось от невыплаканных слез.

Она одна. Совсем одна. И справляться со своими горестями тоже должна в одиночку.

К вечеру заморосил мелкий дождь, и Аннке, приведя себя в порядок, поспешила домой. На крыльце сидела Финелла — поникшая, с покрасневшими глазами и носом. Аннке хотела спросить, что случилось, но вспомнила их утреннюю перебранку и прошла мимо.

— Ты где была? — грубее обычного спросил Гисли.

— У родителей.

— Я просил не задерживаться.

— Что-то стряслось, пока меня не было?

Гисли вскинул голову.

— А если бы стряслось? Если бы матери или сестре вдруг понадобилась помощь, а тебя не было бы рядом?

— Уверена, ты бы помог, — мягким тоном отозвалась Аннке. — Ты ведь за нас в ответе и не допустишь, чтобы случилось что-то плохое.

Гисли подошел к ней и посмотрел сверху вниз.

— Да. Жаль только, что ты этого не ценишь. — Он подхватил ее за подбородок и усмехнулся. — Я все для тебя делаю, Аннке. Забочусь, оберегаю. Неужели в тебе нет ни капли благодарности? Что ж у тебя за сердце-то такое?

— Какое?

— Холодное.

Может, у нее и правда холодное сердце. Холодное и одинокое. Может, ей стоит забыть обо всех обидах и стать для Гисли хорошей женой — той, что любит его и мечтает подарить ему детей, заботится о семье и с благодарностью принимает все, что дают. Может, тогда жить станет легче и спокойнее. Многие женщины смиряются и стараются находить хорошее в том, что им досталось. Почему бы ей не стать такой же? Хотя бы попробовать стать такой же.

В этот вечер Аннке не нашла сил сопротивляться и спорить с Гисли. Мысленно презирая себя за следующие слова, она прошептала:

— Прости. Прости, что задержалась и заставила тебя волноваться.

— Сегодня прощаю, — вздохнул Гисли и поцеловал ее. — Ты в последнее время сама не своя, я вижу. Правда вижу. Но пора уже взять себя в руки, хорошо?

Аннке кивнула и с трудом, но вытерпела ласки мужа.

Глава 4

Общий Дом в это утро гудел — такого у них давно не случалось. Люди рассаживались по скрипучим лавкам, пристраивались у стен, занимали места на улице и шептались, шептались, шептались. Аннке уселась рядом с Гуллой, своей хорошей знакомой, и теперь разглядывала молодого человека, который сидел по правую сторону от советников. По левую сторону расположились Отто и Авилла, брат и сестра.