За реку Смородину

Глава 1

Младший брат Родослава, Цветимир, ввалился в дом с охапкой пышных, увешанных гроздьями ягод, рябиновых ветвей в руках. Он был страшно запыхавшийся, но в то же время и довольный тоже страшно, гордый собой, что принёс так много, хотя и нужна была всего-то парочка. Довольство его было столь велико, что, прошествовав к брату, он даже не заметил, как уже суховатые ягоды посыпались вниз на старый деревяный пол и покатились куда какая. Любой на месте Родослава построжил бы младшего за лишнее, во вред, старание, но Родослав только вздохнул, да потрепал взлохмаченную тёмно-русую голову.

— Что, опять девки поймали и поиздевались? — вдруг нащупав на этой самой голове кое как заплетённую косичку, безо всякого удивления, ведь такое случалось уже не раз и не два, вопросил он у брата. Тот смотрел на него в ответ взглядом точно, как у наивного дитя, а не юноши, которому минувшей весной по первым цветам и почкам, исполнилось уже целых шестнадцать лет от роду.

Братья были одновременно и похожи и совершенно разные — оба голубоглазые, оба русые, но глаза у Родослава совсем светлые и прозрачные как вода, а волосы у Цветимира едва не каштановые. Родослав высокий, с крупными острыми чертами лица, с небольшим шрамом на нижней губе, мужественный, хоть и не носил бороды, а ходил слегка обросший. Веснушчатый Цветимир же ему еле как по плечо, худой, но ещё и какой-то по-детски припухлый, отчего очень похожий на не шибко красивую лохматую девочку.

— Почему сразу поиздевались? Они меня так зовут ласково, ты бы слышал… — с искренним непониманием отвечал он ему между делом, успевший отойти и заняться тем, что раскладывал рябину у порога, у покорёженных временем окон, и заодно поднимал те ягоды, что оказались на полу. Одну убрать он не успел — его опередила крохотная, но безумно юркая мышь, выскочившая словно из ниоткуда, сцапавшая и утащившая кругленькую красненькую добычу. Стоило умереть от старости их коту, как повадилась пакостница маленькая.

— И как?

— Деревце без листиков! — он расплылся в блаженной улыбке и даже слегка зарумянился.

— Дубина что ли?

Цветимир никак не отозвался, а только замолчал и весь как-то сразу поник как подсолнух, успевший едва-едва развернуться к солнцу, как оно сразу же затянулось тучами. Родославу стало жалко его, но утешать было худшим из того, что он умел, и потому вместо того, он попросту отвлёк его, позвав есть гостинцы, что сегодня привез его друг, вернувшийся в их село из стольного града — хороша жизнь торгаша, богата. И дружба с ним хороша, когда он добрый, а не зазнавшийся.

Дело было между осенью и зимой, вечером и ночью. Первые холода ещё не пришли, но темнело уже куда быстрее, чем тогда, когда в это время солнце ещё вовсю золотило землю под собою. Поев, Родослав вышел на крыльцо и обратил взор вдаль, где у горизонта оставалась совсем узкая полоска тёплого свету, на фоне которой виднелись низенькие, поросшие коричнево-зелёным мхом, крыши домов, и возвышалась одна — церкви. Они с братом жили чуть в отдалении ото всех остальных, на пригорке, так что отсюда было видно практически всё село. Люди разбредались спать, в окнах меркли блики только что затушенных свечей, и стояла бы полная тишь, если бы не тоскливо воющий у кого-то во дворе пёс и не отчего-то разволновавшееся вороньё. Голова Родослава была занята какими-то известными только одному ему думами, и потому голос Цветимира, что прозвучал у него за спиной, стал для него неожиданностью.

— Птичку жалко…

Не сразу поняв, о какой ещё птичке тот говорил, Родослав сперва недоуменно посмотрел на него, а после, увидев, что он глядел куда-то ему под ноги, разглядел на земле чёрного ворона, замертво свалившегося с неба. Птица трепыхалась где-то с полсекунды в отчаянной попытке распахнуть крылья с беззвучно разинутым клювом, прежде чем остолбенеть, растопырив скрюченные когтистые лапы. Родославу это очень не понравилось, и его брови сами собою нахмурились, свёдшись к переносице.

— Может можно спасти?..

— Нет. Померла. Иди внутрь, — с этими словами он сам затолкал Цветимира обратно домой и запер дверь. Они немного помолчали в какой-то странной тишине, как два заговорщика, страшащиеся чужого слуха, пока Цветимир не захотел выглянуть в окно, и Родослав не отдёрнул его. Он только-только приоткрыл рот, как тот опередил его, быстро произнеся вместо него, монотонно, как то ли скороговоркой, то ли заклинанием:

— У окна не сидеть, к тому, что снаружи происходит не прислушиваться, свечи не тушить, спать улечься пораньше. Хлеба кусок только маслицем помажу, доем и улягусь, можно?

Родослав ответил, что можно и, как только Цветимир доел, они разошлись по кроватям. Сытый, убаюканный тяжестью одеяла и тихим треском свечей, Цветимир заснул почти сразу, сладко и очень крепко.

Родославу же не спалось. Из головы всё не выходил мертвый ворон. Он лежал будто в ожидании не сна, а чего-то, чего сам не знал, теребя шнурок с символом бога, но не Христа, у себя на шее. Смирившись с тем, что ему не спится, Родослав повернулся посмотреть на Цветимира, и, увидев, что тот спал как в детстве, высунув наружу только кончик конопатого носа, на душе у него стало спокойнее. Когда матушка была жива, а Цветимир совсем крохотный, это она его так кутала, а он и привык.

Была глубокая-глубокая слепая чернильная ночь, когда звуки, донёсшиеся с улицы, вырвали Цветимира из какого-то дивного сна, где он плавал в тёплой летней речушке. Разлепив сонные глаза, он не спешил подниматься, а лежал пытающийся понять, что происходит, и размякший, как хлеб, ставший гадкой кашею, после того как упал в воду. Шум был будто где-то грызлись собаки, но прислушавшись, он осознал, что это были вовсе не они, либо же они, но целая собачья рать на вторую такую же. Сев на кровати, он вытаращился на тоже неспящего Родослава, который с топором в руках устремился на выход. Хоть и дурак, но даже он догадался, что топор взят был им явно не для того, чтобы посреди ночи пойти колоть дрова, а потом топить печку.

— Что там такое? — услышав его вопрос, Родослав остановился, развернулся, хотел было что-то сказать, но тут снаружи раздался какой-то совсем страшный нечеловеческий визг, будто свинью резали тупым ржавым ножом, но в сто крат хуже. А потом и человеческий крик… От услышанного Цветимира пробрала дрожь, а Родослав напряжённо стиснул челюсти.

— Укройся с головой, закрой уши и спи дальше, — младший брат послушался, а старший ушёл.

После этого Цветимиру, конечно же, едва ли удалось испытать даже подобие чего-то, что можно было бы назвать сном или хотя бы дрёмою. Он беспокойно проворочался в постели какое-то время, пока наконец не выдержал и не подскочил, вылупившись в темноту, где пустела родославова кровать. Была у него надежда на то, что жуткие звуки и брат с топором были одним из таких сновидений, которые с трудом было можно отличить от яви, но все же это была она, и вправду явь. Снаружи уже никто не выл, не ревел и не рычал, и, как ни странно, в тишине его страх разрастался ничуть не хуже.

Поднявшись, он прошлёпал босыми ногами по полу и вышел из дому, по пути душа страх, поселившийся у него где-то в животе и свернувшийся в нём кусачим аспидом. Он редко ослушивался старшего, но сидеть, терзая себя разными мыслями, ему было страшнее его ругани. Улица встретила его прорвавшимся сквозь ночь предрассветным сумраком и туманом, густым настолько, что, идя сквозь него, он ничего не видел и чувствовал, как незримая влага оседала на лице маленькими капельками. Он неуверенно, побоявшись сделать это слишком громко, позвал брата по имени, но тот не откликнулся. Впереди была лишь молочно-белая пелена тумана, не виднелось ничего дальше вытянутых вперед худеньких дрожащих рук, и Цветимир пошёл даже не наощупь, а просто вслепую.

Он шёл шаг за шагом по сырой холодной земле, как тут ощутил под ногами что-то тёплое и склизкое. Решив, что где-то здесь прошлась скотина после выпаса, он скорчился от отвращения, но лучше бы то было взаправду так. Туман чуть отступил, открыл обзор на пару саженей вперед, и Цветимир узрел вывалившиеся на землю внутренности и вылившуюся черную кровь из рассечённого брюха какой-то ужасной на вид тварины, распластавшейся перед ним.

Он не вскрикнул от испуга, но ему сделалось так худо, что ноги не удержали его, и он рухнул на землю, прямо в отвратительную зловонную слизь. Тут же попытался встать, но поскользнулся на растянувшейся сизой кишке. Упал на четвереньки, выставил вперёд руки, чтобы не ушибиться, но и те заскользили по кровавой мерзости. Он упал навзничь, весь вымазавшись в ней и оказавшись лицом к лицу прямо перед мордой с осклабленной пастью. На него глядели выпученные чёрные глаза из-под тени впалых костей, обтянутых тонкой сероватой кожей, что была покрыта неприятными буграми и гнильём. Туловище, руки и ноги у него были похожи на человеческие, но непомерно длинные, неправильные, кривые, тонкие, когтистые, а рот, но, вернее, пасть, огромна, кругла, как у кровососущего червя.

На мгновение Цветимир вновь понадеялся на то, что продолжал видеть сон, но надежда его разрушилась вместе с чудищем, что оказалось вовсе не падалью. Оно разинуло пасть так широко, что кроме неё на морде почти ничего не осталось, и дёрнулось в сторону замершего от ужаса мальчонки. Взревело, полное тупой животной ярости от того, что ранено, от того, что больно, от того, что сдыхает.

— Пошла вон! — тут оцепенение выпустило Цветимира из своих тисков, и он шарахнулся назад, неуклюже, но быстро перевернувшись и вдарив существу пяткой меж страшных гневных глазищ. Оно отшатнулось, но разозлилось ещё сильнее и, невзирая на вспоротое брюхо, резко кинулось на него, готовое вцепиться и вгрызться. Так бы и стало, но вдруг за спиной у чудовища из тумана вырисовался силуэт, замахнулся на него топором и одним махом, с такой же лёгкостью, что и полено бы, разрубил ему голову вдоль от самой макушки до середины — до впалого, как у голого черепа, носа.

— Цел? — спросил Родослав. Цветимир не мог ему ответить и только глазел на него, подавившийся непроизнесенным «да». Тот подхватил его, вытянул из грязи, потрохов и крови, помог подняться и встать. Он был весь в крови жуткой твари и отплёвывался от неё, горькой, противной, попавшей даже в рот.

— Чего вышел, совсем дурной?! — в голосе Родослава послышалась злость, когда он увидел это.

Туман полностью сошёл на нет, и в свете взошедшего солнца показалось всё село, уваленное как лес буреломом, увы, не только тушами ещё таких же убитых тварей, но и телами людей, да в таком виде, что юноше сделалось ещё хужее, чем когда его чуть не разорвали. Заметив, как тот побледнел, а глаза у него закатились не за тем, чтобы полюбоваться небом, Родослав взял его за плечи, встряхнул, грубо окрикнул и отпустил только тогда, когда взор его синих глаз прояснился.

— К-кто это?.. — заикнувшись, Цветимир вяло приподнял руку и вытянутым перстом указал в сторону того, что только что хотело убить его. Что полуживое, что мёртвое, выглядело оно одинаково ужасающе, и только разрубленная надвое голова с вытекшим наружу содержимым обещала безопасность нахождения близ с ним.

— Не знаем, не успели спросить, — к ним подошёл рыжий кудрявый парень, Евстигней, тот самый друг Родослава, что вчера захаживал к нему, пока Цветимир таскался с рябиной. Он был одет до нелепого небедно по сравнению со всеми остальными — алая рубаха, сапоги вместо лаптей — длинноволос, но безбород, и высок как каланча. В руках у него были вилы, что, судя по стекающей с них чёрной крови, не остались в эту ночь без дела.

— Отродье навье, — уверенно, без тени сомнения, сказал Родослав, смерив друга строгим взглядом, а брата взволнованным, отметив, что при этом слове он стал не только испуганного виду, а теперь и удивлённого, желавшего не верить, что это правда.

— Да какое навье отродье, Господи! — сморщился Евстигней и махнул на него рукой, — Тут такая беда, а ты всё со своими сказками! Их интересно слушать мирно мёд попивая, а не когда столько людей полегло!

— Зови бесом, коль угодно, — Родослав отозвался спокойным голосом, но с видом рыси, сузившей хищные глаза и прижавшей уши к голове.

На груди у него и Цветимира поблёскивал чернённый временем и ноской символ Рода, а у Евстигнея крест с распятием. Они никогда не ссорились, разность свою обращая в шутку, но в этот раз она обернулась стыдливым молчанием, когда Евстигней хотел ответить ему что-то недоброе, но его перебил донёсшийся женский и детский плач, да такой пронзительный и отчаянный, что прошёлся по их душам острее любого ножа по телу. Они замерли, прислушавшись к тому, как женщина горько рыдала, а маленький мальчик кричал мёртвому отцу скорее вставать. Евстигней молча коснулся плеча Родослава, а Родослав также молча кивнул ему. Они поняли друг друга без слов и стало неважно — Христос или Род, церковь или капище.

— Как, еще раз, ты говорил, у вас зовётся эта ночь?

— Велесова.

Глава 2

Успокоив Цветимира и отведя его домой, Родослав отправился помогать другим разгребать последствия прошедшей ночи. Вместе с Евстигнеем, взявшись один за передние лапищи, а второй за задние, они тащили мёртвое навье отродье в кучу к остальным, куда их сваливали, дабы сжечь, когда до Родослава донеслись чужие речи о нём и его брате:

— Тварюги к ним к единственным в дом не влезли, видать они, два поганца, и накликали!

— Да так и есть, я вечером как с рыбалки возвращался, видел, как мелкий, блаженный этот, возится, что-то делает, и старшой ему что-то говаривает. Я сразу подумал, обряд какой языческий, и вот, прав оказался!

— Прав-прав, Антипка! Я сколько говорил, надо было гнать их отсюда давным-давно. Да даже не их, а их матьку с батьком ещё, тоже ведь такие же были, царствия им небесного не пожелаешь…

От злости у Родослава сузились зрачки, проступила венка на виске, и он стал абсолютно дикого вида, но смолчал. Не будь у него за спиной брата, которому нужен защитник, он бы безо всяких раздумий пошёл бы в драку, но он у него был. Зато не смолчал за него Евстигней, что не выпуская отродьевых лап из рук, повернулся в сторону двух злоязычных мужиков и крикнул им:

— У вас дела нет, мужичье? Смотрите сколько гадин ещё валяется, смердеть уже начинают. Жёнам вашим да дочкам с сыновьями малыми что ли растаскивать их?

Те посмотрели на него, опустили глаза, почесали затылки и в самом деле пошли, подхватили нежить и поволокли её. Родослав же только покачал головой.

— Шёл бы лучше к своей Златке, а я сам со всем разберусь. Наверняка сидит перепуганная после случившегося.

В ответ Евстигней издал лёгкий смешок, не то неловкий за себя, не то гордый за свою любимую:

— Да это она меня успокаивала, когда всё это только началось, и она сама у меня на глазах чудищу косой жнецкой голову стриганула. Эта дрянь залезла в амбар, поползла к нам по стене как паук на мух, я остолбенел, дурак, а она как схвати косу, что у угла стояла, да как замахнись… Башка у, как ты его назвал, отродья навьего, полетела черти только знают куда.

Не прекращая разговора, они донесли тушу до нужного места, качнули как мешок, полный барахла, и швырнули к остальным. Евстигней тут же принялся вытирать руки о штанины, а Родослав как стоял, так и остался стоять, не брезгуя кровью на своих руках, а с настороженным интересом разглядывая её. Чёрная, как и рассказывал ему отец когда-то…

— Что вы позабыли в амбаре ночью? — отвлёкшись от крови, спросил он, вернувшись вниманием к другу.

— Да ну, что ты за вопросы-то такие спрашиваешь…

— Ложа брачного дома нету?

— А, не вопросы спрашиваешь, а шуточки шутишь. Дошутишься и будешь отродий сам таскать.

— Да уж всех оттаскали.

За шуточной перебранкой они не сразу заметили, как их обступили люди, подтянувшиеся кто откуда — в основном мужики, но были и бабы, и даже пара старух со стариками. Умолкнув, Родослав и Евстигней замерли, напряглись. До Евстигнея народу не было никакого дела — все злые взоры были направлены в сторону язычника, а не христианина. Из толпы вышел высокий седобородый поп в черных одеждах, остановился напротив Родослава и прорезал окруживший его гомон недовольных голосов своим:

— Не поведаешь ли нам, Родослав, что за тёмный ритуал вы ночью с братом проводили, что после него сила нечистая пришла?

Родослав не хотел отвечать, но был вынужден и потому заговорил никак иначе, как цедя сквозь зубы:

— Защитный. Не пришла она в наш дом потому что мы от неё защитились, а не призвали потому что. Были бы у всех ветви рябины у окон и порога, и горели свечи, то никого бы не подрали, а только поскреблись бы в двери да позавывали.

— Исповедуешь нам свою бесовскую веру, Родослав? Не много ли берёшь на себя, окаянный?!

— На кой я тогда вышел вместе с остальными чудищ рубить, раз считаешь, что мы с братом навлекли?

Поп помолчал, подумал о чем-то, но взгляд его так и остался колюч. Он смотрел Родославу прямо в глаза, а Родослав ему, хмуро, исподлобья. У них с Цветимиром у обоих были голубые глаза, но если у Цветимира ясные, как синее небо, то у Родослава холодные, и для одних этот холод был лесною прохладою в летний зной, а для других — тем, от которого в зиму коченеешь, съёживаешься и забываешь, как дышать без боли в груди.

— А может дело говорит он?.. — неуверенно послышалось из толпы, прежде чем раздалась звонкая затрещина, прилетевшая старику от его старухи за то, что усомнился.

Так ничего и не сказав в ответ, поп сложил два перста, перекрестился и ушёл, не проронив ни слова, и потихоньку, следом за ним, стал расходиться и народ. Только какой-то хиленький мужичонка развернулся и плюнул Родославу под ноги. Тут-то терпение Родослава затрещало по швам, и он, сжав кулаки до белых пальцев, лишь только дёрнулся к нему, как тот, завидев это, тут же удрал, быстро-быстро, как спугнутый заяц.

— Хочешь, догоню его и закину за шиворот глаз отродьин? Вон вытек как раз… — поинтересовался Евстигней с заботой, но Родославу было не до подобного баловства.

— Не хочу.

— А я закину, — говорил он это уже держа в руке мертвецкий глаз, достанный из кучи сваленных трупов, будто только что, весь морщась, не вытирал эту самую руку от крови. Слово Евстигней сдержал, вот только догонять не стал, а кинул прямо так, оттуда, где был, но зато угодил мужику точно в лысеющий затылок. Тот отбежал уже далеко, потому не понял, откуда могло такое прилететь и аж подпрыгнул со страху.

— Не зря в одно время из лука любил пострелять, скажи, а? — он широко и радостно улыбнулся, довольный своей местью за друга, но увидев его реакцию, вновь посерьёзнел.

Родослав и Цветимир всегда были изгоями в их селе, то же было и с их родителями, но ещё никогда вот так в открытую никто против них не стоял. Сперва, при родителях, люди побаивались его отца, высокого сильного и сурового, как настоящий воин. Потом, когда того не стало, сторонились они уже Родослава, пускай и молодого, но уже полную копию своего отца. Раньше он спрашивал у него, отчего они живут здесь, среди христиан, а тот лишь отвечал ему, что это место важное для их семьи. И так уже второе поколение расплачивалось за эту важность тем, что относились к ним как к чумным, но хуже всего было Цветимиру — не только язычник, но еще и блаженный, светлый, добрый и странный, весь не от мира сего и от природы наивный, дурачок. После случившегося разговора с попом и озлобленной толпы вокруг, Родослав беспокоился только о нём, а о себе нисколько.

— Пойду я, Еня… — он уже побрёл в сторону их с братом дома, но друг остановил его, тронув сзади за плечо.

— Я похожу послушаю, что в селе говорят, а вечером зайду расскажу. Слухи ходят, что чертовщина эта произошла не только у нас, а вообще везде, но хочу удостовериться получше. Если правда, то…

— Будут войско собирать?

— Да.

Глава 3

Поговорив ещё немного с Евстигнеем, Родослав пошёл домой к брату, но не обнаружил его там. Цветимир же отправился к речке, отстирывать свою рубаху от крови, в которой он весь перепачкался с утра, когда встретился лицом к лицу с чудищем. Здесь всегда было тихо, шуршали камыши, квакали лягушки, летали разноцветные стрекозы, да поигрывала рыба, блестя чешуей на солнце за миг до того как плюхнуться обратно, но теперь всего этого не было. Рыбы плавали кверху брюхами, а тишина ощущалась не единением с природой, а затишьем пред бурею. Но деваться было некуда, и с тяжким вздохом Цветимир сел на берегу у самой воды и принялся за стирку. Засохшая кровь на белой ткани уже успела стать цвета старой ржавчины и окрасила воду в точно такой же.

Сзади послышались шаги, зашелестела листва. Цветимир чуть привстал на коленях и обернулся. Это был сельский молодняк примерно одного с ним возрасту. Двое юношей и одна девица вместе с ними, к слову, та, что на пару с подружкой вчера и наплели ему кос забавы ради, пообзывали и отпустили восвояси. А юноши эти как-то раз ему нос разбили, да так, что с тех пор он так у него и остался каким-то странно вздернутым, а не прямым, с каким уродился, ибо били из-под низу. Несмотря на всё это, Цветимир всё равно улыбнулся им и радостно поприветствовал, махнув рукой.

— Вы на рыбок заснувших не смотрите, вам если что постирать или самим искупаться, то водичка сгодится!

Девушка хихикнула, спрятав гаденький смешок в кулачок, а один из юношей поглядел на мертвых рыб, на Цветимира, да покрутил пальцем у виска.

— Заснувших? Совсем малоумный что ли? — вопросил второй.

— Да он нисколько не умный, позабыл?

Они втроем подошли к нему, но не сели рядом, оставшись стоять, отчего Цветимиру стало как-то неуютно быть в их тени и глядеть на них снизу вверх. Заинтересовавшись окровавленной рубахой, что пока всё никак не хотела отстирываться, юноша выхватил её из рук Цветимира и вдруг бросил мокрую на грязную землю.

— Вы поглядите, наш «нисколько не умный» обделался! Рубаха вся коричневая, в дерьме!

Внутри Цветимира все съёжилось от обиды. Он никогда не умел дать отпора обидчикам так, чтобы отвадить их от себя, а только распалял их ещё сильнее. Так вышло и сейчас, когда он, вместо того чтобы погнать их, стал им объясняться:

— Не обделался я, кровь это! Брат чудище топором ударил и на меня брызнуло! — вновь взяв рубашку, он стал стирать её теперь не только от крови, но ещё и от грязи и травы, что нацеплялась на неё.

— Не видали мы, чтобы твой брат какое-то чудище топором рубил! Со страху ты обделался и нам зубы заговариваешь! Надо тебя не только за позор за уши оттаскать, но ещё и за враньё!

— Искупать его надо сначала, мальчики. Чего вы будете об гадкого этого руки свои марать? Вам меня ещё потом тискать.

Больше этим двум слышать ничего и не надо было. Попёрли на Цветимира, а Цветимир, подскочив, заметался вокруг взглядом, не зная куда ему бежать — впереди узкая тропинка, которую ему преградили, а позади река…

— Что же я вам сделал?.. — с заблестевшими от слез глазами тщетно вопросил он. Как бы он не пытался вывернуться, как бы не пихался, те подняли его, как ничего не весящего и кинули в воду, так далеко, что, не почувствовав илистого дна, Цветимир отчаянно забултыхался, плавать умея лишь едва ли.

Троица на берегу заливисто хохотала, пока Цветимир, захлёбываясь пытался хоть как-то удержаться на плаву и искал какую-нибудь корягу, чтобы ухватиться за неё. Такая нашлась, и он тут же вцепился в неё, высунул голову из-под воды, закашлял и задышал, часто-часто, как пёс в жару с открытой пастью.

— Покупайся, а как надоест, выходи, мы тебя тут подождём! На вот тебе пока камушек, поиграйся! — подняв с берегу большой плоский булыжник, один замахнулся им и швырнул прямо в Цветимира, но промахнулся, и тот булькнул под воду где-то рядом с ним, зажмурившимся в ожидании боли.

— Уйдите от меня! Что я вам сделал?! — хрипло вскрикнул он, то ли от того, что наглотался воды, то ли от того, что подкрадывающийся плач стиснул ему глотку.

— Рот закрой! Дай-ка я кину, какой-то ты кривой, Андрюха, — тот, что не Андрюха, уже наклонился за новым камнем, когда за их спинами возникла евстигнеева жена и стала хлестать всех троих стянутым с головы платком, не став разбираться, где девка, а где парень. Ей даже не пришлось ничего говорить, как те тут же убежали, кто-то грязно ругнувшись, а кто-то взвизгнув, как порося, и второпях потеряв лапоть.

— Сучата, какой раз уже прихожу, а они тут втроём похабщиной занимаются… — заворчала она себе под нос, как тут заметила Цветимира в реке, и глаза от удивления у неё стали прямо как у совушки, — Цветик, это они тебя туда что ли?

Не сдержавшись, Цветимир не крикнул в ответ, а взял и разрыдался. Весь мокрый, с налипшими на волосы водорослями — он выглядел как котёнок, которого не дотопили. Злата зашла в воду по колено, приподняв расшитый цветочным узором подол. Она думала, что сможет дотянуться и подать бедолаге руку, но не смогла — слишком далеко было.