Мир глазами ребёнка

Введение

Почему важно видеть мир глазами ребёнка

Мы живём в одном пространстве с детьми, но в разных мирах.

Взрослый видит лужу — препятствие, грязь, неудобство.

Ребёнок видит лужу — зеркало неба, место для открытий, возможность проверить, что будет, если...

Взрослый смотрит на облака и думает о погоде. Ребёнок смотрит на облака и видит дракона, который сейчас превратится в замок. Это не просто разница в опыте или знаниях. Это фундаментально иная оптика восприятия реальности.

В своей практике я постоянно наблюдаю одно и то же: большинство конфликтов, недопониманий, разрывов между взрослыми и детьми возникают не из-за «плохого поведения» или «непослушания».

Они возникают из-за того, что мы смотрим на одно и то же, но видим совершенно разное. И не пытаемся понять картину мира друг друга.

Язык разных реальностей

Шестилетний Лёва отказывается идти в школу.

Мама сердится: «Ты просто ленишься! Все дети ходят, и ты пойдёшь». Она видит каприз, манипуляцию, слабость характера.

Я прошу Лёву нарисовать школу. Он рисует огромное серое здание с маленькими окнами-глазами и красной дверью-ртом.

«Она меня съест», — говорит он спокойно, как о факте.

Для мамы школа — социальный институт, необходимость, норма.

Для Лёвы школа — живое, враждебное существо, которое поглощает детей каждое утро. Его страх не иррационален в системе его восприятия.

Он абсолютно реален. Когда мы научились переводить с языка Лёвиного мира на язык маминого мира и обратно, проблема начала решаться.

Но сначала нужно было признать: оба мира существуют. И оба имеют право на существование.

Что мы теряем, забывая детскую оптику

Восьмилетняя Соня приходит из школы и час рассказывает про то, как они с подругой нашли на участке необычный камень.

Папа слушает вполуха, параллельно проверяя почту: «Да-да, интересно».

Он не понимает, почему ребёнок так возбуждён из-за камня.

Камень — это просто камень. Но для Сони этот камень — артефакт, доказательство дружбы (они нашли его вместе), тайна (откуда он взялся?), сокровище (он особенный, не такой, как все).

Папа пропустил не рассказ о камне. Он пропустил рассказ о том, что сегодня Соня почувствовала связь с подругой, испытала восторг открытия, ощутила себя исследователем. Мы, взрослые, разучились замечать чудо в обыденном.

Мы живём в мире функций, задач, результатов. Дерево — это источник кислорода или объект озеленения. Для ребёнка дерево — это дом для птиц, великан с руками-ветками, хранитель историй, друг. Когда мы не видим мир глазами ребёнка, мы теряем не только контакт с ним. Мы теряем доступ к той части реальности, которая полна смысла, удивления, живости. Мы становимся беднее.

Ключ к настоящему контакту

Девятилетний Максим «плохо себя ведёт»: дерётся в школе, огрызается дома, не слушается.

Родители пробовали наказания, лишения гаджетов, разговоры. Ничего не работает.

Я прошу Максима нарисовать свою семью. Он рисует маму и папу огромными, во весь лист.

Себя — крошечным, в углу. «А где ты?» — спрашиваю. «Вот», — показывает он на точку. «Они меня не видят. Я слишком маленький».

Максим не «плохо себя ведёт». Максим отчаянно пытается стать достаточно большим, достаточно громким, достаточно заметным, чтобы родители наконец увидели его. Агрессия — это не проблема. Это симптом невидимости. Когда мы начинаем смотреть на детское поведение через призму детского восприятия мира, всё меняется. Мы перестаём бороться с симптомами и начинаем понимать причины.

Мы перестаём исправлять ребёнка и начинаем слышать его послание. Настоящий контакт возможен только между теми, кто видит реальность друг друга. Не обязательно соглашаться. Но обязательно — признавать, что эта реальность существует и важна.

Эмпатия начинается с любопытства

Я не призываю взрослых снова стать детьми или отказаться от логики и ответственности. Я призываю к любопытству.

Что видит ребёнок, когда смотрит на это? Что чувствует? Как устроен его внутренний мир? Какие законы в нём действуют? Что для него важно прямо сейчас?

Эти вопросы — не проявление слабости или попустительства. Это проявление уважения к другому человеку. Маленькому, но человеку. С собственной картиной мира, которая имеет свою логику, свои смыслы, свою красоту.

В моей практике я замечаю закономерность: родители, которые научились задавать такие вопросы, перестают жаловаться на «непонимание». Потому что понимание приходит не из техник и методик, а из искреннего интереса к тому, как устроен этот конкретный ребёнок.

О чём эта книга

Эта книга — попытка построить мост между двумя мирами: взрослым и детским.

Я покажу вам, как работает детское восприятие — как дети видят пространство, время, людей, события.

Мы исследуем механизмы воображения и поймём, почему граница между реальностью и фантазией для ребёнка так проницаема. Заглянем в мир детских мечтаний и узнаем, о чём они на самом деле. Мы посмотрим на взрослых глазами детей (приготовьтесь, это может быть неожиданно).

Разберёмся, как дети строят отношения, переживают потери, задают вопросы о смерти и смысле жизни. Я буду опираться на случаи из практики, результаты проективных методик, наблюдения. Но главное — я буду приглашать вас смотреть. Не анализировать, не оценивать, не исправлять. Просто смотреть и видеть.

Потому что способность видеть мир глазами ребёнка — это не профессиональный навык психолога. Это базовое условие любви, уважения и настоящей близости.

Четырёхлетняя Маша однажды спросила меня: «А вы видите, как солнце разговаривает с песком?»

Я могла ответить: «Солнце не разговаривает, это просто свет отражается». Это был бы ответ из моего мира. Но я посмотрела на игру света на песчинках и ответила: «Вижу. А о чём они говорят?»

Маша улыбнулась: «О том, что сегодня хороший день». В тот момент я не учила Машу. Маша учила меня.

Эта книга — о том, чему дети могут научить нас, если мы готовы смотреть их глазами.

Приглашаю вас в это путешествие.

ЧАСТЬ I. АРХИТЕКТУРА ДЕТСКОГО ВОСПРИЯТИЯ

Глава 1. Как ребёнок видит физический мир

Другая оптика

Пятилетний Егор стоит у окна и смотрит на дождь.

Я сижу рядом, жду, когда он будет готов говорить. Он молчит минут десять, полностью поглощённый происходящим за стеклом.

— Смотрите, — наконец произносит он, не отрывая взгляда.

— Капли бегут наперегонки. Вот эта быстрая, она точно выиграет. Нет, подождите, её догнала другая! Они теперь вместе побегут.

Я смотрю на то же окно. Вижу дождь, стекающую воду, серость. Егор видит гонку, соревнование, драму с участниками и сюжетом.

Мы смотрим на один объект, но находимся в разных реальностях. Детское зрительное восприятие устроено иначе, чем взрослое.

И дело не только в остроте зрения или развитии глазных мышц. Дело в том, как мозг ребёнка обрабатывает визуальную информацию, что он выделяет как важное, какой смысл придаёт увиденному.

Фрагменты вместо целого

Трёхлетняя Варя рисует маму. Огромная голова, из которой торчат руки. Ног нет, туловища нет. Две точки-глаза и широкая красная линия-улыбка.

— Где у мамы животик? — спрашиваю я.

Варя смотрит на меня с недоумением:

— Зачем животик? Вот мама. Вот она смотрит, вот обнимает.

Варя нарисовала не анатомически правильного человека.

Она нарисовала свой опыт мамы. Глаза, которые видят её. Руки, которые обнимают. Улыбка, которая даёт ощущение безопасности. Остальное для Вари просто не существует в значимом смысле.

Маленький ребёнок воспринимает мир фрагментарно. Он выхватывает из потока информации то, что эмоционально значимо для него, и складывает из этих кусочков свою картину реальности. Это не означает, что он не видит целого. Это означает, что целое для него структурировано по другим принципам — не по логике физических объектов, а по логике эмоциональной значимости.

Взрослый смотрит на комнату и видит пространство с мебелью. Ребёнок смотрит на ту же комнату и видит: угол, где страшно (там тени), место под столом, где уютно (там можно спрятаться), окно, где интересно (там птицы и облака). Его восприятие избирательно и субъективно в гораздо большей степени, чем наше.

Детали, которые мы не замечаем

Шестилетний Саша возвращается с прогулки и полчаса взахлёб рассказывает про жука, которого он видел на дереве.

— Он был зелёный, но не просто зелёный, а как будто светился! И у него были такие усики, они шевелились вот так-так-так. И он полз очень медленно, наверное, думал, куда ему ползти. А потом он остановился и посмотрел на меня!

Мама слушает, улыбается: «Да, хороший жук». Она не понимает масштаба события. Но для Саши это было событие. Он не просто увидел насекомое. Он прожил встречу с живым существом, рассмотрел детали, которые взрослый даже не зафиксирует, приписал жуку намерения и чувства, установил с ним контакт.

Дети замечают то, мимо чего мы проходим. Трещину в асфальте, форму облака, блеск капли на листе, паутину в углу, узор на обоях. Их внимание не замутнено автоматизмами и привычкой. Каждый объект потенциально может стать источником удивления. Это не рассеянность и не дефицит концентрации. Это другой режим внимания — широкий, открытый, восприимчивый.

Взрослые используют фокусное внимание: мы выделяем важное (телефон, дорогу, лицо собеседника) и отфильтровываем шум. Дети живут в режиме панорамного внимания: для них всё может оказаться важным, всё достойно исследования.

Размер и пропорции

Четырёхлетний Дима рисует папу. Папа занимает весь лист — огромный, с большими руками и ногами. Рядом крошечный домик, размером с папин ботинок.

— Папа больше дома? — уточняю я.

— Ну конечно! — Дима смотрит на меня так, будто я спросила очевидную глупость.

— Папа же сильный.

Для ребёнка размер объекта на рисунке отражает не физические параметры, а эмоциональную значимость. Папа больше дома, потому что он важнее. Мама может быть нарисована выше всех деревьев, потому что она главная в мире ребёнка. Но дело не только в рисунках. В реальном восприятии пространства размеры тоже искажаются эмоциями.

Восьмилетняя Лена вспоминает детский сад:

— Там был такой огромный коридор, я шла по нему целый час! А площадка была как целый город, можно было бегать и бегать, и края не видно. Мы с Леной идём мимо того самого детского сада. Коридор — обычный, метров десять. Площадка — маленький квадратик с горкой и песочницей.

— Странно, — говорит Лена. — Он уменьшился. Нет. Изменилась она. Изменилась её система координат.

Для трёхлетнего ребёнка с ростом в метр коридор действительно огромен. Но дело не только в росте. Дело в том, что время тянется медленнее, эмоции острее, а мир полон неизведанного — и потому кажется безграничным.

Движение и жизнь во всём

Анимизм — термин из психологии развития, описывающий склонность детей одушевлять неживые объекты. Но это не просто теоретическая концепция. Это способ видеть мир.

Пятилетняя Маша споткнулась о стул и сердито говорит ему:

— Плохой стул! Зачем ты меня толкнул?

Для неё стул — не пассивный предмет. Он действующее лицо, у которого есть намерения. Причём недружелюбные.

Семилетний Коля не хочет выбрасывать сломанную машинку:

— Ей же будет грустно в мусорке одной. Давайте положим к ней ещё что-нибудь, чтоб не скучала. Солнце улыбается. Ветер сердится. Дождь плачет. Река бежит, потому что спешит к морю. Гора стоит, потому что устала и решила отдохнуть.

Ребёнок видит мир живым. Каждый объект обладает чувствами, желаниями, характером. Это не поэтическая метафора. Это буквальное восприятие реальности. И в этом восприятии есть глубокая мудрость.

Ребёнок интуитивно чувствует связь со всем, что его окружает. Он не отделён от мира непроницаемой границей субъекта и объекта. Он часть живой, пульсирующей, чувствующей реальности.

Мы, взрослые, называем это проекцией и учим детей мыслить «правильно»: стул не толкал, он неживой; машинке не грустно, это просто пластик. Мы учим их видеть мёртвую материю вместо живого космоса. И что-то важное при этом теряется безвозвратно.

Цвет как эмоция

— Нарисуй дерево, — прошу я девятилетнего Артёма.

Он берёт чёрный карандаш и рисует ствол. Потом красный — и закрашивает крону.

— Почему красное?

— Потому что злое, — отвечает Артём.

— Оно на меня смотрит и думает плохое.

Дети не следуют принципу реалистичности в выборе цвета.

Трава может быть фиолетовой, небо — оранжевым, человек — синим. Потому что цвет для ребёнка — это не характеристика объекта, а способ передать чувство. Красное дерево Артёма — это тревога и напряжение, которые он испытывает. Синее небо на рисунке Маши — спокойствие и безопасность.

Чёрное солнце у Вани — депрессия, которую он не может выразить словами. Проективная методика «Цветовой тест Люшера» основана именно на этом: на устойчивой связи между цветом и эмоциональным состоянием. Дети интуитивно используют этот язык. Но дело не только в рисунках. В реальном восприятии мира цвет тоже окрашен эмоционально.

Шестилетняя Соня говорит:

— Я люблю этот магазин. Он жёлтый. Магазин серый. Но вывеска жёлтая.

И этого достаточно, чтобы Соня ассоциировала всё место с радостью и теплом. Семилетний Гриша отказывается идти в поликлинику:

— Там всё белое. От белого болит голова. Белый цвет стерильных стен стал для Гриши маркером боли, страха, неприятных процедур. Теперь сам цвет вызывает тревогу.

Дети видят мир не только формами и объектами. Они видят его цветом эмоций.

Перспектива: я — центр вселенной

Трёхлетний Петя закрывает глаза и говорит: — Меня не видно! Для него это логично: если он не видит окружающих, значит, и они не видят его. Это не эгоизм и не глупость. Это эгоцентризм — особенность детского мышления, описанная Жаном Пиаже. Маленький ребёнок не может встать на позицию другого человека. Его точка зрения — единственная возможная. Мир существует так, как он его видит, чувствует, понимает.

Пятилетняя Лиза рисует семью на прогулке. Все смотрят в разные стороны — мама влево, папа вправо, брат вверх. Только Лиза нарисована анфас. — А почему все отвернулись? — спрашиваю. — Не знаю. Наверное, они что-то смотрят. Лиза не может представить, что другие люди видят её. Она видит их — и рисует со своей точки зрения. С возрастом эгоцентризм ослабевает.

Ребёнок учится децентрации — способности учитывать другие перспективы. Но этот процесс медленный и неравномерный.

Девятилетний Максим искренне не понимает, почему мама обиделась, когда он сказал, что её пирог невкусный: — Ну он же правда невкусный! Я что, должен врать? Максим ещё не до конца освоил идею, что его правда и мамины чувства — это разные вещи, и иногда второе важнее первого. Эгоцентризм восприятия — не недостаток. Это закономерный этап развития. Ребёнок сначала должен крепко встать в своей точке зрения, прежде чем научится видеть другие.

Случай из практики: Маша и «живые тени»

Четырёхлетнюю Машу привела мама с жалобой: девочка боится темноты, не может заснуть одна, плачет, требует включить свет. — Там тени, — объясняет Маша. — Они двигаются и смотрят на меня. Мама пыталась объяснить, что тени — это просто отсутствие света. Это не помогло. Потому что для Маши тени — живые существа. Я прошу Машу нарисовать свою комнату ночью. Она рисует кровать (крошечную), окно (огромное) и множество чёрных фигур с глазами и руками. — Кто это? — Тени. Они приходят, когда темно, и хотят меня забрать. — Куда забрать? Маша пожимает плечами: — Не знаю. Туда, где темно всегда. Для Маши тени — не оптическое явление. Это сущности с намерениями, угрожающие её безопасности. Её страх не иррационален. Он рационален внутри её системы восприятия мира. Мы не стали переубеждать Машу. Вместо этого мы придумали «защиту»: специальный фонарик-страж, который «отпугивает злых теней», и ритуал — сказать теням перед сном, что Маша под защитой и они не могут её трогать. Через две недели Маша спокойно засыпала одна. Мы не изменили её восприятие. Мы приняли его и работали внутри её картины мира. А со временем, по мере взросления, тени сами потеряли свою живость и власть.

Ребёнок видит не то, что есть. Он видит то, что значимо. То, что вызывает чувства. То, что живо. Его восприятие субъективно, фрагментарно, эмоционально насыщено, одухотворено. Это не искажение реальности. Это другая реальность — такая же валидная, как наша. Когда мы научимся видеть её, мы станем ближе к детям. И, возможно, вернём себе способность видеть мир живым.

Глава 2. Эмоциональная окраска реальности

Мир чувств вместо мира фактов

Семилетний Илья возвращается из школы. Мама спрашивает: «Как дела?» Илья роняет рюкзак на пол и мрачно отвечает: «Ужасно. Всё плохо. Хуже не бывает». Мама пугается: «Что случилось?!» — Васька не дал мне свою машинку поиграть на перемене. Мама вздыхает с облегчением: «Ну и что? Это же ерунда». Для мамы это действительно ерунда — маленький бытовой эпизод, не заслуживающий внимания. Для Ильи это катастрофа вселенского масштаба. Потому что в его картине мира событие оценивается не по объективной значимости, а по силе чувства, которое оно вызвало. Дети не живут в мире фактов. Они живут в мире эмоций. И эмоция — это не реакция на реальность. Эмоция и есть реальность. Взрослый спрашивает: «Что произошло?» и ждёт описания событий. Ребёнок слышит этот вопрос иначе: «Что ты почувствовал?» И отвечает соответственно. «Ужасно» — это не преувеличение. Это точное описание его внутреннего состояния в данный момент.

Как эмоции формируют картину мира

Пятилетняя Вика рисует детский сад. Огромное серое здание, крошечные окна, колючая ограда. В углу листа — маленькая фигурка девочки. — Тебе не нравится в садике? — спрашиваю. — Нет, нравится! — удивляется Вика. — Там весело. — А почему ты нарисовала его таким... мрачным? Вика задумывается: — Ну... когда мама уходит, там страшно. Большое и страшное. Вика нарисовала не детский сад как объект. Она нарисовала своё чувство расставания с мамой. Здание огромное, потому что страх огромен. Окна маленькие, потому что кажется, что выхода нет. Она сама крошечная, потому что чувствует себя беспомощной. Эмоция буквально меняет восприятие физических параметров объекта. Другой пример: восьмилетний Женя рисует свой класс после того, как получил пятёрку. Просторная светлая комната, большие окна, яркие краски, улыбающиеся дети. Через неделю Женя получает двойку. Я прошу его снова нарисовать класс. Тёмная комната, низкий потолок, хмурые лица, мрачные цвета. — Это же тот же класс, — замечаю. — Нет, — серьёзно отвечает Женя. — Это другой. И он прав. Для него это действительно разные места. Потому что в одном случае класс был местом триумфа, а в другом — местом стыда. Эмоциональная окраска полностью изменила реальность.

Страх, радость и удивление как фильтры восприятия

Страх сужает и искажает

Шестилетний Саша боится собак. Мы идём по парку, и метрах в пятидесяти появляется маленький пудель на поводке. — Там огромная собака! — кричит Саша и прячется за меня. — Она маленькая, — говорю я. — И далеко. И на поводке. — Нет, она огромная! И близко! И сейчас побежит сюда! Страх работает как увеличительное стекло. Объект угрозы становится больше, ближе, опаснее. Периферическое зрение сужается — ребёнок буквально не видит ничего, кроме источника страха. Пудель заполняет всё поле восприятия. Более того, страх заставляет видеть угрозу там, где её нет. Четырёхлетняя Маша боится темноты. Халат на вешалке превращается в монстра. Шум ветра — в шаги чужого. Тень от шторы — в протянутую руку. Это не фантазия в обычном смысле. Это реальное искажение восприятия под воздействием эмоции.

Радость расширяет и украшает

Пятилетний Коля получил в подарок велосипед. Он рассказывает о нём так, будто это космический корабль: — Он самый быстрый в мире! Я могу на нём доехать до облаков! У него такие колёса, что они светятся когда едешь! И руль волшебный! Велосипед обычный, детский, недорогой. Но радость преобразила его. Коля действительно видит его особенным, уникальным, наделённым невероятными свойствами. Радость работает как фильтр красоты. Мир становится ярче, больше, полнее возможностей. День рождения, поход в цирк, приезд бабушки — эти события окрашивают всё вокруг в волшебные цвета. Семилетняя Лиза влюбилась в одноклассника Артёма. Она рассказывает о нём: — У него самые красивые глаза, они как звёзды. И он самый умный, он всё-всё знает. И добрый, он всегда всем помогает. Артём — обычный мальчик. Но в восприятии Лизы, окрашенном радостью и восхищением, он превратился в принца из сказки.

Удивление останавливает время

Трёхлетний Петя впервые видит радугу. Он застывает, разинув рот, и минут пять просто смотрит молча. — Красиво? — спрашиваю. Он кивает, не отрывая взгляда. Потом тихо говорит: — Это мост. Для ангелов. Удивление обладает особой силой — оно останавливает привычное течение восприятия. В момент удивления ребёнок не анализирует, не сравнивает, не оценивает. Он просто присутствует перед чудом. Это состояние изумления создаёт особенно глубокие воспоминания. Взрослые люди помнят моменты детского удивления с невероятной яркостью: первый снег, первое море, первый полёт на самолёте. Удивление — это эмоциональный маркер, который говорит: здесь что-то важное, запомни это.

Проективная методика «Цветной мир»

В работе с детьми я часто использую модифицированный вариант цветового теста. Не классический Люшер, а более свободную форму, которую называю «Цветной мир». Я раскладываю перед ребёнком восемь карточек разных цветов: красный, синий, жёлтый, зелёный, фиолетовый, коричневый, чёрный, серый. Затем задаю вопросы и прошу выбрать цвет: — Какого цвета твой дом? — Какого цвета мама? — Какого цвета школа? — Какого цвета ты сам? — Какого цвета твоя мечта? — Какого цвета твой страх? Ответы редко соответствуют физической реальности. Мама не синяя, школа не серая, страх не чёрный в буквальном смысле. Но эмоционально — именно такие.

Случай Даши, 6 лет:

Дом — жёлтый («там тепло и вкусно пахнет») Мама — красная («она громкая») Папа — синий («он спокойный и сильный») Школа — серая («там скучно») Я сама — зелёная («как травка, живая») Мечта — розовая («как принцесса») Страх — чёрный («как темнота») Этот простой тест даёт невероятно много информации. Красная мама — возможно, напряжение, крики, тревога. Серая школа — отсутствие интереса, эмоциональная пустота. Зелёная сама — жизненная сила, которая сохраняется несмотря на трудности.

Случай Максима, 9 лет:

Дом — серый Мама — серая Папа — чёрный Школа — коричневая Я сам — чёрный Мечта — жёлтая (долго думал, неуверенно выбрал) Страх — красный Эта палитра говорит о депрессии, эмоциональной опустошённости, подавленном гневе (красный страх). Единственный проблеск — жёлтая мечта, но даже она выбрана неуверенно, как будто Максим не имеет права мечтать. Дальнейшая работа подтвердила: родители в разводе, мальчик живёт с депрессивной мамой, видится с отцом раз в месяц, в школе травля. Цвет не врёт. Цвет — это прямой путь к эмоциональному состоянию, минуя защиты и социальные маски.

Эмоциональная память

Восьмилетняя Ира говорит: — Я помню, как мне было два года. Мы жили в той квартире, и там была такая огромная кухня, и я сидела на полу, и мама пекла пирог, и пахло корицей, и мне было так хорошо. Я знаю, что автобиографическая память формируется позже. Ира не может помнить себя в два года с такой точностью. Но она помнит чувство. Ощущение безопасности, тепла, маминого присутствия, вкусного запаха. Это чувство потом «обросло» деталями — возможно, реальными (кухня, пирог), возможно, сконструированными. Но эмоциональное ядро воспоминания подлинно. Дети запоминают не факты. Они запоминают эмоции. И именно эмоции структурируют их память. Девятилетний Лёва вспоминает первый день в школе: — Там была такая злая учительница, она кричала на всех, и у неё были страшные глаза, и она наказала меня в первый же день. Я разговариваю с учительницей. Она мягкая, спокойная, говорит тихо. Лёву никто не наказывал. Что произошло? Лёва пришёл в школу в состоянии тревоги. Тревога исказила восприятие: обычная строгость показалась злобой, обычное замечание — наказанием. И это искажённое восприятие закрепилось в памяти как факт. Теперь, спустя три года, Лёва помнит злую учительницу. И переубедить его невозможно, потому что он действительно это пережил. Эмоциональная память сильнее фактической. Мы не помним, что было. Мы помним, что чувствовали.